Идеальная ведьма

Отчасти Даррена радует, что Евангелина уложилась в отведённое время. Вот только при этом она успела поссориться с Ирием, который запретил ей брать с собой трость и к тому же отобрал стилет, однако разрешил оставить метательные ножи. Он молча ожидает, когда они перестанут препираться, и оглядывает выбранный Евангелиной бьющий по глазам своей пестротой наряд: обтягивающие темно-зелёные брюки и объёмную, крупной вязки ярко-жёлтую кофту, поверх которой болтаются на груди амулеты и нацепленный наручем линкер. Завершающие образ берцы смотрятся не менее ужасающе. — Эви! — заставив его мысленно поморщиться, вопит Алетарр, всё это время нарезающий от нетерпения круги по гостиной. — Ну что так долго? Давай уже быстрее! — Аль, аттракционы никуда не убегут. И завяжи шнурки, пока не споткнулся. За ними интересно наблюдать: если идущая рядом с ним Евангелина погружена в свои мысли и мало обращает внимание на окружающий мир, за исключением младшего брата, то мальчик на еë фоне просто-таки пышет энтузиазмом. Он то и дело дёргает сестру за руку, тыкая пальцем то на один из бусов, то на породистого лэйва, который мерно вышагивает на другой стороне улицы, то и дело поводя ушами, трепеща вибриссами и выискивая опасность для своего хозяина. Бледно-чешуйчатое гибкое тело словно течёт между прохожими, маслянисто поблёскивая фиолетовым в солнечном свете. — Эви, а Олли тоже лэйва хочет, только ей Лаура не разрешает. Она их боится. Да и дорогущие они, — хихикает мальчишка. — А ты кого бы хотела? — Никого, малыш. Я уже выросла. На какой аттракцион сначала пойдём? — На карусель, на ту, большущую! — Это колесо обозрения, оно медленное. — Ага, зато во какое высоченное! — распахивает ребëнок над головой руки. — Ну пойдём! — Если обещаешь сидеть спокойно. После колеса обозрения были огромные качели, потом вагонетки на рельсах с дурацким названием «Полет дракона» и ещё какие-то. Даррен не утруждает себя их запоминанием. — Евангелина, о каком празднике говорил Ирреонарр? — спрашивает он, пока они наблюдают за счастливым мальчишкой на карусели. — Кто? — сначала непонимающе хмурится девушка. — А… Да ни о чём, день рождения у меня был. Прошел уже. — И сколько тебе исполнилось? — Шестнадцать. Аль, а ну убери руки от страховочного ремня! — Прекрасная дата. Во лет сколько ты познакомилась с Алетарром? — В десять вроде. Ой, как вы догадались? — Это очевидно. Расскажешь? — Нет. Мне обязательно этот ритуал проходить? — Безусловно. Иначе нити твоей души спутаются, и энергия не сформируется правильно. Алетарр… — А если я и не хочу этой вашей магии? — перебивает она его. — Не хочу становиться ведьмой? — Самая отвратительная ложь, Евангелина, — это ложь самому себе. — Эви, это самый лучший-прелучший день рождения! — с разбегу обнимает еë подбежавший мальчишка. — А ты мне ещё что-то подаришь? — Конечно, Галчонок. — А тебе что эйн Ирий подарил? — Праздник и твой приезд. А еще торт, но мы его уже съели. — И даже мне не оставили? — возмущëнно вскидывает голову ребëнок. — Я тебе испеку другой. Идём гулять дальше? — Ага! На машинки! Под нескончаемое «Эви, а скажи… » и «Эви, а почему…» они доходят до кассы, где Евангелина, зыркнув на его попытку рассчитаться, лезет в карман за выданными Ирием деньгами, потом ведëт Алетарра за руку к аттракциону. И даже когда ему помогают усесться в машинку и накидывают защитный флëр, мальчишка успевает спросить уже у него: — Эйн… — Даррен, — подсказывает Евангелина. — Эйн Даррен, а сколько вам лет? Вы наверное совсем-совсем старый, как Ирий или Артур? — Едь, Галчонок. Извините, Даррен, он не хотел вас обидеть. — Твоему брату и не удалось бы. Однако ему явно не хватает воспитания. Он всегда такой шумный? — Не всегда. В приюте особо не пошумишь, мало там было поводов для радости. Вот, навëрстывает. Давайте сменим тему? К примеру… — задумывается она, вертя в пальцах лежащий на груди амулет. — К примеру, что вам подарили на шестнадцатилетие? — В шестнадцать юные драконы выходят на свой первый поединок, Евангелина. И для слабейших он становится последним. — А вы, значит, сильный? — хмыкает она. — Я победил своего наставника, забрав его оружие и жизнь. — Охренеть у вас развлечения, — нервно