Идеальная ведьма

— Ирий! Ну Ирий же! — Ева стоит над ним, уперев руки в бока, в тёмных брюках и бежевой блузке с круглым воротничком. Выглядит она сейчас, с волосами, заплетëнными в две косички, умильно, но отчаянно непохоже на себя. — Ева-а, дай поспать! Рань же несусветная! — Подъëм, мой небритый опекун! — по-ведьмински хохочет та, сверкая золотом защитного амулета на груди. — Нам в школу пора! Собеседование же! Воспитанница чуть ли не пинками гонит его из постели в душ, умудряется впихнуть завтрак и даже заставляет влезть в повседневную одежду, отобрав привычную косуху и берцы. Спрашивается, кто из них кого в школу ведëт? Поначалу пышущая энтузиазмом Ева чинно идёт рядом с ним по улице, изредка поправляя сползающую с плеча сумочку, но с каждым шагом всë больше и больше хмурится. — Выше нос, Лисëнок, не дрейфь! Ева с самым независимым видом фыркает, но через пару десятков метров неожиданно тормозит, зажмурившись и закусив губу. — Лисëнок, ты чего? Всë же волнуешься, да? — Всë в порядке, — зыркает она на него, увернувшись от протянутой руки. — Ев, во-первых, всë будет хорошо, эта школа вместе с директором мне крупно задолжала, а во-вторых, ты умная и талантливая девушка. Всё сдашь и всех обаяешь. Недаром же над учебниками кисла. — Спасибо, — вздыхает воспитанница и несмело улыбается. — Идём? Гладко всë же не получается: в кабинете директора возникает спор. Ева чуть ли не подпрыгивая на месте, твердит, что хочет учиться дистанционно и сдавать всё экстерном. Психолог же, ознакомившись с её личным делом и придя в тихий ужас, настаивает на стандартном очном обучении, изредка переходя при обращении к Еве на такой ласковый и понимающий тон, что сводит зубы даже ему. — Поймите, девочке необходимо социализироваться, пообщаться со сверстниками, ко мне на сеансы походить, — переключается она уже на него. — У нас чудесные дети и замечательный преподавательский состав. Ирий слушает её со скучающим видом, хоть и понимает, что та отчасти права. Еве действительно не хватает общения со сверстниками. Еë круг ограничен только им, Клариссой со Стеллс и младшим братом с его приёмной семьёй. Так что пусть попробует, может, что путное и выйдет. Он протягивает руку, легонько дёргая Еву за косичку и заранее готовясь к скандалу. — Ева, давай рискнëм? — Нет! — Лисёнок, предлагаю компромисс. Про экстернат мы не забываем, но в школу ты хотя бы немного походишь. Вдруг втянешься, друзей найдëшь или подружек? Не всë же тебе со мной дома торчать. — Ирий, это плохая идея. И психолог явно лишний. — Хорошо, её тоже лесом. Но давай попробуем. — Попробуем? — фыркает Ева. — Как изящно! Только таскаться сюда буду почему-то только я! — Я когда-нибудь тебе плохое советовал? — Нет. Но я не хочу! — А ради меня? Пожалуйста, — улыбается он ей, заправив за ухо выбившуюся из косы прядь. Ева долго глядит на него, а потом кивает с таким тяжëлым вздохом, что он чувствует себя почти виноватым. Психолог, впрочем, тоже не выглядит довольной, настаивая на своих сеансах, но здесь Ирий уже твëрдо стоит на своëм. Не любит его Ева такого, значит, и не надо. В конце концов задолбанный ими директор, к которому они оба апеллируют, и которого он всë это время сверлил немигающим взглядом, встаëт на его сторону под тихое шипение всë ещё недовольной Евы, как раз отправляющейся сдавать вступительные тесты. А ещё через полчаса Ирий глядит через стеклянную дверь, как она, разложив листы по парте и высунув кончик языка, сосредоточенно что-то пишет, а потом разворачивается к психологу, что вышла из кабинета вместе с ним. — Вы так волнуетесь о своей воспитаннице. Это обычно редкость для мужчин, — замечает она. — Долго ей там торчать? — Обычно на тесты отводится три часа, так что можете пока прогуляться. Или, если хотите, могу показать вам школу. — Показывайте, давно я тут не был. — Вы учились здесь? — Не совсем. Ведите, эйна. Они идут по пустым в честь летних каникул коридорам, и шаги отдаются гулким эхом. — Здесь у нас кабинет географии, здесь — биологии, — стреляя глазками и периодически распахивая перед ним двери, рассказывает