Идеальная ведьма

— Ирий, можно спросить, что ты с меня глаз третий день не сводишь? — за завтраком зевает, так и не донеся бутерброд до рта, Ева. — Любуюсь, — усмехается Ирий, не менее сонно щурясь. Дэвову папку за эти три ночи он разве что наизусть не выучил, пролистывая раз за разом, пока не начинало рябить в глазах. — На мне узоров нет и цветы не растут, — фыркает в кружку девчонка. — Точно? — улыбается он, намекая на футболку с шипастыми розами, в которой Ева обычно спит. — Иди собирайся, в школу опоздаем. Тебя опять твой кавалер будет у ворот сторожить? — Он не кавалер, а просто друг, сколько раз повторять! — Как скажешь, Лисëнок. Но обычно девчонки в твоëм возрасте вовсю уже на свидания бегают. — А в твоëм — имеют жену, трëх спиногрызов и «любимую» тëщу, — почему-то залившись краской, заявляет Ева, прежде чем выйти из кухни. — Не дождëшься, — хмыкает он ей вслед. Но как только за воспитанницей закрывается дверь, улыбка с его лица исчезает. Он задумчиво гипнотизирует взглядом пространство. Ева, которую он видит и, что греха таить, искренне любит, абсолютно не похожа на бездушное чудовище, описанное в злосчастной папке. С другой стороны, снимки в папке всё же евины и… Ирий не знает, что ему с этим делать. — Ирий, ну ты чего завис? Раз уж мне надо в эту долбанную х… — Без выражений, мелкая! — Будто если я их не говорю, то я их и не знаю! — Знаешь. Но давай хотя бы сделаем вид. Когда Дар обещал опять заявиться? — Завтра. А что? — Ничего. Я тебя встречу после школы, хорошо? Заедем, чего-нибудь вкусного поедим. — Ирий, что случилось? — чуя подвох, мигом становится серьёзной Ева. — Всë хорошо, малышка. — Ирий? — подозрительно сощуривается девчонка. — Поехали. Твой приятель уже заждался. Вечером он встречает Еву после школы, молча усаживая на мотоцикл и заводя мотор. — Завтра будет заседание, тебя вызывают как свидетеля, — под его рëв тяжело произносит он, предвидя скандал. — Я не хочу, чтобы ты ехала, Лисëнок. Можно дать показания по месту жительства, здесь. Ты подумай, дома скажешь. — А я хочу! — предсказуемо выпаливает воспитанница, как только они заходят в дом. — И ты меня дома сидеть не заставишь! — Ев, тебе и без того кошмары снятся, зачем себя ещё накручивать? Мазохизм одолел? — Переживу, — буркает она. — Ирий, ну неужели ты не понимаешь? — Понимаю. За тебя ведь, мелкая, беспокоюсь. — Я сильная! — Сильная, — послушно соглашается Ирий. — Но иногда бываешь такой дурой… Ева незамедлительно обиженно задирает нос и, повернувшись к нему филейной частью, возмущëнно хромает наверх. — Твоë б упрямство да в мирное русло, — негромко бормочет ей вслед Ирий, чтоб иметь хоть один голос в свою поддержку, пусть даже и свой собственный. Ева в ответ демонстративно фыркает. За весь вечер она так и не показывается, поначалу немузыкально и временами фальшиво мучая в своей комнате гитару, но вскоре эта какофония оформляется в скребущую по нервам мелодию, под которую он и заваливается спать. Гитара затихает лишь с рассветом. Утром же у Евы всё валится из рук, что, впрочем, неудивительно. Сначала она почти что в уголь сжигает яичницу в попытке приготовить им завтрак, а потом едва не опрокидывает на себя только что вскипевший чайник. — Сядь уже, аварийная моя, не мельтеши. Может, не поедем? — Ирий! — Дело ясное, что дело тëмное, — хмыкает он, сам принимаясь за готовку. — Давай так поступим: раз у тебя все ноги-руки сегодня левые, по приезде ты садишься на диван, а я заказываю нам большую-пребольшую пиццу для снятия стресса. — Так моя же очередь готовить? — Будем считать, что у тебя выходной. Ну, что насчёт пиццы? — У тебя она прямо-таки лекарство от всех невзгод, — впервые за утро хоть слабо, но улыбается девушка. — С морскими гадами? — Тогда две, — вздрагивает, скривившись, Ирий. — Одну тебе, а вторую нормальную, острую с мясом. Как ты эту гадость ешь? — Вкусно же, — пожимает плечами Ева, утыкаясь в кружку. Под болтовню о пицце он впихивает в неë завтрак, который она в последнее время склонна пропускать, а потом отвлекает разговорами и байками из наëмничьей жизни по пути на вокзал, видя, как та нервничает. — Ев, может, поспишь? — спрашивает он уже в вагоне. — Встали же ни свет ни заря. А ты вообще не ложилась. — Не усну, — вздыхает Ева, сбрасывая