Идеальная ведьма

Еве не спится. Да и разве уснëшь после такого? Она крутится на постели, не находя себе места и понимая, что очень виновата, но спускаться вниз откровенно боязно. Она вновь и вновь строит в голове варианты возможного диалога, морщась из-за разыгравшейся в ноге боли: связки она, похоже, потянула сильно, если вообще ногу не вывихнула. Конечно, в оставшейся внизу аптечке есть обезболивающее, но так ей и надо, не переломится. Вместо этого она, закусив губу, допрыгивает на одной ноге до подоконника и долго ëрзает уже там, глядя в темноту окна и опять гоняя мысли по кругу. Вот выгонит её Ирий за такой проступок и прав будет. Или не выгонит, а стукнет. Ева вздрагивает: к колотушкам в приюте она привыкла, но как может ударить драконид, с его-то силищей, ей и даже представить было жутко. Когда она всë же набирается храбрости спуститься, за окном царствует уже глубокая ночь. Ну и ладно, тогда она аккуратненько прокрадëтся на кухню за водой, а поговорит с опекуном уже завтра. А если врежет он, так не первый раз в жизни, авось переживëт. Ева осторожно, практически вися на перилах, сползает по лестнице вниз и хромает на кухню, так сосредоточившись на попытках передвигаться бесшумно, что слишком поздно замечает льющийся из-под двери свет да так и замирает в дверях, поджав больную ногу. На кухне, ругаясь на чём свет стоит и косясь то на пачку в руках, то на маленькую кастрюльку на изгвазданной вусмерть плите, стоит полуголый Ирий, что-то в этой кастрюльке помешивая. — Привет, Ев, заходи, не маячь. — Привет… Ты чего тут ночью? — Да так, какао готовлю. Мы в детстве когда с Даром ссорились, нам няня его варила, — покосившись на застывшую в дверях Еву, он неловко и несколько смущëнно дëргает рукой, отчего содержимое кастрюли с шипением выплескивается на плиту. — Ай, да чтоб тебя! Ева ещё несколько секунд стоит, неверяще глядя на опекуна: если какао для них варит, значит, наверное, не прибьëт? Значит, можно, да? И она быстро, чтобы не передумать, хромает к нему и неловко обнимает, шмыгая носом и вдыхая украдкой его запах: лёгкий и терпкий, отдающий сгорающими в костре берёзовыми дровами и немножко воском. — Что это? — обведя пальцем свежий шрам на боку, интересуется она, чтобы хоть как-то начать разговор. — Привет с сегодняшнего задания: линдворм когтём задел. — Больно? — Щекотно, — хмыкает Ирий. — И завтра уже следа не останется. — А почему тогда тот, что на груди, не исчезает? — Потому что его оставил кое-кто сильнее обычной нечисти. — Даррен? — Угадала. — Ири-ий, — зажмурившись для храбрости, жалобно зовëт Ева. — Прости меня, а? Сильно злишься? — Злюсь, — вздыхает Ирий, целуя рыжую макушку. — Ев, ну что мне с тобой делать? — Любить? — слабо улыбается она, понимая, что опекун уже не сердится. — И это тоже. А вообще, если мы тут извиняемся, и ты меня прости, что наорал. — Да всё нормально, — пожимает плечами Ева. Ирий косится на неё и неожиданно понимает, что это не фигура речи и не своеобразное принятие извинений. Для неё это действительно вариант нормы: накосячила — наорали. Всë честно. Спасибо, что не ударили. — Нет, Лисëнок, не нормально. Взрослые не должны кричать на детей, а я сорвался. — Я уже не ребёнок, Ирий. И я действительно виновата. — Прости, но как раз ребёнок. Травмированный и нервный. Давай уговор? — Я нормальная! — тут же вскидывается Евангелина. — Хорошо. Но если тебе плохо или страшно, ты идëшь ко мне, ладно? Я всë же опекун, как-никак. Держи какао. — Иногда мне хочется побыть одной, — вздыхает она, усаживаясь с кружкой за стол. — Достань из верхнего ящика зефирки, с ними вкуснее будет. — И вправду вкуснее, — улыбается он, честно разделив их поровну и одну сразу сунув в рот. — Ев? — А? — Я тебе всë это время практически ничего не запрещал. И сейчас тоже тебя не ругаю, просто хочу понять: какого дэва тебя понесло на улицу, несмотря на запрет? Ева мнётся, суëт нос в какао, слизывает приставшую к стенкам подтаявшую сладость, а потом решительно оставляет кружку в сторону и тут же снова подтягивает, чтобы занять руки. — Тебя много, Ирий. Нет, я тебе безумно благодарна