девица. — А вот здесь — истории. Здравствуйте, — кивает она сидящему в классе немолодому мужчине, как раз только что снявшему очки. — Извините, пожалуйста, не думала, что тут кто-то есть. — Добрый день, Катарина, — щурится тот в попытке разглядеть гостей. — И вам тоже, эйн. Экскурсию проводите? — Да. Это опекун нашей новой ученицы, — стреляет глазками на Ирия психолог. — Дело хорошее, — улыбается историк, заканчивая протирать стëкла и водружая очки на нос. — О, эйн дер Эрригос собственной персоной! Здравствуйте-здравствуйте! Прекрасно вас помню! Хотя вы меня, скорее всего, нет, столько лет с тех событий прошло… — Каких событий? — интересуется психолог. — Вы этого не застали, Катарина, недавно же в город переехали, но должны были слышать о здешней трагедии пятнадцатилетней давности. Как вы знаете, в университетах, школах и прочих заведениях по периметру стоят амулеты, делая пространство внутри него недоступным для открытия порталов. Но тогда из-за аварии на дороге треснул один из таких амулетов, о чëм завхоз не счëл нужным сообщать, понадеявшись на остальные. Следом, не выдержав возросшей нагрузки, вышли из строя и ещё два соседних, потом ещё. В итоге и случилось несчастье: прямо на перемене среди коридора распахнулся портал, и из него выползла амфисбена и парочка молодых скорпей. К сожалению, не обошлось без жертв, одной из которых и стал недобросовестный завхоз. Но на наше счастье, мимо школьных ворот проходил эйн Эрригос, что услышав крики, счëл нужным вмешаться и уничтожил тварей. Об этом, кстати, повествует мемориальная табличка с его снимком, хоть и не слишком удачным. — И лучше б я не полез, — кривится Ирий. — До сих пор, асур забери, икается. Кстати, я вас вспомнил, вы же тогда на амфисбену стеллаж с книгами уронили! — От чего несколько весьма редких изданий оказались непоправимо испорчены ядом, — вздыхает мужчина. — И не пытайтесь казаться хуже, чем вы есть, юноша. Так значит, вы решили отдать воспитанницу к нам? Девочка из приюта, о котором говорили в новостях, насколько я понял? Ужасная история, эйн Эрригос, просто вопиющая! Впрочем, это вы и без меня знаете, — качает он головой. — Что же, буду рад познакомиться с ней лично. Также был рад и увидеть вас, эйн, в добром здравии. — Взаимно, — несколько смущëнно хмыкает Ирий. — Можете звать меня просто по имени. А Ева вас не разочарует, она у меня потрясающая! — Не сомневаюсь, эйн Ирий. С нетерпением буду ждать начала учебного года. — Так вы и есть тот самый? — едва ли не с придыханием произносит психолог, ведя его дальше по коридорам. — Мне о вас столько рассказывали! — Не сомневаюсь, — вздыхает Ирий. — Куда мы теперь направляемся? — Мне показалось, что вы пожелаете увидеть свой портрет и мемориальную доску, а потом я хочу вас пригласить в свой кабинет, поговорить о девочке… Кстати, можете тоже звать меня по имени, мне будет очень приятно. Ну вот, мы пришли! — указывает она на стену. — Sandarr! — вырывается у Ирия. А после секундного раздумья он добавляет ещё пару сочных эпитетов. Мало того, что тогда он был с работы и с похмелья, так ещё и у фотографа руки росли из зада, и теперь на Ирия со снимка взирала перекошенная красноглазая харя со следами всех пороков на лице. Под снимком шла надпись, что он «героически спас учеников и школу, защитив от ужасов Айаа’дарра». Выглядело это всë вместе так, словно бедную нечисть он не убил, а те сами уползли обратно, убоявшись его рожи. Или коллективно сдохли от сердечного приступа. Н-да… Позже в кабинете он не без иронии наблюдает, как Катарина отчаянно с ним флиртует, разливая по чашкам успокоительный чай с мелиссой и ароматом старого веника. «Миленькая, фигуристая, в очочках. Может, и правда поддаться?» — с усмешкой размышляет он про себя. Пара часов в запасе у них есть, да и вырез блузки, расстёгнутой на лишнюю пуговицу, а то и две, весьма вдохновляет. Но почему-то перед глазами всë равно возникает тонкая фигурка и копна рыжих волос. Ирий раздражённо и низко рычит, злясь на идиотизм ситуации и на собственного дракона, которого опять занесло. Чашка