обувь и забираясь на полку с ногами, пока здание вокзала потихоньку уплывает из окна. — Хорошо, а я подремлю, наверное. К мелкому твоему будем перед заседанием заходить? — Лучше после, — не отрывая взгляда от окна, морщится она и замолкает. Он действительно успевает задремать, прежде чем его будит негромкий голос Евы: — Ирий, что это за здание? — Где? — сонно растирает он лицо ладонями. — Вон там, — тыкает Ева пальцем в стекло. — За деревьями. — Надо же, — приглядевшись, изумляется он. — Не снесли! — А должны были? — Ну, по крайней мере, очень хотели. — А почему? — Это храм Богини-Матери драконов, покровительницы ведьм, кстати. Как понимаешь, эта религия сейчас популярностью не пользуется. — Я бы хотела там побывать… — Как подмëрзнет, Ев, не раньше. Там сейчас грязь несусветная, болота ведь рядом. — А ты откуда знаешь, что болота? — Я наëмник. Знаешь, сколько пакости из этих болот лезет по теплу в город? — Полагаю, много. А ты в кого веришь? — В себя, малышка, и в свои огнестрелы. И, знаешь, — подмигивает он девушке. — Меня эта вера ещë никогда не подводила! Ева слегка улыбается и вновь глядит в окно, хотя руины уже почти скрылись из виду. — Каждый выбирает для себя женщину, религию, дорогу*… — тихонько произносит она вслед ускользающему святилищу. — Опять стихи? — Ага. — А как полностью? Ева оборачивается и удивлённо выгибает бровь: — Вот уж не подозревала, что ты поэзию ценишь! — Не считай меня совсем уж дикарëм, — усмехается Ирий. — Я не это имела в виду! — Или, может быть, мне просто нравится слушать поэзию именно в твоëм исполнении? — заговорщицки подмигивает он. Ева недоверчиво вскидывает уже другую бровь, но потом действительно продолжает, а затем читает и другие стихи, изредка запинаясь, а то и краснея на любовной лирике. Иногда она замолкает, забавно хмурясь и вспоминая новое стихотворение. Ирий слушает её молча: девочка отвлеклась от своих невеселых мыслей, слишком сосредоточившись на его просьбе и почти забыв про цель их поездки, а значит, своего он добился. Одно только настораживает — ничего из прочитанного ему не знакомо, несмотря на неплохой багаж знаний, спасибо маме. «Поезд Логр-Валасса прибыл на конечную станцию, просьба освободить вагоны», — доносится из динамика, заставив Еву сначала подскочить на месте от неожиданности и на мгновение ссутулиться, но тут же задрать нос к небесам. — Ев? Ещё не поздно… — Нам пора, — упрямо делает его заноза несколько шагов к выходу. — Стоять! Ева, не оборачиваясь, демонстрирует ему оттопыренный средний палец. Ирий этого жеста не знает, но выглядит тот явно оскорбительно. Хулиганка! Он в два шага нагоняет её, разворачивает на месте, прижимая к себе и видя закушенную едва не до крови губу и зелёные, в пол лица, глаза. — Лисёнок, если что, я всегда рядом. — Я очень хочу в это верить. Но если после заседания… Если… — прерывается голос судорожным вздохом. — Я пойму, Ирий. Правда! — Я всегда на твоей стороне, Ева, что бы ни случилось и что бы там ни сказали, — тихо произносит он в ответ, давая обещание не только ей, но и себе. — Идём? У здания суда шумно и ярко от вспышек фотоамулетов. Ева немедленно смущается, — он это видит — но всё равно расправляет плечи и идёт вперёд с идеально прямой спиной, словно бы только что вышла как минимум из балетного училища. Ему, идущему следом, тоже достаётся толика внимания, но сейчас бал правит Ева. — Единый канал, программа «Вестник Валассы», — подскакивает к ней одна из репортёрш. — Скажите, вы одна из пострадавших? Действительно ли ужасно жилось в приюте? Сложно ли было адаптироваться вам в современном мире? — суёт она Еве под нос записывающий артефакт. — Эйна не даёт комментариев, — приобнимает Ирий шарахнувшуюся от такого напора воспитанницу за плечи. — Идём, Лисёнок. — Какие отношения вас связывают с пострадавшей? — немедленно переключается на него журналистка. Ирий бы и рад сказать, вот только он сам не знает ответа на этот вопрос. Слишком сложно сплавить в единое целое разрозненные, противоречивые, а иногда и неподобающие благодаря внутреннему дракону чувства, что в нëм просыпаются при взгляде на Еву. Лишь одно желание он может выразить словами — защитить, укрыть от всего мира. Это его сокровище. Не отдаст. Идти в одиночестве его воспитанница