Сборник незадач

Недавняя ссора потрясла до глубины души самого Йошинори. Он провел ночь в чужой комнате в тягостных раздумьях, которые не прошли даром. Ссора оказалась толчком к осознанию: что-то все-таки идет не так. Вычисления, расчеты, структурирование и анализ — все это любил парень на первом курсе, даже когда начали возникать некоторые сложности с пониманием. Теперь совсем наоборот, он терпеть не может этим заниматься, видеть сплошь исписанные тетради размера А4 длинными выражениями, которые либо сводились к какому-то ответу, но неправильному, либо оставались нерешенными. Его физически мутило, чуть только на это натыкался взгляд. Голова не соображала даже над легчайшим примером, хотя в ней, когда закрывались глаза, роилось ужасное количество цифр, букв, графиков. Одна чертова математика, причем разных видов. Физики и то меньше, и с ней Йошинори не так трудно. Когда выяснилось, что соседа того парня, у которого ночевал Канемото, не будет и следующий день, Йошинори спросил разрешения остаться еще на ночь. Так повторилось три дня, в течение которых он ни разу не увидел Асахи. Асахи избегал его, и вполне осознанно. Он думал, что старший опять пропал в «библиотеке», и не догадывался, что все это время жил с ним на одном этаже. Только Асахи вправду стал остерегаться, как бы Йошинори вновь не заявился в комнату с бутылкой пива и не начал ругаться. Лишний раз Хамада старался не попадаться ему на глаза, пускай иногда вдалеке рыжая макушка и мелькала где-то в толпе в конце коридора. Йошинори знал, что ему нужно было сделать. Он ясно испытывал нещадящую вину за все, что сотворил с их с Асахи отношениями. И это дало знак, что он не стал хладнокровным, не растратил свою доброту, что до сих пор может переживать что-то кроме ярости. Вечером одного морозного дня он на негнущихся ногах подошел к двери их комнаты, которая некогда была уютной из-за царившей там идиллии. Перед выходом он выпил успокоительного, ибо потрепанные нервы давали о себе знать самым неприятным образом. Стучать он не стал: подумал, что Асахи примет это за издевку. Хамада услышал, как открылась дверь, и нарочно не повернулся, а только сосредоточил взгляд на своем занятии, словно ничего другого не слышал и не видел. Тихо выдохнув, Йошинори придвинул свое кресло к столу, но подальше от Асахи, чтобы не вспугнуть, преждевременно не вызвать отвращения. — Я ночевал в общежитии. У какого-то парня. Имени, кажется, не помню, — почему он начал именно с этого, знало только его сердце, к которому он решил прислушаться, которому решил довериться и следовать дальше. — Все эти дни я думал… хвала небесам, не об учебе… о том, что сделал, что наговорил, как себя вел. И о нас. Словами делу не поможешь, сам знаю, но я прошу у тебя прощения за все, что сказал и сделал за эти два месяца. Звучит сухо, но я… — голос дрогнул и сорвался в какое-то отчаяние. — Что я наделал… Прости меня, Асахи. Последние слова прозвучали неестественно громко, хотя сказаны были тихо. Повязла тишина, но ненадолго. В конечном итоге Асахи отложил ручку, взглянул на Йошинори и, на свое удивление, отметил, как свежо тот выглядел: ясные, хотя и грустные глаза, лицо не осунувшееся. Три прошедших дня пошли явно на пользу. — Я не хочу расставаться, — торопливо добавил старший, — но если хочешь ты, тогда… — И я не хочу, — произнес Асахи. Канемото еще не мог понять, ослышался или что, когда Хамада пододвинулся к нему, переместив стул, и мягко обнял за шею. Йошинори понадобилось мощное самообладание, чтобы сдержать рвавшиеся наружу слезы. В руках младшего он расслабился, почувствовав себя в правильном месте с правильным человеком. И сердце твердило ему, что поступал он тоже правильно. — Блять, как же я тебя люблю… — прошептал Йошинори, чего было почти не слышно из-за сдавленности его голоса и попыток прогнать слезы. — Прости меня. Больше он не смог ничего сказать, лишь прильнув ближе к Асахи, надеясь, что он не передумает, не оттолкнет. — Все хорошо, — сказал Асахи и не понял, как за минуту отмел все, что думал по поводу их ссоры и поведения старшего, но и дальше на него обижаться, не ведая, что таила его душа, он не стал. После двух месяцев какого-то странного застоя в отношениях было непривычно даже искренне обниматься. Для Асахи было удивительным то, что всего-то за три дня у Йошинори снова произошла перемена, и он надеялся, что перемена к лучшему. Тот миг, когда Йошинори готов был дать гневу волю и совершить