в руках Катарины нервно звякает о блюдце, и несколько капель проливаются на стол. — Извините, эйна. В ответ она вымученно улыбается, и кабинет погружается в холодное молчание, в котором он мысленно ругается с драконом, силясь успокоиться и алея чешуëй на висках и скулах. — Ну как, сдала? — вскоре улыбается он, встречая Еву у самых дверей. — Пока не знаю, завтра результаты будут, — пожимает она плечами. — За драконий волнуюсь, я в нём вообще ни бум-бум. — Я в тебя верю, Лисëнок. В кондитерскую? — Угу, — кивает она и тут же грустно вздыхает. — Мне б так ещë в себя верить… — Отставить пессимизм, малая. Ты у меня чудо, а старших надо слушать. Ева улыбается, не замечая всë ещё настороженного взгляда Катарины и машинально теребя цепочку так нелюбимого ею амулета. — А ты чем занимался, пока я там торчала? — Гулял по школе, беседовал с психологом и одним из учителей, — объяснять, что психолог строила ему глазки, а директор упорно не соглашался менять фотографию, которая, — о, ужас! — провисела здесь целых пятнадцать лет, пугая школьников своим видом, он точно не желает. — Ученикам запрещено носить в школу украшения, — всë же влезает в их диалог Катарина. — Это защитный амулет, на них данное правило не распространяется, эйна, — возражает он с улыбкой и, приобняв напрягшуюся Еву за плечи, обращается уже к ней. — За пирожными? — Пойдëм лучше погуляем. Я города-то практически не видела. Или у тебя дела? — Нет, идëм. Торговая улица Еве не понравилась, как и аттракционы. Но когда они, отщипывая по кусочку от купленной на двоих сладкой ваты, заходят в старую часть парка, ныне напоминающую лес, девушка оживает на глазах, улыбаясь и тихонько бормоча себе что-то под нос. — Что ты там шепчешь? — Да так, стихи вспоминаю… Куда мы идëм? — Уже пришли. Бывший пляж городского озера заброшен, но ещё виднеется у воды бетонный остов пирса, а сбоку — разбитая статуя основателя города, изрисованная вандалами, а поверх так густо засиженная птицами, что издалека вновь кажется белоснежной. Ева оглядывается, стаскивает туфли и, зарываясь в тёплый песок пальцами, глядит на статую, на разросшуюся зелень кустов на том берегу и вновь что-то шепчет. — И сейчас тоже стихи? — улыбается он. Ева кивает и декламирует уже в полный голос, прикрыв глаза. — Дар бы оценил, он любил стихи, тоже постоянно что-то цитировал. В этом вы с ним похожи… — Расскажи о нëм. И о себе тоже. Я вообще тебя ребëнком не представляю. — У нас детство быстро закончилось, Лисëнок. — Всё равно расскажи. — История за историю? — Хорошо. — Когда-то мы любили запускать здесь кораблики с Даром, — светло улыбается Ирий. — Как-то я опустил кораблик в воду с этого пирса, а Дар решил подтолкнуть, потому что тот медленно плыл, и свалился в воду. Я полез его вытаскивать и тоже навернулся. Эйна Тьенна, наша гувернантка, и ругалась, и смеялась одновременно тогда, и мы мокрые бежали домой. К драконидам никакая зараза не пристаëт, но мы всë равно потом дома пили чай с вареньем. — А где была мама? — Полагаю, на очередном приёме. Она была светской дамой, и это занимало почти всё её время. — Ясно. А я бегала на речку. Брат боялся воды, маленьким чуть было не утонул, а я вот обожала, — вздыхает Ева, зайдя по щиколотку в озеро и забавно поддëрнув брюки, чтобы не замочить. — Мы один раз по путëвке на море ездили отдыхать. Знаешь, оно такое большое и такое синее-синее! И всë понимающее. Мне казалось, что если глубоко нырнуть и очень захотеть, то можно стать русалкой, дышать под водой и плавать, знакомясь с подводным миром и с его обитателями… — Это было до того, как вы попали в приют? Что случилось с вашими родителями? — Умерли. Считай, это было в другой жизни, — не оборачиваясь, пожимает плечами Ева и тут же меняет тему. — Ты любил кораблики? — Болел ими! — тихо смеëтся он. — Только редко мне такое счастье доставалось. Родители нас воспитывали строго, древний род, аристократия и всë такое. С малого возраста постоянные тренировки с отцом, уроки музыки и этикета с мамой… Дар усваивал мамины наставления гораздо лучше меня, ему нравилось быть этаким