уже не хочет и тоже тормозит, чем пользуется другой репортёр из небольшой и, насколько Ирий помнит, отчаянно желтушной газетёнки, протараторив её название и фактически ослепив вспышкой фотоамулета. Ева, сдавленно ругаясь, отшатывается, в виде исключения зафиксированная сегодня только эластичным бинтом нога подламывается, и Ева неловко взмахивает руками в попытке удержать равновесие. Упасть она не успевает — Ирий подхватывает её и, усадив, как маленькую, на сгиб согнутой руки, так и заносит внутрь. И хоть снять их успели во всех ракурсах, к раздражённому дракониду сунуться с вопросами больше не рискнул никто. — Сильно болит? — Нет, просто неловко наступила. Сейчас пройдёт. — А вообще как ты? В задницу б им амулеты эти позапихивать! — Всё нормально Ирий, просто… неожиданно. В зале суда тише, сюда пустили далеко не всех. Ева усаживается на жёсткую скамью, сцепляет на коленях бледные руки с голубеющими сквозь тонкую кожу венами, бродит взглядом по обстановке, ни на чём не задерживаясь, потом цепляет взглядом силовое поле, в котором обычно держат обвиняемых, и больше не сводит глаз со стоящих там людей. Ох, не зря Ирий не хотел сюда ехать! Он усилием воли сдерживает рвущегося наружу дракона, хоть согласен с ним сейчас как никогда, слушая, какие вопросы задаёт Евангелине сначала обвинение, а потом защита, изо всех сил старающаяся обелить своих клиентов и выставить Еву едва ли не виновной во всех бедах, а остальных детей — лгунами, возводящими напраслину на невинных взрослых. Даже клеймо, которое Евангелину настойчиво попросили продемонстрировать, сначала попытались выдать за родимое пятно, а затем, после предъявления медицинского заключения, и вовсе за старый шрам, к которому подзащитные абсолютно никакого отношения не имеют. Затем её пытаются обвинить в нападении на настоятеля, демонстративно сейчас изображающего разве что не умирающего, хотя эту гниду и лопатой не перешибëшь. Ева держится. Тёмно-рыжие волосы обрамляют лицо, делая залëгшие под глазами тени ещë более контрастными, но худые пальцы, невесомо касающиеся сейчас гладкого, отполированного дерева, не дрожат, а на губах всё та же лёгкая улыбка, что поселилась там, как только они вошли в зал. Ирий ненавидит эту улыбку, насквозь фальшивую и искусственную, за которой она прячется, как за щитом, и мысленно ругает себя последними словами, что не настоял на своëм, заставив еë остаться дома. Но выбирать меньшее зло уже поздно. — Я прошу слова, — неожиданно произносит Ева, когда допрос, наконец, окончен. — Эйна… — суётся в бумаги судья, словно забыл фамилию. — Эйна Лисаард, хочу напомнить, что здесь не митинг. — Но всё же я прошу. Как пострадавшая сторона. Точнее, как представитель пострадавшей стороны. — Что ж, дерзайте, — после нескольких секунд раздумий разрешает судья. Ева пару мгновений молчит, опустив голову, а потом поднимает лихорадочно блестящие глаза. — Как бы вы поступили, если бы сейчас на моём месте оказался ваш ребёнок? — негромко начинает она, оглядывая зал. — Как бы объясняли ему, знающему всем своим существом, что любой взрослый — источник тычков и затрещин, а его приближение всегда опасность, что такое родственные объятия? Или что такое ласка? Что бы делали, если любой кошмар был бы воспоминанием, а любое воспоминание — кошмаром? Там в нас не видели детей. Не видели даже людей. И я не прошу сейчас невозможного — видеть в нас равных, не сможете. Но, пожалуйста, попытайтесь увидеть в нас хотя бы живых. Щелчком плети в тишине звучит сработавший фотоамулет. Значит, хоть один журналист, но умудрился пробраться. Впрочем, это его сейчас мало волнует. Ева, бледная и мрачная, как погост в зимнюю ночь, скользит к нему, усаживаясь рядом на жëсткое сиденье и вытягивая больную ногу, всë ещë обманчиво спокойная и старательно избегающая его взгляда. — Суд вызывает следующего свидетеля, — откашлявшись, произносит кто-то сипло и прокуренно. Неважно. — Лисëнок? Ева не слышит, застыв восковой фигурой и глядя в никуда. Еë улыбка теперь здорово смахивает на оскал, а пальцы, лежащие на коленях, едва заметно подрагивают. Ирий накрывает еë руку своей, заставив девушку вздрогнуть. — Я всë еще рядом, Лисëнок, — негромко говорит он. — Я хочу уйти. * Юрий Левитанский «Каждый выбирает для себя»