хмыкает воспитанница брата и приглядывается к горизонту. — Вам не кажется, что погода портится? — Да, определённо. Но ещë один аттракцион, к сожалению, мы можем себе позволить. — Отлично, — кивает она, помахав улюлюкающему и увлечëнно таранящему машинки других детей, мальчишке. — Аль вроде ещë на крылопланчики хотел. — Эви! — вновь с размаху врезается в неë младший брат. Он вообще умеет ходить спокойно? — Ты видела как я? Ух! — Ух, — соглашается Евангелина. — На крылопланчики? Или домой за подарком? Даррен возводит глаза к хмурому небу, кляня себя за излишний альтруизм и убеждая, что скоро всё кончится. — Не-е! Летать! Вж-ж-ж! — изображая крылоплан, раскидывает руки в стороны мальчишка и носится вокруг них, пока они идут к кассе, а затем и к аттракциону. На крылопланчиках ребëнок визжит так, будто его живьëм режут, и только улыбка, своей широтой демонстрирующая даже дырки от выпавших молочных зубов, говорит об обратном. Даррен же, хоть драконы и не болеют, в это время мрачно размышляет, что он будет первым из них, кого настигнет мигрень. И облегчëнно прикрывает глаза, когда Алетарр, наконец, замолкает. Увы, ненадолго. — Эви, а пойдëм вон туда! — тянет тот еë за руку. — Нет, Аль, пора домой, скоро дождь начнëтся. — Ну Эви-и-и! Ну… Ой, а это что? — Это тир, малыш, тут нужно стрелять и набирать очки. Если попал, значит, выиграл. — В него попадать надо? А он уворачиваться будет, да? — интересуется ребëнок, тыкнув пальцем в нервно шарахнувшегося работника тира. — Эви, давай попадëм! — В мишени, Галчонок. Видишь, вон там, дальше, фигурки амфисбен и прочих тварюшек бегают? Вот в них и надо. Неужели действительно хочешь, чтобы я попробовала? — Да! — Хорошо. Ни разу, правда, не стреляла… Мажет Евангелина отвратительно, ругаясь вполголоса на дрова вместо стрелотрубки и косой, как пьяная лемна, прицел, и, в конце концов не выдержав, стягивает с себя свитер, оставшись в одной майке, и поудобнее передвигает кобуру. На долю секунды мелькает розоватый шрам над лопаткой, но тут же его закрывают рассыпавшиеся по плечам волосы. Интересно… — Запускайте заново, — подбрасывает она нож на ладони. — Вы же не против? — Эйна, это тир, здесь нужно… — Как минимум использовать исправное оборудование, — холодно прерывает его Даррен. — Мне обратить на эту досадную неприятность внимание администрации? — Не стоит, эйн, — кисло улыбается ему работник. — Лэрд, — равнодушно поправляет он. Если мальчишка встречает каждое попадание восторженным писком, подпрыгивает в нетерпении и крутится на месте, то Евангелина, напротив, спокойна и сосредоточена, плавно, почти чувственно лаская пальцами каждый из ножей и отправляя их в полëт. Промахивается она лишь единожды. — Хорошо, но над техникой ещë необходимо поработать. Ошибки недопустимы, Евангелина. Эйн, полагаю, лэри выиграла приз? — Эйна я, а не лэри. Какая из меня, к асурам, драконица? — буркает Евангелина, передавая мальчику плюшевого медвежонка. — Ножи верните. — Ты неправа. Идëм, я провожу вас до дома, — берёт он еë под руку, разворачивая к центральной аллее. Руку Евангелина тут же невоспитанно выдёргивает. Настолько быстро и возмущённо, что в груди невольно шевелится призрак обиды. Алетарр, носящийся по улице за мыльными пузырями, сейчас, по мнению Даррена, скорее похож на лохматого щенка, чем на ребёнка. Он повизгивает от избытка чувств и хлопает в ладоши. — Эви, ну Эви! Смотри! Я почти поймал! У Евангелины же настроение отнюдь не радостное. Она улыбается одними губами младшему брату и выдувает ещë пузырь, поигрывая сдерживающим амулетом. Даррену тоже не весело — шум его раздражает, а игрушечный медведь в руке заставляет чувствовать себя идиотом, к тому же небо ощутимо темнеет в преддверии близкого дождя. И как могут люди находить семейные прогулки и ужины очаровательными? Он никогда этого не понимал. — Эви, ещë! Дар вздыхает. Вместе с его вздохом небо сверкает и громыхает так, что едва не закладывает уши. Алетарр, взвизгнув от страха, подбегает и испуганно жмëтся к сестре, но сама Евангелина поднимает лицо к обрушившемуся на город ливню. И Даррен первый раз видит её настоящую улыбку: счастливую и немного шальную. Ведьминскую. В дом они вбегают под грохот