Сборник незадач

На дворе уже стоял март. Улицы истекали обильными ручьями от таявшего льда, на голой земле по чуть-чуть вырастала тоненькая трава, и по ходу становилось теплее. А ведь эта пора — начало весны — очень ярко запечатлелась в памяти всех четверых парней. Тогда-то Асахи примкнул к ним — и началась история дружбы этого разностороннего квартета. Джихун по-прежнему оказывался окружен девушками, которые без конца к нему тянулись, но больше чем подругой ему никто не становился. В конечном итоге серые будни Джихуну нечем было разбавлять без вечеринок, которые неразрывно связаны с противоположным полом, и дни стали пролетать очень быстро, поскольку ровно ничего не происходило. Скоро парень от этого устал и решил-таки посетить тусовку у одногруппника, тем более что отказывать на приглашение было неловко. Таким образом, Джихун продержался недолго, а обещание, данное самому себе, не сдержал, но, уже накачиваясь алкоголем, был чрезвычайно доволен тем, как все получилось. Джихун вызывает уважение и восхищение только благодаря своей наивной самоуверенности, которая является не чем иным, как маской. Пока он поддерживает такой имидж, его и других это устраивает, и только Джункю знает, какой Джихун на самом деле. Не плохой и вроде бы не безрассудный, но поручать дело крайней важности или ставить перед трудным выбором никто бы не осмелился. Все-таки его полностью утащила университетская жизнь, которая оказалась для него лично самым что ни на есть раем, и бороться против желания вновь оказаться в центре всего было нереально, поэтому парень поддался искушению (особенно не сопротивляясь) и продолжил жить так, как до решения не обращать внимания на девушек. Примерно так Пак и оказался пьяным около общежития в два часа ночи. Он звонил Джункю с просьбой что-нибудь сделать, чтобы он смог пройти не пойманным вахтером и попасть в их комнату. Для начала Ким послал его трижды отборным матом от всего сердца, а уже потом сжалился и стал думать над решением ситуации. Долго это делать не пришлось, потому как он просто сказал вахтеру, что чувствует себя плохо и хочет пройтись неподалеку, подышать свежим воздухом, и вахтер этот, поскольку знал Джункю как добросовестного гражданина с богатой историей болезней, дал добро и выпустил студента. Джункю нашел друга привалившимся к дереву. Вышел-то он вышел, а как затащить и Пака наверх? В принципе, особым состраданием Джункю не отличался и считал, что право называться другом Джункю, чтобы в случае чего именно тот его спасал, не избавляет Джихуна от ответственности, поэтому Ким, не найдя иного выхода, повлек пьяную тушу прямо ко входу. Вахтер, конечно, записал имя пьяной туши в журнал, и, вероятнее всего, Джихуну это аукнется еще как, но Джункю чувствовал удовлетворение оттого, что безнаказанным его друг не останется. Джихуна вполне можно было считать бодрячком, раз у него хватило сил так бесцеременно потянуться к Джункю за поцелуем. Со времен школы, очевидно, традиция лезть целоваться себя не изжила. Ким даже не успел опомниться, хотя от нетрезвых нужно бы ожидать чего угодно, особенно от Пака. Каких-либо невероятных эмоций у Джункю не было: знал же, что это все равно неискренне, Джихун помнить про это и подавно не будет. И неведомо почему все это случается именно с Кимом. Возможно, причина и была, да только кто знает, что там творится в голове Джихуна. *** Джункю не выспался, во-первых, потому что вырвали его среди ночи, а во-вторых, потому что Джихун напрочь отказался спать на своей кровати. Утром настроение Джункю было ниже плинтуса, если не фундамента, но радовало то, что наступили выходные. Проснувшись, Джихун не понял, чем таким уже разозлил друга, но спросил прямо, невзирая на адские муки после пьянки: — Че такой раздраженный? — Голову включи, — буркнул