маленьким принцем, а я вот, как видишь, не удался. Танцы навевали скуку, классические тома — зевоту. Даррен же ими зачитывался. Как-то мы с ним втихаря соорудили домик на дереве, натаскали туда подушек, лампу с желчью дибамуса, а ночью поднялся ветер, и вся наша стройка с неимоверным грохотом рухнула на землю. Дар тогда расстроился до слëз, ему лет пять было. — А тебе? — Семь. — Вы потом заново построили домик? — интересуется Ева, крутя в руках газетный лист, брошенный кем-то у старого кострища, да так и забытый. — Не совсем, — Ирий присаживается на поваленное дерево и, глядя на озеро, продолжает: — Сначала нам влетело за строительство от перепугавшейся за нас мамы, потом за работу без знания теории и разработки плана от отца. А затем папа взял и пошёл за досками, и мы все втроëм строили домик. Я перетаскал туда половину комиксов, Даррен — своих заумных книжек, большинство из которых были на драконьем. Он прекрасно его знал, в отличие от меня. И мы торчали там всë свободное время, даже ночевали. Представь, ветер, дерево качается, а ты плывëшь вместе с ним как на большом корабле… Мы с братом заползали вдвоём под одно одеяло и болтали, пока не засыпали. Уютно было. — Ты по нему скучаешь. — Скучаю, — не отрицает он. — Но по нему-ребëнку, Ев, и просто по детству. Хорошее было время… — А почему вы сейчас не общаетесь? Он странный, конечно, но вроде хороший. Ничего же мне не сделал. Да и я тогда первая начала… — Не обманывайся, милая моя, он истинный драконид. А значит, жестокий и хладнокровный. Те разрушенные районы, на которые ты так хищно косилась, да-да, я это прекрасно видел, думаешь, как стали разрушенными? Молчишь? Ну так слушай. Мой дорогой братец пытался расковырять там одну из узловых точек завесы, чтобы распахнуть врата в Айаа’дарр. И ему это почти удалось, Ева. Пусть это была всего лишь небольшая щель, но заполонившие город твари ринулись рушить и жрать. Погибло благодаря братцу много людей, в том числе и родные так не понравившейся тебе Стеллс. — Но ведь он потом передумал, раз портал схлопнулся? Может, ты всë же ошибся или не так понял? — Врата закрыл я. Знаешь, не такой встречи я ждал с родным братом, когда пробирался по смердящим от разлагающихся трупов улицам. Не презрения и не ледяного взгляда. И уж точно не заявления, что во всëм виноваты люди, убившие его семью, и что происходящее даже не месть, а возвращение долга с набежавшими процентами. Не обещания уничтожить любого, кто встанет на его пути. Я не хотел нашей драки, Ева, не хотел убивать… просто, знаешь ли, жизнь иногда — дерьмовая штука. — Знаю. — Потом и меня, и Стеллс, что немногим была тогда старше тебя, вытащила оттуда Кларисса, всë же я в тот раз здорово выложился. Началось восстановление города. А вместе с ним и расследование, которое завершилось выводом, что портал распахнулся по естественным причинам и так же схлопнулся. Так что о роли Даррена знаем лишь мы трое. Теперь и ты. Ирий хмурится, неожиданно осознавая, что сказал гораздо больше, чем намеревался, а Ева давно уже стоит рядом, гладя его по плечу. Он аккуратно перехватывает её руку: — Малышка, мне не пять лет. И твоя очередь рассказывать. — Я пока не знаю что, не вспоминается почему-то. — Ох, Ева, лиса ты рыжая, — качает он головой. — Обувайся да пойдëм, по дороге придумаешь. Темнеть уже скоро будет. — Погоди, вот! — протягивает она ему на ладонях бумажный кораблик, свëрнутый из газетного листа. — Запустишь? Они провожают взглядом кораблик, что плавно дрейфует к середине озера, потом в обнимку идут по вечерним улицам домой под неспешный рассказ Евы о том, как они на море нашли с братом заросли дикой ежевики и как объелись до аллергии, а дома на кухне пьют чай с яблочным вареньем в той уютной тишине, которую не хочется нарушать даже словом, пока Ева не начинает клевать носом. — Отнести тебя? — Не, я сама, — хихикает она, обнимая его на ночь. — Спокойной ночи. — Иди ложись, — целует Ирий её в висок. — Добрых снов. — А ты? — Я не хочу пока спать, Лисëнок. Ему действительно не спится. В окно настырно лезет луна, раздражая