грозы, вымокшие практически насквозь, что тоже не добавляет положительных эмоций. — Аль, бегом в тëплый душ! — командует Евангелина. — А ты? Вдруг заболеешь? — Я после тебя. Брысь! — шутливо притопывает она ногой. Ребëнок с притворно-испуганным писком бежит наверх, но, развернувшись на середине подъёма, вновь подбегает к Евангелине, подпрыгнув, чмокает еë в щëку и убегает уже окончательно. — Даррен, вы тоже оставайтесь. Обсохнете, согреетесь. Заманчиво, но… — Я приду вечером. Sien jou binnekort, Evangeline, — легко целует он ей руку в знак прощания. — До встречи, — смущённо повторяет она эхом. Шагая в тьму портала, Даррен позволяет себе улыбку: пожалуй, у него есть для неë подарок. И для еë невоспитанного брата — тоже. Еве же, как только истаивают последние следы портала, осторожно прикасается к прохладному следу сухих губ на внутренней стороне запястья и смущëнно фыркает. — Эви, а зелëненький шампунь щиплется? — вопит Аль со второго этажа. — Ой! Ух ты, пена! И Еве становится не до поцелуев. Отогрев ребëнка и кое-как убрав последствия вывернутого в ванну целого пузырька с пеной для ванн, которую Аль взбил едва не до потолка, она может лишь устало упасть за кухонный стул, поставив по дороге на плиту чайник, так как горло начало понемногу саднить. — Эви, а тут есть чердак, я видел! А что там? — улыбается ей брат, дрыгая под столом ногами. — Не знаю, Галчонок, я там не была. — Давай слазим! А что под лестницей? Я подëргал, там закрыто. — Про чердак я у Ирия спрошу, а вот под лестницей хранятся всякие опасные штуки, даже я туда не заглядываю. Поэтому ты тоже не ходи. Расскажи, Роберт или Олли тебя не обижают? Под болтовню брата она, вертясь на кухне, не замечает, как летит время. — Ева, я дома! — отвлекает еë голос Ирия. — Ой! — подскакивает она от неожиданности, краем сознания отмечая, как напряглись и тут же погасли нити защитного плетения, и тут же забывая об этом. Главное, что Ирий вернулся. — Тише, — устало улыбаясь, ловит он еë руки. — Я же с работы, весь в крови и яде, обожжëшься. — Хорошо. Сильно вымотался? Кто там хоть был? — Нет, Лисëнок. Кокатрикс и так, мелочь всякая. Ты-то почему мокрая и взъерошенная? — Дождь же был. И немножко пенная вечеринка, — пожимает плечами Евангелина и улыбается, когда Ирий осторожно и ласково целует еë в лоб. — Как трогательно, — слышится из-за спины Ирия ледяной голос Даррена. — Ersatz gesinsgemak*, да, Ирий? — Дар, асур тебя побери, завидуй молча, — скалится усмешкой брат. — Я не завидую, — теперь в голосе слышатся почти обиженные нотки. — Отвратительно выглядишь. — Я же говорю, не завидуй. Ев, я сейчас быстро в душ сгоняю, потом скажешь чем помогать. — Да ничем, — смеëтся она. — Справлюсь! Аль нашëл выход на чердак и очень хотел бы туда слазить. Разрешишь? — Вернусь и вместе заберëмся, я там давно не был. Ты с нами? — Потом как-нибудь, — Евангелина легонько морщится, несколько раз встряхивая кистью: руку опять начало сводить. — Даррен, пока ничего ещë не готово. Может, чай будете? — Зелëный, если не затруднит. — Ага, вы садитесь за стол, сейчас налью. Аль, слышал? Ирий умоется… Алетарр издаёт в ответ счастливый, бьющий по ушам вопль, и уносится наверх. Присутствие Даррена поначалу раздражает, но вскоре Ева перестаëт обращать на него внимание, слишком сосредоточившись на приготовлении ужина и напевая себе под нос: ей хотелось сегодня семейного праздника, первого за много лет, а для Аля так и вовсе первого в жизни. Рука напоминает о себе всë настойчивей, и начинают уже потихоньку неметь пальцы, но этим пока можно пренебречь. Она сильная. Тем временем испëкся первый корж, и на всю кухню разносится запах выпечки. Ева прячет улыбку, поймав, как мечтательно вдыхает этот аромат брат Ирия. Отстранëнно сравнивая обоих братьев и прислушиваясь к шуму наверху, она ловко и быстро нарезает овощи. Руку сводит спазмом неожиданно и резко, так, что на глаза наворачиваются слëзы, а нож, который она держала в руке, дрогнув, проезжает по основанию большого пальца на другой, оставляя глубокий порез. — Что случилось? — мгновенно оказывается Даррен рядом. — Покажи. Ева отворачивается инстинктивно, пряча травму и лицо: слабость нельзя показывать. — Н-ничего, всё