Сборник незадач

Защитной реакцией Джункю является «выпадать из реальности» на какое-то время. Другие бы осудили за бесчувственность, но и отец у него такой же. В этом есть и плюсы: размышлять получается трезво, вести себя спокойно, не истерить, не нагружать окружающих лишними заботами. Это явилось следствием того, что на похоронах матери и бабушки он готов был обратиться в слезы, но взглянул на хмурого отца, на дедушку, которые глазели на церемонию крепко стиснув зубы, и Джункю взял с них пример и заставил себя успокоиться. После морга старика, омытого, одетого, поместили в его дом. Вишня белыми цветами пестрела во дворе, скворцы вили гнездо в ветвях, ну а Джункю с отцом стояли над темным гробом с орнаментом и белой обивкой и только вздыхали. Многие друзья и знакомые покойника были приглашены на похороны, а у него их было внушительно. Отец предложил сыну пригласить и Джихуна с Асахи, и вообще-то Джункю согласился. Похороны были назначены на следующий день. Катафалк увез усопшего утром, а тем временем начались сборы. Классический черный костюм висел в шкафу Джункю уже третий год и не надевался со школьного выпускного, точно такая же ситуация была и у Джихуна, и у Асахи. В этот день все были друг на друга похожи. Пища в рот не лезла, но отец напомнил Джункю, что, не подкрепившись, он может упасть в обморок, поэтому через не хочу, но Джункю жевал. — А что с домом будет? — спросил он, когда отец с чашкой эспрессо сел рядом с ним за стол. — Можно было бы и продать, хотя жалко. Всю жизнь там прожили. — Давай не будем продавать. — А что, есть у тебя какие-то виды на него? — Как отец позволил себе усмехнуться в таких обстоятельствах, для Кима осталось загадкой, поскольку лично он даже искусственно улыбаться бы не смог. — Вишня там вкусная. Будет у нас вишневый сад, как у Чехова. Разумеется, вишня играла самую последнюю роль, и мужчина это хорошо понял, как понял и то, что сын разглагольствовать об этом сейчас не собирался. — Если описать хатку на тебя, тогда сможешь делать с ней все что хочешь, это будет только твое право, и препятствовать я не смогу. — Подумаю. Но продавать не стану. — Дожевав и проглотив еду, прибавил: — Точно. Погода не сопутствовала настроению Джункю. Солнцу, птицам, да хоть коровам на поле было радостно и весело, но не прибывшим на похороны, и уж точно не Кимам. Студент находился чуть поодаль от вырытой ямы и не отрывал от нее взгляда, ибо погрузился в мысли. Хотя, когда две фигуры встали по обе стороны от него и положили руки ему на плечи, Джункю не дернулся. — Наши соболезнования, Джункю, — тихо промолвил Джихун. Ким помолчал и лишь затем сказал: — Спасибо. Жаль вы не услышали, как он на аккордионе играл. Да и в больнице говорил, что рецепт чая травяного еще один придумал, приготовит, если выпишется. — Твой дед был удивительным, — произнес Пак. — Помнишь, как он мазь какую-то с луком сделал, когда мы на великах катались и я в столб влетел? У меня за ночь все ссадины прошли и шишка на лбу меньше болела. Так еще и велик смог починить. Лет семь это назад было. Кажется, в том же году, когда у Йоши… — Помню, — оборвал Джункю. — Вот бы он тоже здесь был. — Он, кстати, приглашал нас к себе, как можно будет, — припомнил Асахи. — Думаете, отрос у него «ежик»? — С Паком и Хамадой настроение понемногу улучшалось, и Джункю даже совершил удачную попытку усмехнуться. Никто не ответил, но на лицах появились слабые улыбки. — А сам ты как? — осторожно спросил Асахи. — Каком кверху, — заслышав звук подъезжающего транспорта, произнес Ким, похлопал друзей по спинам, развернулся и бросил: — Катафалк приехал, пойду гляну, что ли. — Сто процентов ужасно себя чувствует, — сказал Асахи ему вслед. — Еще бы, — откликнулся Джихун. — У них с дедом были очень хорошие отношения. Не поверю, что Джункю равнодушен ко всему этому. Кругом все в черных одеждах. На лице каждого была защитная маска. Это было похоже на то, будто медперсонал во главе с главным хирургом не смогли выполнить операцию успешно и теперь скопились у койки уже мертвого пациента. Тихо, как в склепе. После погребения, отпевания и прочего в доме начался поминальный стол. Гости делились воспоминаниями, связанными со стариком Кимом, и было ясно: его потеря действительно не