Сборник незадач

Если к сессиям Асахи относился, как к контрольным работам в школе, то есть будь что будет, то у Йошинори на этот счет было совершенно другое мнение. Приближающаяся сессия давила на него не хуже школьных экзаменов в свое время, а ведь была уже не первой в его жизни. Поскольку он в самом деле стал самым слабым в группе и успеху его никто позавидовать не мог, решил поднапрячься и выложиться в этом учебном году по полной, чтобы вернуть и былой авторитет среди одногруппников, и уважение к самому себе. Как говорится, из грязи в князи. Для Йошинори обернулось таким важным вновь войти в колею и весь учебный процесс, что свободное время в основном использовалось для учебы, а уже меньше — для Асахи, который немедля увидел эту перемену в парне, но не возражал, потому что учеба для них явно означала разное. Старший стал засиживаться допоздна, равно как и в прошлом году, а из-за того, что времени побыть вместе иногда не хватало, Асахи просто желал доброй ночи и целовал в щеку, на что получал пусть и усталый, но нежный взгляд. Но скоро Йошинори начал загоняться, борясь с этой липкой мыслью о том, что сессию он завалит. Точно такое же ощущение, как два года назад в одиннадцатом классе. Снова въедливый, жесткий голос отца в голове: «Хрен ты чего добьешься, понял?» и обреченность на полный провал. Оптимизму уже нет места, и думать позитивно парень не в силах, да и больше не пытается. Краснющие глаза и днем и ночью, апатичное состояние Йошинори вскоре насторожило и Асахи. Однако он понимал, что на носу у старшего просто сессия, которую ему хочется сдать хорошо и без промахов, поэтому заключив, что после нее Канемото уж конечно позволит себе отдохнуть, парень об этом не упоминал. Наконец, сессия осталась позади. Йошинори сдал ее, но с горем пополам, потому что нагонять ему нужно было много, а учеба отчего-то не давалась даже тогда, когда ей он отводил чуть ли не каждую минуту своей жизни. Его не отправили на пересдачу, хотя все шло именно к этому, но своими успехами Канемото остался менее чем доволен. А если точнее, то настолько расстроился, что, приехав домой на Новый год и отмечая праздник с родителями, был хмурее самой хмурой тучи и молчаливее отца. Решил ли он после сессии отдохнуть? Очевидно, что об этом ни разу и не задумался. Продолжил пахать и медленно губить себя. — Э-эй, — тихо позвал Асахи, пока Йошинори опять сидел за письменным столом и производил вычисления, сверля взглядом стену и грызя карандаш, — ну сдалось тебе это все? Поспи сегодня нормально, а не три часа. Нервно отбросив карандаш и с грохотом стула отодвинувшись от стола, тот начал сверлить взглядом младшего. — Хватит мне это повторять, — угрожающим тоном ответил он. Асахи никогда не видел гнева его отца, но любой, кто хоть единожды лицезрел, сказал бы, что в ту минуту тон Йошинори был в поразительной точности, как у него. И невзначай парень сам это понял, когда отвернулся от замолкнувшего Хамады. Что-то стремительно рушилось и в нем, и… в отношениях с Асахи. *** Январский мороз щипал щеки до того момента, как трое парней не спустились в подземный переход. Сновали туда-сюда люди, не обращая друг на друга внимания, кто-то играл на гитаре мерзлыми руками знакомые песни, но все это не мешало Асахи взволнованно спросить: — Думаете, мне стоит вмешаться? Джихун с Джункю выслушали всю историю о Йошинори не веря своим ушам, поскольку в школе до такой степени тот никогда не доходил. Да ведь любил же сачковать и бездельничать, курить с одноклассниками, прячась от работников школы, а теперь его и не узнать. — Да, — ответил Джункю, — ты сможешь достучаться до этого пустоголового. Формулы все мозги ему там выжрали? Это же надо так забить на все и видеть смысл жизнь только в своей чертовой математике. — Согласен, это надо исправлять, но он до последнего не признает, что ведет себя ненормально, — сказал Джихун. — Держи нас в курсах, Сахи. Вряд ли он послушается нас больше, чем тебя, так что втолкуй ему, ладно? Что-то не нравится мне то, как он изменился. Новые тревоги начали терзать Асахи. Где-то в маленькой комнате общежития с потертой скрипящей дверью и облезлыми стенами сидел наидрагоценнейший для него человек, который подарил ему столько счастья, столько радости, освещал для него любой, даже самый трудный день и всегда приходил на помощь, потому что по-другому не умел. Сидел и тускнел с каждым днем, окончательно запутавшись во всем. Кажется, он катился в бездну, падал на дно, зарывал себя в яму из-за того, что, как это ни иронично, пытался оттуда себя и вытянуть. Отчаянно хотел вновь выбиться в люди и быть значимым