Ким. — Кого ты вчера в два ночи разбудил и заставил в общагу тащить? — Ой, так ты меня прикрыл? Спаси-и-бо. — Фиг тебе с маслом, не прикрывал. Будешь еще больше часов по дежурству отрабатывать, вахтер тебя в журнал записал. Джихун простонал что-то нечленораздельное, в чем смешалось и обида на Джункю, и сетование на головную боль. Пока Джункю копался в своих вещах и чем-то занимался, он попытался вспомнить, что было ночью, но не вспомнил и, решив полагаться исключительно на то, что узнал от друга, сказал ему: — Сорян за этот инцидент. Выбора у меня все равно особо не было. А дежурство отработаю, деться ж некуда. Ким даже удивился, как это Пак обошелся без нытья и жалоб на все подряд, что идет не так, как хочет он. Джихун принял свою участь спокойно. По всей видимости, он постепенно переставал избегать ответственности. *** Одним майским вечером, когда перед окном уже цвела сирень, воздух пах ею и соловьи поминутно заводили песню, Йошинори сидел за учебниками. Поскольку он пропустил несколько дней кряду, гора обязанностей возросла и повторять нужно было вагон и еще тележку, но он этим особенно не занимался. Весь день носился то там то сям, выполняя разную работу, которую дадут, и необязательно за оплату. Просто помогал то бумаги разобрать комендантше в общежитии, то садовнику полить клумбы, то тяжести кому-то помочь перенести и тому подобное. А вечером уже решил немного полистать учебник, чтобы иметь представление, чем вообще занимаются на парах. Так он засиделся допоздна, занимаясь теоретической физикой. Асахи шумно выдохнул, завершив подробный доклад о пользе и вреде СМИ в двадцать первом веке, потом хотел подойти к Йошинори, но тот остановил его поднятой рукой. — Не мешай, занят немножко. Заранее доброй ночи. Асахи понимающе кивнул и лег спать. По ощущениям прошло минут десять, но в действительности не меньше трех часов, когда он проснулся и увидел, что свет еще включен, а Йошинори спит, положив голову на руки. У него и без того малость испортилась осанка после тех двух месяцев бесконечного ученья, поэтому Асахи решил, что стоит его разбудить и предложить лечь на нормальную кровать. — Да не, не, мне и так удобно, — пробормотал старший, меняя положение рук. — Мне тебя силой переместить или как? — слегка недовольным тоном спросил Хамада. — Ляг, говорю, — и сколиоза не получишь. Йошинори лениво поплелся к своей кровати под строгим взглядом младшего. — Спину-то как тянет… — цыкнув от боли, пожаловался он. — Что ж тут удивительного, — проворчал Асахи. — Давай я массаж сделаю. Уговаривать Канемото не пришлось, и он лег животом вниз, придвинувшись ближе к стене, чтобы поместился и Асахи. У Асахи возникла одна мысль, но высказать вслух он ее стеснялся, потому что разлом в отношениях принудил практически заново строить их, а для этого нужны были терпение, время и осторожность. Йошинори в данную минуту это совсем не волновало, поэтому он не понимал, почему парень медлил. — Ты тут? — еле слышно спросил он. — А, да… Может, футболку снимешь? Просто у меня пальцы холодные, и это может помочь немного боль унять. Йошинори без вопросов так и сделал, поэтому через секунду теплую спину уже массировали ледяные ладони младшего. Время от времени тихонько постанывая из-за боли, Йошинори лежал молча, таял от чужих прикосновений, почти спал, но вдруг момент счел довольно подходящим, чтобы сказать кое-что важное. Он поблагодарил парня за массаж и сел, прислонившись к стене. Асахи же озадаченно взглянул на него. — Ты опять засиживаешься допоздна? — опередил он с вопросом. — Да чтоб это все снова повторилось… Ни за какие коврижки, — категорически опроверг старший. — Кстати, у меня есть новость. Хамада и предположить не мог, какие у него новости, если он большинство времени сидит в четырех стенах, но