нормально. Дайте, пожалуйста, полотенце, — бросает она через плечо. — Лжёшь, — легко разворачивает еë к себе Даррен, похоже, даже и не заметив еë попыток сопротивляться. — Покажи. И, смазанным движением перехватив левую руку, разглядывает глубокий порез. — Зажать рукой сможешь? Нет? Плохо. В этом доме есть аптечка? — На верхней полке, над раковиной. Я сама, — пытается она вырвать руку. — Пустите! — Стой спокойно. Почему ты не удержала нож? — Неважно, просто соскользнул, — морщится Ева, закусывая губу. Руку простреливает болью от кончиков пальцев до локтя и отдаëт в плечо. — Что с другой рукой, Евангелина? Ответ «ничего» не принимается. — Свело, — отводя глаза, признаётся она. — Пустяки, само пройдёт. — Дай посмотрю вторую. — Обойдëтесь! — огрызается она сквозь болезненную гримасу. — Не дерзи, — с силой разжав скрюченные пальцы, начинает он массировать их по одному, поднимаясь выше к кисти. — Понимаю, что больно, но сейчас станет легче. Изнутри поднимается паника: прикосновение, особенно прикосновение против еë воли, заставляет сердце болезненно сжиматься и гулко стучать в висках. Ева жмурится, отворачивается, морщится, но не издаëт ни звука. Слабость показывать нельзя. — Мне придётся к тебе прикасаться во время ритуала, — негромко и сочувствующе говорит Даррен, разминая центр ладони. — Я хочу, чтобы ты мне доверяла. — Я тоже много чего хочу, — она вздрагивает всем телом, когда он надавливает на особенно болезненную точку, и опять закусывает губу. — Прости. Уже почти всë. Тебе сейчас нежелательно напрягать руки, хотя бы минут двадцать. Садись, — отодвигает он для неë стул и слегка улыбается. — Будешь хорошо себя вести, получишь подарок. Твой брат тоже. — Некогда, — буркает Ева. — Видите же, что пока тут дым коромыслом. — Евангелина, — хмурится Даррен. — Я тебя чем-то обидел? Ты меня боишься? — Нет. Да. Я… — слова теснятся в горле, смешиваясь с чувствами и страхами, пока Ева всë же не берëт себя в руки. — Извините. Даррен, просто вы слишком любите командовать, а это навевает воспоминания. Да и вообще не люблю, когда пытаются решать за меня. — Ирий решает. — Ему можно. Даррен долго глядит на неë, а потом аккуратно расстёгивает запонки и принимается закатывать рукава. — Что вы делаете? — Сядь, Евангелина. Я побуду твоими руками, — повязывает он фартук с разноцветными совятами. — Что делать? — А? — глубокомысленно переспрашивает она, но через пару секунд понимает, что он не шутит. — Ну… вы торты печь умеете? — Не доводилось. Научишь? — Эви! Собравшие на себя всю грязь, пыль и паутину чердака Ирий с Алем, выпытав, что у неë с рукой, тоже включаются в готовку, периодически таская у неë неразложенную пока нарезку или фрукты. Даже Даррен, старающийся раскатывать коржи в идеально ровный круг, кажется почти домашним. И, пока остальные возятся, маринуя мясо для завтрашнего шашлыка, она собирает фруктовую тарелку. Очистив от кожуры спелый и сочный дракоог, Ева не глядя протягивает его Ирию: он их любит. Впрочем, что ещë может любить драконид, как не фрукт с названием «драконий глаз»? — Эви, а мне? — немедленно клянчит Аль. — Вкусный! А Лаура почему-то их не покупает. Вновь почувствовав движение за спиной, Ева не глядя протягивает на ладони новый кусочек фрукта. — Хм-м, интересно, — слышит она спокойный голос, и испуганно оборачивается. Но прежде чем она успевает отдëрнуть руку, запястье вновь перехватывают длинные пальцы, и Даррен, наклонившись, аккуратно снимает прохладными губами дракоог с еë ладони и улыбается, глядя ей в глаза. — А мальчик прав: действительно вкусно. — Братец, не нарывайся, — в повисшей тишине вежливо скалится Ирий. — В детстве, — переводит на него взгляд Даррен, — нас, помнится, учили, что нужно делиться. Благодарю, Евангелина. — Н-не за что, — смущается Ева, чувствуя, что краска заливает даже кончики ушей. — Вы чего? — хлопает глазами Аль. — Ссоритесь? — Нет, Алетарр, наши ссоры обычно более масштабны. — Угу. Только разгребаю их последствия почему-то только я. — Ирий, Даррен, хватит! Давайте уже садиться, всë готово. — Хорошо, — снимает он фартук. — Ирий, я вас ненадолго покину, — и, кивнув на прощанье, быстрым шагом выходит из кухни. — Позер, — бросает ему вслед