оставила равнодушным никого из приближенных. Когда прошел и час, и полтора, гостям пришло время уходить. Остался Джихун, который вызвался помочь с уборкой. — Домой иди, — тоном, предупреждающим всякие возражения, сказал ему Джункю. — Я могу остаться с тобой сегодня, — робко произнес Пак и принялся собирать со стола тарелки. Джункю поднял на него взгляд, но свой Джихун сосредоточил на тарелках. — Зачем это? «Если он скажет, что не на все нужна причина…» — подумал Ким. — По доброте душевной, — раздраженно высказал Джихун. — Хватит тупые вопросы задавать. И не ври, что ты в порядке, бесит уже. Так что в эту ночь Джихун был с Джункю. Отец ночевал у себя в квартире, а сын выразил желание спать в старом доме, ибо там ему было по-настоящему хорошо, там он отдыхал душой. За окном смеркалось, из соседней комнаты до сих пор пахло ладаном. Джихун смотрел в окно, на вишню на фоне лилового неба, а Джункю прислонился к боковой стороне кровати и сортировал чаи дедушки. — Какой будем? — спросил он. Джихун озадаченно взглянул на пакетики с разноцветными травами. Он не знал, будет ли правильно согласиться, но ему показалось, что Джункю очень этого хотел. — Давай где ромашка есть, нервы успокоит, — в итоге сказал Пак. Чайник грелся долго, и за то время парни лишь двумя словами перекинулись о погоде. Еще некоторое время понадобилось на то, чтобы заварился сам чай. — Этот дом вы продадите? — несмело поинтересовался Джихун. — Я хочу здесь жить. Поэтому нет. — Будешь ремонт делать? — Нет, — он пригубил чай, — пусть все останется как было. — Какой же чай божественный, — воскликнул Джихун. — А тебя не учили его готовить? — Учили, некоторые из них. Дедушка даже говорил, что неплохо получается. Джихун не верил, что кто-то способен легко перенести смерть родного человека, особенно если состоял с ним в прекрасных отношениях. Оттого он не мог уразуметь, как Джункю так хорошо держался. Само собой, Джункю славится своей невозмутимостью, но и этому должен быть предел. Лицо его по-прежнему каменное. — Джункю, — вспорол тишину Пак, — есть что-то, о чем ты хотел бы поговорить? Тот лишь вздохнул, отставил пустую чашку и с еле выраженным раздражением произнес: — Хотел — поговорил бы. Хватит вокруг меня вертеться. Всегда Джункю считал, что нет на свете ничего, что могло бы заставить его разговориться о своем душевном состоянии. В определенные моменты он сам хотел наконец выжать из себя те эмоции, которые подавляет, но либо моменты казались неподходящими, либо он просто колебался. Однако что известно точно, так это то, что его должно что-то подтолкнуть к тому, чтобы открыться. Для одних давление со стороны окружающих оказывается невыносимым и поэтому они закрываются, а для других, таких как Ким Джункю, это и есть способ перестать молчать. И для Джихуна это не секрет, поскольку их дружбе не месяц и не год, а уже пять лет, но из собственных соображений он не стал допытываться до друга прямо в день похорон. Ночь за окном была какая-то мягкая, словно стремилась компенсировать морально тяжелый и отстойный день. Теперь в комнатах стоял запах как ладана, так и дыма. Джункю молча опустился рядом с Джихуном, решив не идти к себе на кровать (Джихун побоялся отпустить по этому поводу подкол вроде «Какая честь!»), отвернулся и стал искать в рюкзаке витамины. Ким всего-навсего не хотел оставаться с собой один на один, даже если бы совсем недалеко находился и Пак. Вместо этого он хотел разделить с ним свое горе, но не затем, чтобы заодно и Джихуну было больно и плохо. — Раз не о чем поговорить, — послышался низкий голос Джихуна, — тогда, может, у тебя есть какие-то пожелания? Мне кажется, в первую ночь людям очень и очень нелегко. — Это двусмысленно звучит, — нервно посмеялся Джункю, а впрочем, понял, что ломать комедию не хватает сил, поэтому под пристальным взглядом Пака, направленным на его затылок, вымолвил: — А какие например пожелания? — Ну, ты не особо жалуешь всякие там объятия и типа того, так что я не знаю, — задумавшись, ответил Джихун. — Я реально даже не в курсе, как тебя можно утешить. До сих пор из нас двоих только мне это и нужно было, сам понимаешь. Ким поджал губы, немного подумал, и в конечном счете с барьера, что отделял его как человека от способности