непоправимое, сильно ударил по самому Йошинори, но помог взглянуть на вещи трезво и увидеть, что происходило на самом деле, пока он ничего не замечал. Неужели необходимо было, чтобы он докатился до такого? Канемото хотел бы, чтобы осенение пришло к нему многим раньше, но времени назад не отмотать, а Асахи уже его простил. Асахи уверял себя, что не поступил опрометчиво, так скоро простив Йошинори. Тем не менее «мстить» старшему он бы категорически отказался, потому что все еще влюблен и потому что в какой-то момент заразился от него оптимизмом, который продолжает подпитывать веру в то, что все в итоге сложится хорошо. Эти дни Йошинори оградился от учебы целиком. Одногруппники не спрашивали причину, по которой он не посещал хотя бы лекции, поскольку для них он был человеком пропащим, недостойным, только из-за того, что был не их уровня, и из всей группы с Канемото общались максимум два человека. Так что Йошинори был изолирован от того, что уже не мог терпеть, и изоляция ему эта крайне нравилась. Тем же вечером, слушая в своей кровати, как в окно врезался снег, он взглянул на давно спавшего Асахи, что лежал на кровати у противоположной стены спиной к нему. Йошинори считал, что еще слишком рано делать большие шаги на пути к полному примирению, но после того, как он впервые за долгое время почувствовал и поддержку, и участие, и тепло другого, причем самого для себя ценного и важного, человека, то просто-напросто не смог опять вернуться в холод и одиночество. Тихо легши на край кровати позади Асахи, Йошинори еле-еле приобнял его, боясь вызвать у того волну негодования. И, к его ужасу, Хамада дернулся и ошалело на него уставился. В темноте Асахи ничего не мог различить, а еще будучи в полудреме, испугался чьих-то прикосновений, потому и реакция получилась именно такой. Унимая сильно бьющееся сердце, парень наконец распознал черты лица Йошинори и облегченно выдохнул. Все это произошло за пару секунд, и Йошинори уже хотел было вернуться в свой угол, когда ощутил на кисти хватку Асахи. — Ты меня испугал, — усмехнулся Асахи. — Оставайся здесь. Он подвинулся, освободив место, и пусть кровать узкая, пусть неудобная, но рядом друг с другом это забывалось. Йошинори взглянул на Асахи с немым вопросом, можно ли его обнять, а тот, увидев, какие у старшего грустные глаза, не смог не улыбнуться. — Письменного разрешения ждешь? — мягко спросил он. Йошинори несмело обхватил его, кладя голову на плечо. Создалось впечатление, будто это он стал младшим, таким робким, каким в начале отношений был Асахи. — Я п-правда, — слова застревали в горле, — ходил в библиотеку. Не к кому-то. — Ну нет, теперь я реально как ревнивая женушка, что заставляю тебя оправдываться. — А еще на парах уже несколько дней не был, — продолжал Канемото. — Но… Йошинори задер рукав ночной рубашки — и взору Асахи открылось множество порезов. Сделав это, парень откатал рукав обратно: было стыдно. Он не сумел увидеть сожалеющий взгляд младшего, глаза которого едва ли не наполнились слезами. Асахи повернулся набок, лицом к старшему, аккуратно взял руку Йошинори, прижал ее к щеке. — Это же не надолго помогает. Лучше обсуждай со мной все, что накипело. Я уверен, это во много раз полезнее. А то, что ты пропускаешь пары, хорошо действует? Ты отдыхаешь? — М-хм. Жить заново захотелось. Я постараюсь все уладить и что-то с этим всем сделать, потому что если я накосячу… Не терпи, если накосячу. Не хочу, чтобы ты из-за меня страдал. Асахи лег на живот, чтобы хорошо видеть Йошинори, взял его лицо в ладони и, проникновенно глядя в глаза, сказал: — Мы же не просто пара — мы друзья. И даже если что-то там случится, я все равно останусь с тобой и помогу со всем-превсем справиться. — А плите общажной уже ничего не поможет… — меланхолично заметил Йошинори. — Чего? — Извини, просто хотелось тупо пошутить, а то в последнее время даже улыбаться сложно. От пристального взгляда Асахи, который словно бы аккуратно снимал слой за слоем, чтобы добраться до самой сути, до самого семени проблемы, никуда нельзя было деться. Его ладони еще обхватывали лицо старшего, и парни неотрывно смотрели друг на друга до тех пор, пока Асахи не коснулся губ Йошинори. Учитывая то, что Асахи нечасто предпринимает действия первым, это был по-особенному замечательный момент. — Это же все из-за учебы, да? — спросил Хамада. — Да. Я не говорил, но еще на первом курсе все по одному месту пошло, учиться было сложно, потом на