Ирий. — Ева, пока его нет, давай я вас поздравлю хотя б. Пацан, тебе, раз ты у нас учишься мечом владеть, защиту для тренировок, а для души… Так что вернувшийся Даррен их так и застаëт, хохочущих едва ли не до слëз и рассматривающих подаренную Алю рогатку, хоть и детскую, но с упором на предплечье и даже с прицелом. — Ирий, дарить ребëнку оружие — верх глупости. — Даррен, это, вообще-то, игрушка, — демонстрирует ему коробку Ева и надсадно раскашливается. — Ев, ты у меня не заболела? — хмурится Ирий — Поперхнулась, всë нормально, — отмахивается Ева. — Идëмте за стол? В гостиной — Есть на кухне дурной тон, разве не так, брат? — под неустанную болтовню и смех счастливого Аля неторопливо идëт ужин. И Еве он бы даже нравился, если б не желание рвануть к себе в комнату и читать-читать-читать! А как иначе, если Ирий ей подарил не просто книги, а самый настоящий «Травникъ и цвѣтникъ ​міра​ драконьяго и человѣчьяго» эйна А. Спектра асуры знает какого года издания и за которым она гонялась по всем библиотекам? Ну как тут было не взвизгнуть от радости и не повиснуть на шее у ошарашенного этим опекуна? Правда, после такого изучающий, едва ли не осуждающий взгляд Даррена и его безукоризненные манеры за столом заставляют еë нервничать и чувствовать себя деревенщиной. Поэтому когда он, мрачный и затянутый в чëрное, резко поднимается из-за стола, она шарахается в сторону, на всякий случай прикрывая Аля, и тут же морщится, недовольная своей реакцией. Может, что от нервов попить? Немного утешает разве что краем глаза замеченное движение Ирия и призрак огненной плети в его руке. — Подарки, Евангелина. Надеюсь, ты им обрадуешься также. И положи, пожалуйста, столовый нож. Против меня он всë равно не поможет. — И мне подарки? — выглядывает из-за еë плеча Аль. — Безусловно, юноша. Думаю, — протягивает он ему два упакованных в чёрно-серебряную бумагу свёртка, — эта книга, судя по твоему поведению сегодня, окажется тебе полезна, как и подаренная мной игра. Она научит тебя логически мыслить, поможет в воспитании выдержки и силы воли, разовьëт память и воображение… — Вот отсутствием воображения Аль как раз не страдает, — тяжело вздыхает Ева. — …а также поспособствует выработке лидерских качеств и закалит характер. С днëм рождения, Алетарр. — Спасибо! — сияет улыбкой Аль, с энтузиазмом обдирая с подарка хрусткую обëртку. Однако его улыбка несколько увядает, когда он добирается до названия книжки: на тëмно-изумрудном фоне золотыми драконьими рунами, а ниже и человеческими буквами изящно выведена надпись: «Занимательный этикет для юных лэрдов» Ирий хрюкает от смеха: — Эка тебя, братец, пацан сегодня достал! — Тебе бы тоже не помешало еë изучить, — цедит Даррен, глядя, как Аль разворачивает второй из подарков, более тяжëлый и объемный, а потом с недоумением смотрит на разноуровневую в чëрно-белую клетку конструкцию. — Шахматы? — неуверенно произносит Ева. — Только ещë фигуры тогда должны быть. — Шантраньи́, — поправляет еë Даррен. — Алетарр, позволь, — протягивает он руку, нажимая на несколько едва заметных выступов сбоку «доски». Срабатывает механизм, и изнутри бесшумно выезжает чëрный бархатный футляр с серебристым замочком. — Фигуры, — кратко поясняет Даррен, раскрывая футляр. — Евангелина, ты умеешь играть? — Не уверена, — вздыхает Ева, аккуратно доставая из предназначенной для него выемки тяжëлого, похоже, вырезанного из камня изготовившегося к прыжку чернильно-чëрного крылатого змея. — Красивый… Аль тоже достаëт одну из фигурок, белоснежную и, кажется, даже светящуюся изнутри, в виде закованного в броню воина в рогатом шлеме, подкидывает в воздух, едва не роняя, потом достаëт ещë одну — оскаленного, вставшего на дыбы дракона — и начинает изображать на на столе битву с чудищем. — Аль, осторожно, не поломай! — предупреждает Ева, вновь надсадно раскашлявшись в середине фразы. — Их невозможно сломать. Это… — Асурьи дорогой набор, — перебивает брата Ирий, дотягиваясь до неë в попытке пощупать лоб. — Маанстен и кость ритага, угадал? И доска из древесины кьянму? — Верно, Ирий. — А мне пояснить? — машинально уворачивается Ева. — И, если этот набор действительно дорогой, то мы, наверное, не сможем его принять. Тем