человеком, которого хвалят и ставят в пример преподаватели, которому завидуют одногруппники, ведь ему все дается легко. Но теперь ему настолько тяжело, что он достает балисонг и откатывает рукав толстовки вверх. Все вопросы, расспросы и допросы Йошинори без зазрения совести игнорировал, оставляя Асахи и дальше в полном непонимании. Любые попытки образумить старшего плодов не давали. В очередной раз Асахи решил попытать удачу. Он сел на кровать Йошинори, рядом с которой находился письменный стол, где который вечер подряд проводил старший, и вкрадчиво начал: — Прости, пожалуйста, что отвлекаю, — но никакой реакции не получил. — Я хотел поговорить. Нет, не так. Нам надо поговорить. Хотя бы пять минут удели, потом дорешаешь. Канемото с долей злости взглянул на Асахи и кивнул головой. — Это насчет тебя… — Не продолжай, — перебил Йошинори, — мне не до этого. Коротким получался разговор. Но Асахи действительно не продолжил, опасаясь, что лишь сильнее надавит на Йошинори и усугубит ситуацию. Он отложил разговор, но не отказался от идеи разобраться, что же на самом деле происходит с его парнем. *** Ничего не радует. Не разучился ли он испытывать эмоции? В какой это момент произошло, он не знает. Вроде бы начал просто-напросто стараться и прилагать чуть больше усилий, а теперь перед окружающими людьми предстает совершенно другим человеком. Нет, не совершенно! — хочется верить. Однако Йошинори кажется, что старается он недостаточно. Он недостаточно хорош, недостаточно умен, не дотягивает до уровня одногруппников и чувствует себя таким бестолковым среди них, что всякий раз хочется покончить с этим раз и навсегда. Не слинять с пары, нет, а просто лечь и забыться беспробудным сном, как в коме. Балисонг опять стал верным товарищем, и Йошинори умело прячет его от лишних глаз, от глаз ничего не подозревающего Асахи, который во сне бормочет что-то неясное, где мелькает имя старшего. И тем не менее ничто не вызывает в Йошинори желание пойти и прилечь к нему, обнять и погладить по волосам. Канемото стал часто где-то пропадать. Тем временем его вид приводил младшего в ужас, потому что с каждым часом Йошинори чах, как в засуху цветок. Хамада всеми фибрами души хотел поговорить с ним, помочь, чем мог бы, но каждый ледяной взгляд другого отталкивал и причинял боль. Речи о поцелуях и быть не могло. Иногда, засыпая, Асахи видел за столом Йошинори, снова склонившегося над тетрадями, снова что-то лихорадочно писавшего, а иногда видел его до полуобморочного состояния изможденным и плетущимся к кровати после того, как откуда-то пришел. Терпеть это стало невыносимо. Слез у Асахи не было только потому, что больше в нем было паники и тревоги за добрейшего человека, которого он только знал. Асахи сам по себе до паранойи недоверчивый, да и сам знает, что может с этим перегнать, но в связи с ситуацией доверие к Йошинори угасало так стремительно, что однажды он просто не смог промолчать. В этот день метель была особенно сильной. Замело улицы, заледенели провода, что вызвало некоторые перебои электричества. Младший почти спокойно дочитывал книгу, заданную преподавателем, и пытался не думать о том, что Йошинори опять нет. Где он мотается, Асахи был без понятия. Видеть холодного и абсолютно чужого Канемото отнюдь не хотелось, но этого избежать не удалось. Комната отомкнулась ключом, и внутрь зашел Йошинори с пивом в руке. Он вел себя так, словно Асахи вообще там не было, и даже не посмотрел в его сторону, однако Асахи заставил обратить на себя внимание. Парень прочистил горло и облокотился о стену, сложив на груди руки. — Ты ходишь куда-то или к кому-то? Вопрос остался без ответа. Канемото хотел пройти к кровати, но Хамада встал у него на пути. — Дай пройти, — надтреснутым голосом потребовал Йошинори. — Тебе так трудно ответить? — Сказал же: дай пройти, — еще более грозно повторил тот. В этот раз Асахи ничего не стоило выдержать его тяжелый взгляд, поскольку он нашел в себе силы продолжить то, что начал. Но этим он только спровоцировал старшего на крик: — Да съеби ты наконец и дай мне пройти! Его глаза метали искры, но не те, что раньше видел Асахи, глядя в ясные, светлые глаза. Он осторожно потянулся за бутылкой, чтобы ее забрать, но Йошинори только отбросил его руку и с презрением кинул: — Прекрати меня выводить. — Ответь, где ты был, умоляю, — с дрожью в голосе проговорил Асахи. — В библиотеке. Потом выгнали из-за пива. Вопросов больше нет? — Йоши, — едва слышно произнес младший, делая шаг вперед, — Йоши, тебе же необязательно врать. Помнишь, я говорил, что в первую очередь я тебе друг и всегда… — Помню! — раздраженно