время я забил, а потом снова решил за голову взяться. Я-то нормально эту сессию чертову сдал, но что-то переклинило. В группе на меня и так косо смотрят из-за того только, что немного недотягиваю. Хотя несправедливо: мне на парах отдуваться будто за всех приходится, а те сидят — и хоть бы что. — Может, они преподавателям?.. — Асахи многозначительно приподнял брови. Йошинори залился тихим смехом. — А что? У нас слушок про кого-то такой и пошел, — убедительно прибавил младший. — Только я не услышал про кого. — К нашим преподам фиг подлижешься. Сюда бы Джункю — он тебе все выведает, — весело хмыкнул Канемото. Глаза Асахи заблестели от созерцания пусть и слабой, но улыбки Йошинори. Не видел он ее о-го-го сколько, и теперь в груди разлилась трепетная радость от того, что все становилось на круги своя. — А ты до конца учебного года не будешь в универ ходить? — шутя, спросил Асахи. — Стараться я не перестану, — с вызовом ответил Канемото. — Просто понять не могу, это я для них тупой или метод учиться надо другой выбрать, поэффективней. Наверное, лучше продолжить, чтоб не забросить, но без фанатизма. — Он помолчал, затем произнес: — Не знаю, как ты смог мне это простить. Ну, я про… ты понимаешь. Прости, Асахи. Это было в первый и последний раз. — Ради бога, успокойся уже! — беззлобно воскликнул Хамада. — Давно я тебя уже простил. Ты же не ударил меня, только замахнулся. А замахивался и я на тебя, в шутку, правда, но все-таки. — Меня это всегда обижало, так-то. — А вот нечего было лезть с поцелуями, когда я историю журналистики учил. Знаешь ли, там столько запомнить надо. Вместе парни посмеялись, пускай Йошинори все еще тревожили последние события. — Но замахнуться в шутку и замахнуться всерьез — это очень разные вещи, Асахи. Асахи не нашелся что сказать, ситуация и правда была для обоих непростой. Йошинори, зная, каким иногда Асахи бывает недоверчивым, подивился, что не потерял после этих двух месяцев его доверие. Но это лишь подчеркивало то обстоятельство, что связь между ними только крепчала. Джихуну и Джункю все детали ситуации не рассказывали — только в общих чертах и в двух словах. Главным было то, что Йошинори потихоньку возвращался на путь истинный и переосмысливал прежние ценности. Учебу отодвинул подальше и начал работать над эмоциональным состоянием. Когда садился за долги, которые немедленно скопились за прошедшие дни, чувствовал подкатывавшую агрессию, но старался нацелить ее не на что-то или кого-то, а куда-то. К примеру, поскольку вкупе с агрессией накапливалась и энергия, ее можно было тратить на скорейшее выполнение нелюбимых дел, а затем приниматься за уборку на этаже во время дежурства; еще лучше помогал другой физический труд, более тяжелый, поэтому Йошинори, как некогда и в школе, предлагал помощь любым встречавшимся в университете сотрудникам заведения. Таким образом, за целый месяц неустанной работы над собой ему удалось наладить в своей жизни почти все. *** — Ну, привет, — раздался в трубке спокойный голос матери. — Есть новости? Как справляешься? — В целом… сносно, — замялся Йошинори. — И тебе привет. — Не сложно? Хотя что это я, ты же в школе с математикой на «ты» был и в прошлом году неплохо справился, — с некой гордостью сказала женщина. Матери про свои не самые лучшие два месяца и еще месяц «реабилитации» сын умолчал, и знать ей пока что было необязательно, поэтому Канемото лишь дал намек: — Ну да, был, справился, но, знаешь, на втором курсе уже посерьезнее и замудренее. На преподавателя учиться было бы полегче. — Кому как. Распределили бы в захолустье какое — там бы хлопот набрался. Уж поверь, знаю, о чем говорю. Два годика тебе до диплома осталось, ты только представь! Будешь таким важным… А может, магистратуру еще закончишь? Или даже аспирантуру — тогда и доцента спустя время получить сможешь. Все-таки отличный ты выбор сделал, Йошинори. Так и так сможешь в люди выбиться. Йошинори совсем не нравилось, что мать исполнилась о нем таких ожиданий, ведь он об этом и думать не желал, а потому перевел тему: — Как там отец? Что у него на работе слышно? И женщина принялась пересказывать истории мужа о новоприбывших солдатах, у которых на губах молоко не обсохло, о бесполезных ефрейторах и спесивых полковниках. Парню нравилось слушать эти истории, что иногда помогало отвлечься, и параллельно он размышлял над тем, как и когда объявит друзьям — в особенности Асахи — и родителям о кое-каком своем решении.