поддаваться эмоциям, испытывать их в полной мере, а не чураться, начали сыпаться камни. — Насчет объятий… в принципе, если ты сам не против… Договаривать не пришлось: Джихун тут же загреб его руками, притянув к себе. Джункю понял, что прижимается к чужой груди, и сердце начало скакать как не в себя. Одной рукой Пак обхватывал парня немного ниже ребер, другой гладил волосы и поигрывал с ними, при этом Ким закрыл глаза и прислушался к ощущениям. Он словно колыхался на непокорных волнах, но с опорой в виде буйка, за который отчаянно схватился во время шторма. Он совершенно один, поэтому буек стал единственным спасением. Он не представляет, что ему делать, но знает: пока держится за него, все будет нормально. Джихун обрадовался тому, что Джункю не вырвался. Поддавшись какому-то импульсу, Джихун поступил так, как этого хотелось обоим. Теперь Джункю казался на порядок меньше, будто переживания сморщили его, и наряду с этим — уязвленным и потерянным, а это зрелище настолько редкое, что Джихун боялся сделать что-то не то, чтобы собственноручно не заставить друга опять уйти в себя. Наконец, Джихун перестал гладить волосы и той рукой, что это делала, сложил две подушки вместе, поплотнее, а потом медленно на них опустился. Ким уже наполовину спал и все же осознавал все, что происходило вокруг. Не было нужды открывать глаза, чтобы убедиться в том, что Пак долго рассматривал его, прямо каждую черточку в бледном худом лице, которое нечасто озарялось настоящей широкой улыбкой. Джихун обязательно что-нибудь бы да произнес, но Джункю, очевидно, заснул, а он не хотел, чтобы его слова стали пустым звуком. Чем говорить впустую, лучше пусть Джункю знает, что чувствует Джихун, ведь Джихун ничего не может утаить, тем более от него. Повернув голову, Джихун носом столкнулся с макушкой друга. Тоже носом он зарылся в его волосы и чуть крепче прижал к себе Джункю, но стало нечем дышать, поэтому вместо носа легкую щекотку приняла щека. *** Период эпидемии стал для кого-то не таким уж и плохим, а для кого-то — сущим адом. Одни без дела валялись на диванах из-за локдауна, другим приходилось работать не зная отдыха за двоих, а то и сразу за нескольких, потому что зараза оказалась прилипчивой. Асахи понятия не имел, чем можно заняться, круглыми сутками сидя дома. Он знал, что Джункю с Джихуном снова живут вместе, и Джункю даже приглашал к ним Асахи, но тот по многим причинам отказался. От самоизоляции Асахи страдал. Выйди ты хоть раз без маски на лице — заклюют боязливые старушки, которые будут вооружены пачкой масок в одной руке и антисептиком в другой. Хлебобулочные изделия всегда продавались без пленки, но теперь это не так. Да, внимание обращались даже на такую мелочь. Но все эти неудобства были ничтожны по сравнению с тем, что из-за гулявшего вируса гибли люди. И пришло очередное лето. У школьников лето начинается с июня, у студентов же — где-то с июля. Кое-как в конце первого месяца лета трое наших студентов сдали сессию и тут же о ней забыли. Это было самое скучное лето в жизни четверки парней. Асахи обнаружил, что, похоже, эмоционально привязан к Йошинори сильнее, чем думал, поскольку без него ему не хочется ничего делать, даже играть на гитаре, без него невозможно найти счастье в мелочах, сколько ни пытайся. Родители Асахи тоже заметили это его настроение, да и самим время от времени становилось грустно оттого, что уже долгое время оживленный и улыбчивый Йошинори не заглядывал к ним. Однако ведь сделать это он пока просто не мог. Йошинори внезапно осознал, что ему нравится находиться в армии. Как место, так и система, и дисциплина, и другие нюансы не вызывают у него отвращения. Он интересуется у командиров о том, что действительно хочет узнать, не остается в стороне от любопытной темы, требует подробностей, особенно когда старшие принимаются рассказывать о минувших днях, когда в армии все было по-другому, или пересказывать истории отцов и дедов. А ведь их рассказы всегда наполнены самым настоящим героизмом, отвагой, искренностью, и Йошинори не может не восхищаться этим. Часто в школе их класс водили на старые военные фильмы, которые не были по душе никому, помимо него. И пусть Йошинори тогда с каким-то непонятным презрением относился к армии, ведь