бросил тот. — Не вру я тебе, был в библиотеке! Один. С несколько секунд они смотрели друг на друга молча и не могли прочитать взгляды. Асахи — потому что не узнавал Йошинори, а Йошинори — потому что кроме агрессии чувствовал и различал мало что. — Не делай вид, что все нормально, — в конце концов произнес Хамада. — Ой, блять… — закатил глаза Канемото со вздохом. — Опять ходи да оправдывайся тебе! Сука, как же надоело! Йошинори не мог держать себя в руках, но говорила за него совсем не ненависть к Асахи. Он был выжат учебой, и больше ничего и никто не был виной его состоянию. Асахи без слов пропустил парня, проследив взглядом, как он, недоверчиво зыркнув на него, подошел к столу и положил несколько сборников. — Разве тебе совсем нечего сказать? Асахи упорно отмахивался от мысли, что Йошинори хотел бы расстаться. И, пусть он увидел, куда съехали их отношения, все равно верил, что все еще можно вернуть, разрешить, справиться с этими трудностями. Но следующие действия старшего эту тухленькую веру разнесли в пух и прах. Йошинори развернулся и вдруг схватил младшего за воротник, припечатывая к стене. В гневе его хватка становится железной, это даже Джихун помнит, и Асахи при всем своем отчаянном желании вырваться просто не смог бы этого сделать. Тем более он и не собирался, он хотел образумить Йошинори без криков, ругани, оскорблений — мирным путем. — Что я тебе должен сказать? — рявкнул Канемото. — Ты почти два месяца такой, — какой — Асахи договаривать не стал, — спишь ты хреново, со мной не разговариваешь, только ебешься с этой учебой каждый день и ходишь хуй пойми куда! — Звучит, как доебы от ревнивой женушки, — фыркнул парень в сторону. — Каждый божий день одно и то же! Ты хоть новенькое что-нибудь придумай, а! — Да почему ты, блять, меня не слушаешь? — крикнул Асахи, взорвавшись обидой на старшего и ударив обеими руками по его груди. Когда Асахи увидел, какой яростью были наполнены глаза Йошинори, как он дышал ею и был полностью в ее власти, невольно обомлел. Последний раз он видел его таким в школе, еще когда назревала драка с Джихуном. Но в этот раз он был еще злее, был бесчувственным по отношению к Асахи, глупо верившему в хороший исход событий. Канемото, все еще держа его за воротник, молниеносно занес над Асахи кулак. На его лбу уже проступила вена, и никто ни за что бы не поверил, будто однажды этот парень был самым светлым и теплым лучиком солнца. Асахи хотел бы жмуриться от этого метафорического сравнения, нежели от страха быть им ударенным. Он сделал барьер из рук, впившись в стену до боли в лопатках, и приготовился почувствовать, как все будет рушиться в их отношениях. Но дальше этого не зашло. Он не размыкал глаз, не опускал рук, стоял в том же положении и напряженно ждал того, что же будет дальше. Затем его отпустили, послышались торопливые шаги и хлопнула скрипучая дверь комнаты. *** Йошинори ворвался в случайную комнату на том же этаже. Благо сосед парня, которого он увидел, был в отлучке, а потому Йошинори спросил, можно ли здесь переночевать, и получил разрешение. Предлогом назвал сырость на стенах и боязнь из-за этого заболеть. Он испугался не меньше Асахи. Испугался, что хватило совести так нагло отвечать ему, что накричал и не обратил внимание на его умоляющий, пусть и твердый тон и что едва не ударил самого значимого человека в своей жизни. Но ведь еще в тот момент, когда Йошинори ребенком узнал, каков его отец, дал себе клятву ни за что ни про что не стать его копией. Вот почему, лежа на боку в чужой кровати и глядя в стену, пока снаружи завывала пурга, Йошинори винил себя за то, что не смог совладать с агрессией. И нужно ведь было сорваться именно на Асахи. А если что-то с ним произойдет по его вине, он ведь себе этого не простит. Никто ему, наверное, не простит.  Последние два месяца он не чувствовал ничего помимо злости и угнетения. Он стремился стать одним из лучших в группе, если не на всем факультете, но желаемого достигнуть не мог. Мучился вопросом, в чем же дело, в чем проблема, считал, что необходимо еще поднажать, еще больше взвалить на себя работы. И ни к чему это не привело. С ним пытались говорить Джихун и Джункю, пытался достучаться Асахи, но он их не слышал. Раздраженно и вымученно отвечал, что все под контролем и нечего лезть в его дела, сам разберется, он лучше знает, что хорошо, что плохо. Это было самое огромное заблуждение, самое ошибочное утверждение, самая глупая ошибка в его жизни. Останется ли с ним Асахи? После того, что Йошинори лишь чудом вынудил себя разжать кулак и отпустить парня, он, Йошинори, уже вовсе на это не надеялся.