ушки навострил. Поначалу Йошинори усомнился в том, нужно ли рассказывать сейчас или дождаться последнего момента, когда никто уже не сможет его отговорить, да и боялся, какой будет реакция Асахи, однако, взяв себя в руки, начатое закончил: — Я отчисляюсь. Секунд десять Асахи безнадежно смотрел в его глаза, вообще ни о чем не думая. Затем он наконец моргнул, потер шею и замогильным голосом спросил: — Т-ты уверен?.. — На все сто процентов. На лице Асахи отразилась полная растерянность. И так большие глаза теперь стали прямо-таки монетами и забегали по лицу парня в поисках намека на розыгрыш. — А академический отпуск? Ты же мог бы… взять… — Сахи, я просто не могу, — покачал головой тот. — У меня нет сил. Я ошибся и выбрал совсем не то. Это не временные трудности, не недостаток усилий. Я на парах как лошок последний сижу и нифига не понимаю. В школе — да, было легко, но универ — это уже не мой уровень. Йошинори опасался, что Асахи начнет разубеждать его и находить причины не кидать учебу, но у самого Асахи мыслей таких в голове не было. — Тогда что ты собираешься делать? Приобняв его, Йошинори потрепал мягенькие волосы и оставил невесомый поцелуй на макушке. — Второй курс доучусь, сдам экзамены похеру на что и заберу документы. Особо даже с парами морочиться не буду, а с заданиями — тем более. Больше не хочу иметь ничего общего с математикой. Теперь я тебя хорошо понимаю, — хихикнул он. — Но, Асахи. От этого «но» младшему уже повеяло каким-то подвохом. Он вскинул голову, боясь услышать что-то, что слышать бы не хотел. А Йошинори, пускай и не желая огорчать Асахи, так или иначе вынужден был через силу произнести: — Мне придется пойти в армию. Снова Хамада уставился на парня своими жалобно-расстроенными глазами, снова едва нашелся что сказать. Сердце ухнуло и как будто куда-то провалилось. — Что? — слабым голосом вымолвил он. — Но мы же только… мы весь прошлый год почти не виделись, — он спрятал лицо на плече старшего, обхватив того обеими руками, крепко. — Умоляю, не надо, не уходи. Может, есть другой выход? Или, я не знаю, может… может… — Прости, — прошептал Йошинори, — но придется. Призыв в конце октября будет, так что у нас целое лето и половина осени есть. Я еще подсчитал, что демобилизуюсь, как раз когда должен был бы из универа выпуститься. А ты тогда третий курс закончишь. У меня есть некоторые планы, но это так… Возможно, ничего и не получится, посмотрим. — Ну пожалуйста, ну почему именно сейчас… При виде такого подавленного Асахи сердце Йошинори сжалось и его вновь накрыла волна сомнений. Он бы все отдал, лишь бы Асахи был в порядке, это сомнениям уж точно не поддается. Йошинори спросил себя, смог ли бы пожертвовать своими интересами ради него, и мыслительный процесс, видимо, отразился на его лице, ибо Асахи тут как тут произнес: — Нет-нет, я, конечно, не прошу тебя остаться на третий курс, ни в коем случае, я просто… — Он тяжело вздохнул. — Я знаю, тебе будет сложно, — прямолинейно сказал Йошинори. — И мне тоже. Хамада только сильнее его обнял и уткнулся носом в шею. Его переполняло столько эмоций, отнюдь не приятных, что из этого круговорота было непросто выбраться. Все события прошедшего года и так вымотали, а доконало еще и это. Ведь Асахи лелеял надежду, что уж теперь все будет так, как они это устроят, а сейчас капризная судьба подкидывает очередные сюрпризы. Канемото погладил младшего по затылку, кое-как сдерживая ругательства на то, что происходит все именно так. — Обещай, что следующие несколько месяцев будут самыми незабываемыми, — глухо проговорил Асахи. — Такими, чтобы я еще следующий год без тебя не скучал. — Асахи, я не на год, — осторожно произнес Йошинори. — На год уходят те, у кого высшее образование есть, а мне с моими двумя курсами фигу покажут. Я