временем поединок перемещается со стола на пол и переходит в полноценное сражение. — Ш-ш-ш! Ха! Бам! Н-на! — слышится оттуда. — Тебе тоже стоит прочитать про этикет. Подарки не возвращают, а о их стоимости не спрашивают. — И всë же? Что за маанстен? — Maansteen, — поправляет Даррен. — Тысячи лет назад в ночном небе было два светила: Лик Матери драконов и Тень, плоть от плоти еë. И, как гласит легенда, из глубин мира вырвался древний бог, злой и жестокий… — Угу, когда б там милые да добрые бывали, — вставляет Ирий. — … имя которого стëрлось в веках, — недобро щурится Даррен на брата, — и именуют его ныне — Забытый. Восстал он в гневе своём, и случилась Великая битва. И победила в ней Пресветлая Мать. Но Забытый бог был коварен, пленил он Тень, дабы склонилась перед ним Мать. Но та, безмерно любя другое своë дитя — Айаа’дарр, принесла в жертву часть своего сердца: разбила Тень и низвергла Забытого вновь в недра земли, волею своей заточив его там. Осколки же Тени, опалëнные горем, упали на землю, и слëзы Пресветлой Матери омыли их. Так родились священные камни нашего мира: Maansteen и Teurgieitis. — Нашего мира? В смысле, человеческого? — Нет, Ев, Айаа’дарра, — криво и зло усмехается Ирий. — Дар же у нас дракон, весь из себя гордый да чешуйчатый. Ящерица-переросток. — На себя посмотри, — полыхает золотом глаз Даррен, но тут же возвращает себе их карий цвет, чуть темнее, чем у Ирия. — Ну не ссорьтесь вы! Пожалуйста! — Всë нормально, Ев. — Угу. Прямо так сразу и поняла. А про кость ританга и про дерево… забыла как его, тоже есть легенда? — Кьянму. — Уточняет Даррен. — Разумеется, Евангелина. — Короче, Ев, — хмыкает Ирий, — с маанстеном всë ясно — банальный, хоть и красиво обозванный метеорит. Там, кстати, дальше про проклятое озеро рассказывается и про то, что прикопанный бедолага вернëтся и начнëт активно мстить. Классическая страшилка от предков, одним словом. А вот с ритангом интереснее. Судя по сохранившимся записям, это был здоровенный такой шерстистый хищный носорог, порядка шести метров в длину и трëх — в высоту. В роге на лбу умел аккумулировать магическую энергию, непонятно только на кой она ему сдалась. Когда рухнул этот самый метеорит, климат поменялся, и ританги вымерли к асурам. Но прикол в том, что в эти их рога до сих пор можно без проблем загнать магию, а потом ею радостно пользоваться даже немагам. Собственно, шпиль башни на главной площади из этого рога сделан. Что, думаешь, там постоянно охрана? Без него там ни снега на День середины зимы, ни иллюзий и огней на Драконью ночь не было бы. Да и при катастрофах, в том числе твоëм урагане, людей эвакуировали именно туда. — А что вы Эви подарите? — влезает Аль, которому надоело играться с фигурками и слушать заумные речи. — Эви, значит… — задумчиво произносит Даррен, разглядывая еë. — Что ж, и для неë найдëтся подарок. — Можно просто сказать: «Ева, с днëм рождения!» — ëжится Ева под его взглядом, а в глубине души её интуиция едва не вопит, что сейчас происходит что-то очень важное. — Евангелина, ты примешь мои дары? Что-то очень-очень важное. — Приму, — наконец с сомнением в голосе отвечает она. — А ещë пафоснее не мог? — фыркает Ирий. — Помнишь наш разговор о драконьих традициях? — продолжает Даррен. — Магия, Евангелина, это путь души и тела. Без развития одного невозможно второе. Драконицы Айаа’дарра умеют владеть магией, а значит, и оружием. На шестнадцатилетие глава рода дарит юной лэри еë собственное, традиционное и истинно женское — лангсваарду. Сегодня я хочу вручить еë тебе. — Не ты ли говорил, что дарить ребëнку оружие глупость, а, братец? — хмыкает Ирий. Ева ловит его взгляд и, только дождавшись ободряющего кивка, поворачивается обратно к Даррену. — Эм… Спасибо. Наверное. — Аккуратно принимает она из его рук подарок. Больше всего лангсваарда напоминает изогнутый односторонний клинок, насаженный на полутораметровую рукоять овального сечения с тяжëлым навершием. Такую же, только двухлезвийную, она видела у опекуна в кладовке. — Вот только зачем мне еë? Ирий меня с оружием в город не пускает. Даже трость раскладывать запрещает. — Эви, дай посмотреть! — Только клинок не трогай. — В город и не нужно. Что за