желтушным и рябым ликом. Начав вспоминать прекрасное детство, он вспомнил и чем оно закончилось. И, что самое паскудное, вспомнил до рези в воспалëнных глазах, что было позже, пусть и отчаянно старался оставить это в глубинах памяти. Невыносимо хочется напиться, опрокинуть в себя бутылку рома, как он делал не раз, чтобы вновь не помнить, забыться пьяным, чëрным как безвременье сном. Но нельзя, теперь нельзя: Ева боится пьяных, а последнее, что он хочет — напугать её, и так девчонке регулярно кошмары снятся. Потому он мается, слоняется из угла в угол по гостиной и кухне, делает крепчайший кофе и вновь бродит, пытаясь совладать с дэвовой памятью, что подсовывает то строгий голос матери, отчитывающий их с братом за очередную проказу, то восторг, когда отец в истинной форме взлетал в небо, а он всë мечтал когда-нибудь также расплескать крылья по ветру. Затем вспоминается тихий, словно шорох осенних листьев, голос летящего в пропасть брата: «Ирий, я…» Он сам не заметил, когда уснул. И вновь ему снится падающая в Айаа’дарр фигура и светлеющие от жуткого фиолета к привычному янтарю глаза. — Дар!!! — вырывается у него то ли стоном, то ли воем. Он вздрагивает, под грохот упавшего от резкого движения стула перехватывает касающуюся волос руку. — Тише… Это просто плохой сон, он уже ушёл, испугавшись рассвета. Тише… — Ева? — выдыхает он недоверчиво и сипло, разжимая пальцы. — Ты чего не спишь? Но она, будто и не слыша, кладет другую руку на его небритую щеку, затем гладит покрытый испариной лоб. — Всё хорошо, всë уже хорошо, это просто сон. Пойдём, ляжешь нормально, а я посижу рядом. Она тянет его за руку в гостиную, на диван. Почти призрачная в утреннем, льющемся в окно кухни свете, невесомая во тьме гостиной. Его ехидное счастье. Его Ева. Ирий встряхивает головой, отгоняя непрошенные мысли и ещё более непрошенные желания, и вместо этого с размаху плюхается на диван, утыкая лицо в подушку. Дэвово драконье наследие… — Уйди. — Чуть позже — тебе же плохо. — Это просто дурной сон, ты же сама сказала. Ева, уйди, асуров ради, а? — чуть ли не стонет он, всë ещё пряча лицо. — Можно я всё же чуть-чуть посижу? — тихонько спрашивает она, пробегая кончиками пальцев по напряжëнным плечам. — Пока ты не уснëшь? И Ирий сдаëтся этому ласковому голосу, посылает к асурами и дэвам всë, что может, разрешая себе почувствовать рядом живое тепло. Завтра он снова будет удачливым сукиным сыном и дэвовым драконом-полукровкой. Завтра он будет примерным опекуном. Завтра. А сейчас он поворачивается поудобней, подныривая под тонкую руку, и закрывает глаза, уплывая в сон под колыбельную об ореховых зарослях и колыбелях. Просыпается он через несколько часов головой на её коленях, чувствуя, как еë рука всë также перебирает его волосы. — Привет, выспался? — Ева закрывает учебник истории, который всё это время читала, заложив страницу высушенным листом клëна. — Умывайся, а я пока завтрак приготовлю, ладно? — Ладно, — хриплым со сна голосом выдыхает он, вставая. И уже наверху лестницы оглядывает всë ещё сидящую на диване Еву, что, тихо ворча себе под нос, скручивает в пучок волосы, закрепляя его парой вычурных, хоть и тупых стилетов, которые когда-то притащила ради шутки Кларисса. Ирий со щелчком в горле сглатывает, вспоминая только что приснившийся сон, что отнюдь не подобает видеть опекунам, и быстрым шагом идëт в душ. Для начала — в холодный. По возвращении его ждёт манная каша и расстроенная Ева, чахнущая над результатами тестов, что принëс курьер. — Как я и предполагала, — вздыхает она. — Драконий я практически завалила, угадала ведь ответы едва ли не методом научного тыка. Но на минимальный проходной балл наскребла. — А остальное? — Сносно. Разве что историю подтянуть да географию. — По истории у тебя учитель замечательный будет, Лисëнок. Он тебе понравится, обещаю. И остальное доучишь и досдашь. С географией ещë могу помочь, ну и с неестествознанием, разумеется. А вот с драконьим — увы. Поискать тебе курсы или репетитора? — Я сама! — Ну кто бы сомневался! — хмыкает Ирий, пряча улыбку за кружкой кофе.