за всë, что ты делаешь, и вряд ли смогу за такое расплатиться… Даже за сегодняшнюю трëпку благодарна! Но ты везде, понимаешь? С любой стороны я рано или поздно уткнусь носом в тебя. А этот запрет… Я всë понимала, но, знаешь, хотелось немножко свободы, хоть на чуть-чуть. Не сидеть в твоём доме, не идти, как привязанная, за тобой по улице. Я и ушла-то буквально часа на два, ты бы и не заметил, когда вернулся. Просто ты вернулся раньше, — заканчивает она, неловко пожимая плечами. — Наказывать будешь. И это даже не вопрос — утверждение. Ирий понимает, что в её модели мира их разговор выбивается за рамки по всем статьям, а вот наказание — привычно и почти успокаивающе. Ну и что ему на это отвечать? — Спасибо, что рассказала, Лисëнок, и обещаю подумать над твоими словами, — осторожно начинает он, вспоминая случайно прочитанную в журнале по психологии статью и чувствуя себя идиотом. — Я рад, что ты понимаешь, что поступила… — Как дура? — Что поступила опрометчиво, — поправляет он. — А теперь что касается наказания. Ева гипнотизирует взглядом стол, её рука машинально тянется свежим ссадинам на руках, бередя их. Ирий вздыхает: эта невротичная привычка девушки, а особенно то, что она, забывшись, может расчесать царапины в кровь, ему не нравится. — Лисёнок, эй, вернись ко мне! — легонько трясëт он еë за здоровое плечо и машинально заправляет ей за ухо непослушную прядь, хотя у неё все пряди непослушные — в хозяйку. — Всё нормально, я тебя слушаю. Я… Говори уже. — Ев, всë хорошо, ничего страшного не случилось, поняла? Просто на эту неделю ты никакие книги, кроме школьных учебников, не трогаешь. Ну и сладкого на эту же неделю лишаешься. Девчонка немедленно отодвигает от с себя недопитую кружку и кивает. — Книги принести? — Доверюсь твоей честности. Какао допивай, оно не считается. Как нога? — Болит. Но это не страшно, я потерплю. — А нахрена, спрашивается? Сиди, сейчас принесу таблетки. И надо б тебя доктору показать. — Ирий, да само пройдëт, у меня в приюте такое часто было, — пожимает она плечами. Но в ответ Ирий лишь страдальчески закатывает глаза и уходит с кухни. Это ненужное геройство Евы уже начинает его подбешивать. — Пей, — вскоре командует он, ставя перед ней баночку с таблетками. — И давай свою лапку, гляну, как там она. — Не отвалится. Ирий, ну правда не надо. — Надо. Ев, я, может, хреновый психолог, но вот в травмах я разбираюсь прекрасно. И то, что на мне заживает за минуты, для тебя растягивается на недели и требует помощи. Поэтому сейчас быстренько смотаемся в клинику, чтоб там на твою лапку посмотрели, и на боковую. — Нет! — вопль получается до того громким и испуганным, что не только Ирий, но и она сама вздрагивает. — Почему, Лисëнок? — Не пойду, — мотает она головой, побледнев так, что даже волосы кажутся сейчас темнее. — Не хочу! — Очень информативно, — вздыхает про себя Ирий. — С психологом школьным, что ли, посоветоваться? Или с Клариссой? — А почему не хочешь, Лисëнок? — продолжает он уже вслух. — Чего ты так боишься, малышка? — Не знаю, — неразборчиво буркает та. — Неважно. — Важно, Ева, мне важно. А пока ты формулируешь, мы сейчас всë же съездим в дежурную травматологию, ладно? — и, глядя, как Ева прикусывает изнутри щеку, чтоб не разреветься, предлагает: — Ну хочешь, я там от тебя ни на шаг не отойду? Ева долго молчит, хмуро уставясь куда-то в угол, ëжится, беззвучно шепча и нервно щёлкая суставами пальцев, а потом переводит на него подозрительно блестящие глаза с болезненной, чуть ли не безумной решимостью: — Обещаешь? — Обещаю. Помочь тебе одеться? Ева вместо ответа дотягивается и обнимает его за шею. Вскоре Ирий уже входит в кабинет, держа на руках бледную воспитанницу. Сонный доктор косится на них из-за стола и жестом показывает на кушетку, ворча сквозь зевок: — На что жалуетесь? Ева зыркает на него и молча вжимается в Ирия, даже не обнимая, а почти всерьëз придушивая, а суматошный стук еë сердца, который он слышал даже сквозь рёв мотора байка по дороге, сейчас и вовсе переходит в неровное и безумное presto staccato. Уже дома Ирий смотрит, как Ева, сидя на