на полтора уеду. А вот обещание даю, и летом нас точно-преточно никто разлучить не сможет. — А, ну да, я забыл про это. Так бы ты на середине четвертого уже дома был, — сам для себя рассуждал Хамада. — Я даже рад, что пройду через это раньше, — чуть повеселев, сказал Йошинори. — Все-таки надеюсь, что ты универ спокойно закончишь. Не бери пример с меня или с Джихуна, лучше с Джункю, он голова. Канемото удалось-таки поднять настрой Асахи и подбодрить к тому же себя самого. Уснули они пусть и в легком беспокойстве, но быстро. *** В целом Асахи журналистика интересовала. Он, конечно, не хотел всю жизнь собирать материал и писать статьи, но и против того, чтобы работать в этой сфере, ничего не имел. Правда, он не смог отделаться от внимания преподавателей и выполнял их несложные просьбы, получая за это свою выгоду. Одногруппники не считали его подлизой, потому что еще с первых дней совместной учебы увидели его застенчивую и слегка флегматичную натуру и сообразили, что этот парень лезть на рожон и бежать впереди поезда точно не будет. Жизнь Асахи текла размеренно, не считая событий на личном фронте. Из-за того-то голова полнилась различными мыслями, страхами и опасениями, но Йошинори в отличие от него считал, что такие пустяки не стоят переживаний и ровным счетом ничего не значат. Йошинори сдал сессию неведомо каким таким образом, что в пересдачах не нуждался. Возможно, в памяти все-таки что-то отложилось, а возможно, судьба снизошла до того, что немного облегчила парню последние недели в университете. Все было улажено меньше чем за неделю, и в начале июля Канемото в студентах уже не числился. Когда родители Йошинори увидели приехавшего домой сына с чемоданом, то не удивились: понятное дело, он же выселился из общежития. За обедом мать выказывала такое восхищение и гордость за сына, а отец так благосклонно молчал, что парень изначально даже побоялся раскрывать правду. Но первому начинать трудный разговор не пришлось: речь об этом зашла сама собой. — Слышала, у Гали сынишка не выдержал и отчислился, — заговорщическим тоном начала женщина. — Тоже мне, отличник! А так хвалилась, так хвалилась. У него тоже что-то с математикой такое связано было. Ну, а я-то могу о тебе с гордостью рассказывать, Йошинори. — Она укоризненно посмотрела мужа, сподвигая и его что-то сказать. — Да… — низко протянул отец. — Недурно. Йошинори смутился и прокашлялся, поняв, что в считаные секунды нивелирует все их пустые ожидания и надежды. Вспотели ладони и гулко забилось сердце, когда он промолвил: — Я… — Напряжение сию же секунду сковало все тело. Парень сглотнул и с трудом поднял взгляд на отца. — Я отчислился. На мгновение Йошинори словно замуровало в лед от стального взгляда отца. Брови мужчины низко опустились, он сжал челюсти и выдохнул через ноздри. — Почему? — отстраненно спросил он. — Слишком сложно. Понял, что это не мое, — придав голосу твердости, ответил парень. Сложно, трудно, тяжело — отец Йошинори не принимал, не знал таких слов. Он считал, что мужчине, главе семьи, должно быть все по силам, даже если задача кажется нерешаемой. Это он отчасти навязал и сыну, но у Йошинори хватило ума слушать сердце, а не чужое мнение. — Сложно? — повторил отец. — А сигареты таскать было не сложно? А уроки прогуливать — тоже не сложно? Черт тебя знает — может, ты и на учебе штаны протирал, а мы не знаем! И опять вместо более или менее спокойной беседы — рев. Диким было желание заткнуть уши и вообще уйти от разговора, но таким поведением Йошинори бы разжег ярость отца лишь сильнее. Однако и он не лыком шит, его задевали такие высказывания в свою сторону, хотя всей правды родители не знали и, возможно, не узнают. — Знаешь что? — запальчиво возразил Йошинори. — Да у меня твои упреки уже в горле сидят. Что ни делаю — все не так! А сам ты нам какой пример подавал? Повезло, что он был маленьким и не понимал, почему его папашу затаскивают пьяного домой, почему он орет что ни день, без конца, без причины! И что тебя за это, хвалить? Отец не выдержал и с размаху зарядил по лицу сына, заставив его удариться о стену. Йошинори был к этому готов, хотя подобной мощи удара не ожидал. Нос ему снова расквасили, но он только смотрел исподлобья на отца, который тяжело дышал и чудовищно гневными глазами впивался в него в ответ. Мать окаменела от шока. Все ее мечты о том, что сын вырастет прекрасно образованным человеком, разбились, а вдобавок, зная нрав мужа, она смиренно ждала, когда он разразится проклятиями и изобьет сына. Она ничего не смогла сделать и даже не пыталась — попытка бы провалилась. На полу уже получился узор из крупных капель крови, а Йошинори все равно не унимался: — Может, мне тоже надо было преподов по роже бить, а то больно много задавали, — издевательски приподнял брови он. — Что ты избиением добьешься? Документы я уже забрал. — Умойся и иди в зал, — бросил отец, перед тем как вместе с молчаливой супругой уйти в названную комнату. Йошинори отмылся от крови, убрал ее следы с пола, тем временем ранки на руках чесались, будто жаждали в своем «семействе» прибавления. Парень не касался ножа уже долго, по той простой причине что как таковых поводов не осталось, а в последнее время еще и не мог нигде найти свой балисонг. В любом случае, он с превеликим нежеланием вошел в зал и остановился у входа. — Раз учиться не хочешь — тогда в армию, — мрачно сказал отец. — А пока ищи подработку. Не дай бог у нас на шее сидеть будешь — мало не покажется. Йошинори кивнул и обратился к матери: — Может, кому-нибудь из твоих знакомых снова нянька нужна? Я бы мог… — Да какая еще нянька? — взорвался отец кипящим внутри гневом. — В девятнадцать лет будешь с детеночками сидеть? Пошел на стройку, а то и в колхоз! Легкой работы захотел? Черта с два! Женщина на самом деле поддержала идею Йошинори. И ей не пришлось по душе то, что муж неводолен еще и этим, хотя где работать было абсолютно неважно. Поэтому она решила вступиться за сына, что делала чрезвычайно редко из-за страха перед мужем и страха за детей. — А что, по-твоему, это только бабская работа? — вызывающе спросил она. — У него отлично получалось, никто не жаловался. Тем более что… — Она направила потеплевший нежный взгляд на небольшую фотографию в рамке, стоящую на буфете с сервизом. — Тем более что он наверняка скучает по нему, а заботиться-то больше не о ком. Казалось, мужчина не стерпит и под его сокрушительные удары попадут оба члена семьи, хотя жену он никогда не бил — по крайней мере, Йошинори этого не помнит. Отец так свирепо смотрел то на сына, то на жену, что первый из них уже приготовился дать отпор. Йошинори в этот момент вспомнил, что ему больше не четырнадцать и даже не шестнадцать, так что он может постоять и за себя, и за мать, а если бы он оказался изгнан из дома, то нашел бы пристанище у друзей и от голода бы не помер. Хорошо, что мыслить и дальше в таком русле не пришлось. — Пусть делает что хочет, — в конце концов махнул рукой отец и ушел восвояси. После его ухода Йошинори перевел дух и постарался утихомирить разворошенную ярость, бьющую внутри него ключом, потом расслабился и с благодарностью взглянул на мать, которая одарила его сдержанной, но теплой улыбкой, легонько кивнула и скрылась в кухне. *** Целых два месяца парни будут полностью свободны от всего, поэтому друзья уже принялись решать, чем будут заниматься на отдыхе. Первым на ум пришло собрать ягоды или пойти по грибы, а может, и все вместе, поскольку июль настойчиво предлагал именно этим и заняться. У Асахи как раз кстати имелась в распоряжении дача, рядом с которой на обе