трость? — Вон та, около стойки бара. — Значит, тоже оружие? — Именно, братец. Тебе не светит. — Спорим? — выгибает бровь Даррен. — Евангелина, это тоже тебе, — протягивает он ей бархатный футляр изумрудного цвета. — Мне уже страшно, — бормочет Ева, но всё же с интересом открывает футляр. — Ой… — Малая парюра. Тëмное серебро и теургиты под цвет твоих глаз. Ева сдвигает повыше линкер, чтобы не мешался, и со вздохом вертит в руках парные широкие браслеты: носить эту красоту решительно некуда, но хотя бы примерить очень хочется. — Большие… — вздыхает она. Однако браслеты неожиданно оказываются впору, так, будто по ней и делались. Ожерелье тоже проблем не вызывает. Но вот изящный кулон на тонкой, почти невидимой цепочке заставляет задуматься. Запасной? Или просто на выбор? Она прикладывает его к шее, пытаясь понять, как будут смотреться оба украшения. — Это носится не так, позволь, я помогу. Повернись спиной. Ева молча протягивает ему кулон, недоумевая, куда его можно ещë пристроить, и опять бросает взгляд на Ирия. — Всë хорошо, Ев, — подмигивает он, — не волнуйся. Но она всë равно едва заметно вздрагивает, когда Даррен неожиданно распускает ей волосы, а прохладный камень кулона ложится на лоб. — Теперь всë правильно. Потом сможешь зачаровать как тебе надо. Нравится? — Нравится, — послушно соглашается Ева. И даже почти не врет: ей нравится и стоящий за еë спиной темноволосый строгий мужчина, и его руки с длинными пальцами, лежащие на еë плечах, и блеск камней. Одно только кажется лишним — она сама, нескладная и рыжая, как огородная тыква. Ох, сколько она их перетаскала в приюте с грядки на кухню — не счесть! — Эви, ты прямо как принцесса! Только платье ещë надо! Такое, чтоб ух! — Да ну тебя, я платья не ношу. Спасибо, Даррен, и правда очень красиво, — улыбается она, снимая украшения и складывая их футляр. — Алетарр, пора спать. — Ну Эви! Ну ещё немножко! — Хорошо, даю ещë полчаса. Умывайся, переодевайся и бегом в кровать в моей комнате, — и, проводив взглядом скрывшегося на втором этаже мальчишку, вздыхает. — Слишком много для него сегодня впечатлений. Не к добру. — Умеешь ты его строить! Меня научишь? — подмигивает ей Ирий. — Глядишь, и ты слушаться будешь! — Профессиональными секретами не делюсь! — картинно задирает она подбородок и смеëтся, когда подошедший Ирий чмокает еë, обнимая, в нос. И даже присутствие Даррена кажется не страшным и почти уютным. — Ев, иди тоже спать. Завтра вставать до света. — Со стола убрать надо и торт сделать. Даррен же только коржи испëк. — Я помогу. — Дар, да ты сегодня альтруист! Ни мир разрушить, ни меня прикончить, ни… — Прикончить тебя мне всë же хочется. Так ты хотя бы будешь молчать. Ева испуганно оглядывается и даже успевает потянуться к защите дома, прежде чем понимает, что это шутка: на губах Даррена играет малозаметная, но очень идущая ему улыбка. — Да без проблем. Спарринг, как в старые добрые времена? — Завтра, — кивает Даррен. — А сейчас на кухню. — Ев, — спрашивает Ирий, когда они вновь устраиваются в убранной уже гостиной. — Мне сегодня Кларисса звонила, тобой еë начальство интересовалось. — Кто именно, Коррайг или Хайдеггер? — уточняет Даррен. — Коррайг. Та ещë, знаешь ли, старая… — Ирий, не при Евангелине. — А как еë иначе назвать, братец? Ева хмурится: — Вийала Коррайг вроде бы зам правления по образованию? Или я путаю? — По науке. И по совместительству жена Правителя. Редкая, кхм, стерва, как я говорил. Надеюсь, с ней лично ты всë же не встретишься. Короче, Клэр попросила узнать, вас всегда было так мало в этом приюте? Насколько помню, только ты да ещë паренëк там относительно взрослые были. Остальные как Аль или младше. — Почти всегда. Иногда появлялись новые дети, драконята, как я понимаю, совсем малыши, от двух до четырëх лет примерно. Обычно их ночью привозили, зарëванных, перепуганных. Успокаивала как могла. Некоторые оставались жить, некоторые исчезали, так что количество было примерно одинаковым. Я думала, что просто дохнут от такой заботы, пока вот, на своëм опыте чуть не узнала, — криво улыбается Ева, машинально потерев плечо и глядя в сторону. — Они ведь сиротами были, так? — Нет, Ев, — вздыхает Ирий, на лице которого явно