диване, отстранённо разглядывает ногу, закованную сейчас в жёсткую лангету, неосознанно комкая край футболки в руках. Хоть девочка и пыталась храбриться, но еë панический ужас было видно невооружённым взглядом даже доктору, который раз десять её переспросил, точно ли Ирий является её опекуном и не он ли ей ногу так вывихнул, а документы разве что на зуб не попробовал. Но сейчас воспитанницу начинало ощутимо потряхивать. Надо бы, по-хорошему, её отвлечь и растормошить, пока окончательно не ухнула в себя. — Ева, — негромко зовëт он, заглянув на минуту в оружейную. Девчонка вздрагивает и неловко улыбается. — Извини, задумалась. Я спать пойду, можно? — Погоди, сейчас тебе трость необычную организуем. — Не нужно. — Спорим? Лисëнок, ну-ка глянь, может, передумаешь? — улыбаясь, протягивает он ей чёрную трость с серебряной рукоятью в виде острокрылой птицы. — Спасибо, — равнодушно улыбается Ева, всë также отстранëнно глядя в никуда. — Эй, малышка, ну прояви немного любопытства, сможешь догадаться, в чëм её секрет? Евангелина нехотя поднимает на него взгляд, а потом и протягивает руку. — Тяжелая. Из чего рукоять? Сталь с посеребрением? — И молибденом. Давай, думай. Найдëшь все секреты, подарю насовсем. Да уж, дай этой девочке интересную задачку, и она способна забыть обо всëм, кроме этой задачи. Таким же был в детстве и брат. Нужные точки Ева находит быстро, отщëлкивая рукоять и вытягивая с восхищëнным возгласом клинок, также быстро находит и выдвигающийся металлический шип на другом конце трости-ножен, но вот то, что клинок соединяется с ножнами, превращаясь в практически полноценное яри, догадывается не сразу, зато потом долго крутит в руках, любуясь и, похоже, позабыв обо всëм, кроме нового оружия. Гладит его кончиками пальцев так нежно, что это кажется почти интимным, и негромко мурлыкая очередную цитату: Целует клинок только раз за весь век. До самого сердца берёт он разбег… Брат тоже был влюблён в оружие и поэзию, часами пропадая на тренировках и в библиотеке. И сейчас, глядя на воспитанницу, Ирий отчаянно старается видеть именно её, а не младшего брата. — Красивое… Правда даришь? — Правда. И даже научу, как с ним обращаться. Только Ев, большая просьба. — Какая? — Первая: никогда не влезай в наши с Даром разборки. О второй догадаешься? — Не размахивать клинком на улице? — хмыкает та, всë ещё не сводя взгляда с подарка. — Умница. Собирай эту радость обратно в трость и пойдëм спать, утро почти, а мы и не ложились. — А смысл? — Тебе, подрастающий организм, сон необходим. Брысь наверх. Через день на пороге их дома возникает Даррен, как обычно холодный, собранный и высокомерный. — Евангелина, добрый вечер. — Здрасьте, — приветствует его Ева и сторонится, давая пройти. — Пойдëмте за стол, Ирий разрешил. Сам Ирий сидит сейчас в одном из кресел, листая журнал о мотоциклах, хотя тот является чистейшей воды декорацией, так как взгляд на страницы он даже не опускает, следя за Евой и демонстративно игнорируя брата. Даррен тоже подчёркнуто не обращает на него внимания, устраиваясь за столом и открывая принесëнную с собой книгу. — Чай будете? — Нет. Ты с упражнениями разобралась? — Ага, но всё равно у меня язык так не выгибается. — Да, — машинально поправляет её Дар. — Разберëмся. Домашнее задание они выполняют быстро: с письмом у девочки выходит гораздо лучше, чем с устной речью. — Молодец, Евангелина, — всë также отстранëнно произносит Даррен, вызвав новую волну раздражения. — Что с ногой? — Вывихнула, когда… ну… — Я понял. На будущее, не советую встревать между теми, кто сильнее тебя, если не уверена, что справишься. — Я боялась, что вы друг друга поубиваете. — Точнее, ты волновалась за Ирия, — переиначивает её слова братец. — Приятно, что ты считаешь его слабее. — Ничего я не считаю! Я просто испугалась за вас. За обоих. Брату всего на мгновение, но отказывает выдержка, даже взгляд теплеет на долю градуса, прежде чем вернуться к стылому равнодушию. — Зря. Я способен о себе позаботиться. А теперь, пожалуйста, прочитай этот абзац вслух и расскажи, о чëм в нëм говорится. На обоих языках. И Ева читает.