стороны простирался лес. Парни договорились встретиться возле подъезда Асахи, а Йошинори пришел чуть раньше, чтобы помочь со сборами. И снова улица Советская, снова знакомые дворы и подворотни. Канемото помнил, как той самой весной, когда все только зарождалось, когда чувства росли и становились сильнее, он стремился провожать Асахи до дома каждый день, чтобы ни в коем случае тот не нарвался на неприятных личностей. Ведь Асахи, прямо говоря, бесхребетный, а ранить или запугать может разве что безразличным, будто неживым взглядом, поэтому о нем так хотелось заботиться и его оберегать. Справиться с ностальгией удалось только тогда, когда Йошинори уже дошел до подъезда и позвонил в домофон. Едва он зашел на порог квартиры, как мать Асахи защебетала: — Пресвятая Богородица, а какой ты худенький! Асахи на возгласы матери, протирая глаза от дремы, вышел в коридор, и женщина тут же поставила его плечом к плечу с Йошинори, сравнивая их двоих. — Ну, точно Асахи тебя скоро перерастет, — всплеснула руками она. — Значит так, Йошинори, иди сюда, покажу, что сразу в холодильник положить, когда приедете, а что лучше на потом не оставлять. Да и вообще, чтоб набили там себе брюхо до отвала, ясно? Голодуху, что ли, в ваших этих ВУЗах устраиваете? И она повела парня на кухню, где, попивая крепкий чай, сидел отец Асахи. Все с такой же проседью в бородке, щуплый и с той же доброй улыбкой и морщинками у глаз. — Привет, сынок, — первым поздоровался он. — Здравствуйте! Йошинори немного растерялся, так как мужчина явно хотел о чем-то у него поинтересоваться, а жена все не давала вставить и слова, поясняя парню, что лежит в металлических контейнерах. Отец Асахи проглотил остатки чая, поднялся из-за стола и мягко отодвинул ее. — Сами разберутся, женщина, — сказал он и пригласил сесть Йошинори на небольшую тахту. — Третьекурсником скоро будешь, да? — Не-ет, его выгнали, и теперь он станет дворником, представляешь? — приобщился к разговору Асахи, который пришел складывать контейнеры в рюкзак. — Молчи уже, сам-то, небось, на занятиях одно что спишь или вполуха слушаешь! — хрипло посмеялся отец и вернул взгляд на Канемото. — Вот же ж дурака валять любит. С вами он тоже такой? — Асахи, он… скромный и рассудительный. Он мне очень помогает и всегда поддерживает. — Йошинори мог назвать еще кучу достоинств младшего, но вовремя опомнился. — А еще он не так далек от истины. Я учебу и правда бросил. Глаза мужчины не переставали улыбаться даже после этих слов. Он лишь положил руку на плечо парня и вполголоса, чтобы не слышали Асахи и его мать, произнес: — Ну и правильно. Кому она сдалась? Не сомневаюсь, что ты парень с умом. Используешь его по назначению — и диплом твой не нужен будет. С ним, стало быть, полегче, ну а ты себе и без него имя сделаешь, так? Надо будет — я за тебя на работе словечко замолвлю, места-то свободные у нас есть. А дальше наживешь. — Ой, вы правда сможете? Мне бы на пару месяцев, пока в армию не уйду. Отец Асахи довольно разговорчивый человек без консервативных взглядов, что сразу Йошинори и понравилось. С ним можно было поговорить на любую тему, а такой же природный оптимизм парня, как у него, не давали разговору угаснуть и зайти в тупик. Мужчина рассказал сначала про армию, потом про свою работу и в конце сказал, что Йошинори поистине храбрый, раз свои желания поставил превыше стандартов общества, а необходимость идти на службу встретил без паники и нытья «не хочу-у-у, кто это вообще придумал?». Асахи это слушал краем уха, пока собирался, и надеялся, что отец не замотает Йошинори своими бесконечными разговорами. Когда на место встречи прибыли Джихун и Джункю, все, включая родителей Асахи, которые отвезут парней и поедут в гости к друзьям, запрыгнули в «ниву» и помчали в дальнюю деревушку.