читается желание ограничиться только этой фразой. — Ирий, я же у Клариссы могу спросить. Или у Стеллс. — Этих детей похищали, Ева, и требовали выкуп с родителей. — И потом возвращали? Теперь взгляд отводит уже Ирий. — Ясно… — Евангелина, это не твоя вина, — холодно произносит Даррен. — А чья? — дрогнувшим голосом спрашивает их обоих Ева. — Если бы я знала! Если бы смогла сбежать и привести помощь… Я должна была пытаться лучше! — Лисëнок, в кои-то веки мой брат прав. Ты делала всë, что могла. Дэвы, ты сделала даже больше! Просто нельзя спасти всех, и мы с тобой об этом говорили. — Можно! Я… — Ирий прав. Нельзя. А иногда и не нужно, — кривит в улыбке губы Даррен. — Сколько ты прожила в том приюте, что до сих пор наивно в это веришь? Как ты там оказалась? Не лги, что не помнишь. — Не ваше дело, Даррен, при всëм моëм уважении. — Эви! — тихо зовëт возникший наверху лестницы заплаканный Аль, стискивая в руках трофейного мишку. Ева, разом утратив боевой настрой, в два шага оказавшись рядом, обнимает дрожащего мальчишку, целуя в вихрастый лоб. — Что случилось, мой хороший? Опять кошмар? — Угу. — Как насчёт горячего молока и сказки? — И колыбельной, — хлюпает тот носом. — Хорошо, Галчонок. Поможешь мне приготовить? А мишку мы пока Ирию оставим, они друг за другом присмотрят, ладно? Мальчишка, смешной в своей пижаме в дракончиков, ходит за Евой хвостиком, не отпуская ни на минуту еë руки или, если ей нужны обе, вцепляется ей в штанину. — Осторожно, горячее, — предупреждает Ева, когда они вдвоëм устраиваются в кресле. — Что тебе снилось, Галчонок? — Не помню, страшное, — сжимает обеими руками чашку и шмыгает он носом. — И он опять схватить хотел… — Настоятель? Аль согласно шмыгает носом и вытирает кулаком глаза. — Тише, мой хороший, он уже никогда не придëт. Эви обнимает мальчика, прижимая к себе, ерошит тëмные волосы и негромко начинает рассказывать. О холодной зиме и тëмном лесе, о мальчике-сироте и глупом принце, о большом костре и двенадцати мудрых женщинах-лунах. Странная эта сказка, не добрая, не детская, но удивительно справедливая. Впрочем, сонного мальчишку всë устраивает: голосом сестры он готов слушать хоть исключения на драконьем. Успокоившись, он сопит, обняв Еву и едва не роняя кружку, но всë равно требует: — Эви, колыбельную! — Хорошо. Может, наверх пойдëм? — Не хочу, — мотает Аль головой. — Тут светло… — Хорошо, — повторяет она. Ева вынимает кружку из расслабленных пальцев, ставя еë на столик, и задумывается над колыбельной. — Спой ту, что ты пела сегодня на кухне, — неожиданно просит сидящий рядом с братом на диване Даррен. — Я хочу услышать еë полностью. Ева удивлëнно вскидывает брови, но кивает. И в полумраке гостиной расцветает хрипловатый и тихий голос. К порогу приходит смерть, говорит: «А пойдем со мной, Там на лугах и просторах повсюду растет ковыль, Свет как росу собирая, сияет под полной луной, В царстве небесном сказки сплетаются в быль». Там, говорит, ни боли не будет, ни зла, Реки забвенья впадают в седые моря, И, раскалившись на кончике добела, Вечности новой всходит, как рожь, заря. Будут в чертогах славных и соль, и хлеб, Дым коромыслом будет и пир горой. Самый ничтожный маленький человек Вырастет с крыльями белыми за спиной. Там, говорит, в диких кущах не счесть богов, Каждому можешь без страха идти на поклон, Нет ни железных цепей, ни стальных оков, Ведь за чертою свобода царит испокон. К порогу приходит смерть, говорит: «А пойдём со мной! Выбор всегда простой: превратиться в пыль Или подняться навстречу судьбе иной, Туда, где в ночи расцветает степной ковыль»** — Идём, я отнесу его в кровать, — нарушает тишину Ирий, когда ребëнок окончательно засыпает. — Ева, нам нужно поговорить о твоëм прошлом, хочешь ты этого или нет. — Я знаю, — невесело улыбнувшись, отвечает ему Ева, поднимая упавшего мишку. — Поговорим. Под одеялом тепло, а спящий рядом Аль давно уже видит десятый сон. Ева, растревоженная разговорами и воспоминаниями, лежит, вслушиваясь в тихие разговоры братьев внизу, и безуспешно пытается уговорить себя уснуть. Игрушечный медвежонок безглазо пялится на неë из темноты. * эрзац семейного уюта (драк.) ** благодарю Анну Фурман за еë прекрасные стихи.