злился на отца, что был суровее и холоднее многих старших по званию, однако не мог отрицать, что эта тема все равно привлекала. В какой-то момент он подловил себя на мысли, что действительно уважает отца и что непременно скажет ему спасибо за все, чему он научил, за то, какие знания передал и как морально подготовил к армии. Хотя отец, видимо, не жалеет его, никогда не хвалит за успехи и ведет себя не как любящий родитель, а как беспощадный смотритель в колонии, но за кое-что Йошинори все же благодарен. В это лето ягоды на вкус будто бы не такие уж и сочные, солнце не такое уж теплое и яркое, небо не такое насыщенное, а пение птиц не такое веселое. На все два месяца полноценного отдыха Асахи с Джункю и Джихуном поехали на дачу первого. Вот там опасаться было нечего, а отдыхом можно было насладиться сполна. В подвале нашлись настольные игры, в которые Асахи играл с двоюродными братьями и сестрами, когда был поменьше, а еще ракетки для бадминтона и баскетбольный мяч. В юности отец Асахи тоже занимался баскетболом, но сыну он свои прошлые увлечения не навязывал и тот заинтересовался этой игрой совершенно случайно. На время получилось забыть о том, что происходит в мире, но совсем скоро нужно было-таки выйти в социум. Дистанционной формы обучения не предусматривалось, разве что для болеющих студентов на самоизоляции, поэтому приходилось снова сидеть в аудиториях, только уже в масках, из-за которых не хватало воздуха. С осенью вернулось и депрессивное настроение. Асахи в очередной раз чувствовал себя одиноко, как когда-то в школе до начала тесной дружбы с одиннадцатиклассниками. Вообще-то нет, далеко не так — хуже. Более одиноко, одиноко как никогда, потому что долгое время не видел Йошинори, не обнимал, не смотрел в пленяющие глаза. Слышал только голос, и да, это уже хоть что-то, но этого мало, слишком и слишком мало. Было такое чувство, будто никаких отношений вовсе нет, ведь и по связи Йошинори не говорил громких слов, вел себя сдержанно, иногда безэмоционально, что вводило младшего в замешательство. Со временем это стало вызывать у Асахи подозрения и тревогу. Эти чувства осели толстым слоем на душе — не помогла бы никакая уборка. День ото дня становилось лишь тоскливее, лишь труднее не беспокоиться, а сырыми осенними и студеными зимними вечерами и ночами было тяжело настолько, что не гораздый изливать слезы Асахи все же закрывал лицо ладонями и позволял им вырваться наружу. И все это вкупе с учебой, на которую парень забивать не собирался. Асахи не тот, кто будет ревновать по поводу и без, да и это чувство в целом ему чуждо. Однако, с чем можно было связать непонятное поведение Йошинори, он не знал. Ревность — это в каком-то смысле неуверенность в своем партнере, но Асахи не был не уверен в Йошинори. Он был не уверен в себе самом. Возможно, он все-таки не такой человек, какой нужен Йошинори, возможно, старший хотел бы кого-то такого же открытого и беззастенчивого, как и он сам, хотя твердил об обратном. Конечно, твердил об обратном, чтобы не расстраивать Асахи, а может, надеялся его подстроить под себя. Размышления об этом торчали над душой и лишали покоя. Минуло больше года, как Йошинори ушел в армию. Это осознание не хотело укладываться в голове. И за все это время не нашлось возможности приехать к нему. То одно, то другое, то третье. Бывало такое, что Асахи говорил о своих тревогах Джункю и Джихуну. Джункю без колебаний уверял его в том, что если бы у Йошинори появился бы кто-то другой, то он тотчас же сказал об этом, прямо и без утайки, ведь этот человек, говорил Джункю, не умеет не заботиться и не переживать об окружающих и их чувствах, а в особенности о чувствах близких людей. Так что он не стал бы ничего скрывать — таково было мнение Кима. Джихуну же не так легко давалось разбираться в своих чувствах, что уж говорить о чужих, да и с Джункю он согласился лишь наполовину, ведь вопреки его словам Йошинори когда-то все равно аж дважды полез на Пака с кулаками, хотя они и лучшие друзья с первого класса. Асахи не знал, что и думать. Закрадывались в душу опасения, елозили на лапках, как у пауков, и оплетали ее изнутри липкой паутиной. Кажется, следует что-то сделать, что-то вроде первого шага, но Асахи продолжает выжидать.