Идеальная ведьма

Несмотря ни на что, Ирию нравится этот вечер. Нравится готовить всей семьëй мясо, нравится смех мальчишки и улыбка Евы. Нравится созданный ей уют. А ещё больше — нравится присутствие Дара. Живого, сидящего рядом и с каменной мордой разделывающего сейчас ножом и вилкой кусок едва прихваченной огнëм оленины. Брат никогда не был особо эмоционален, а годы словно стесали с его лица даже мало-мальские движения души. Искоса поглядывая на него, Ирий пытается узнать его заново, опирается на детские воспоминания, как на шатающиеся ветхие ступени, одновременно боясь ошибиться и радуясь маленьким победам, когда глаза на суровом лице то вспыхивают ярче от тихого голоса Евы, то почти грозно глядят на расшалившегося мальчишку. Когда-то Дар глядел так на него самого, даром что младший. Как он недавно сказал? Эрзац семьи? Пусть так, ему и этого достаточно. Проблема в том, что теперь он хотел видеть в ней и брата. — Евангелина, ты умеешь свежевать добычу? Это не женское дело, — в этот же момент интересуется Дар. Да уж, брат в своëм репертуаре. Ирий усмехается: когда они вернулись с озера, Ева, задумчиво постукивая обухом охотничьего ножа по подбородку, как раз разглядывала подвешенную на веревке тушу, а рядом крутился любопытный пацан. Нет, холодное оружие Ирий и сам уважал, поэтому по всему дому валялись ножи, стилеты, кинжалы, боевые спицы, чакры и асур знает что ещë. Но Евина любовь к нему переходила все разумные границы: у девчонки всегда имелось с собой что-то острое и колющее, так что приходилось каждый раз перед выходом из дома конфисковывать «контрабанду» и относить в оружейную под лестницей. — Надо, — в который раз клянëтся себе Ирий, — надо всë же собраться, обшарить дом сверху донизу и собрать оружие в одном месте, пока этого не сделала воспитанница — втихаря и у себя в комнате. — А Лаура с Олли поехали на свадьбу к её родственнице! — тем временем вещает пацан, заставляя и его включиться в разговор. — Так вот почему Артур так легко тебя отпустил, — смеётся Ирий. — А я-то думал… — Эви, а у тебя свадьба будет? — не дослушав его, дëргает мальчишка сестру за рукав. — Боюсь, что нет, мой хороший. — Почему? Олли говорила, что там весело и большой-пребольшой торт! — Торт и сейчас есть, хоть весь съедай. Понимаешь, для замужа и жених нужен, а зачем мне незнакомый мужик? — А ты знакомого возьми, — советует мальчишка, а потом, наклонившись к Еве, таинственным шепотом, который можно услышать даже в десяти метрах, предлагает: — Например… Например… О! Эйна Даррена! Он хороший, только мрачный очень. Но это мы исправим, ага? — Аль! — стремительно заливается краской Ева. Даже кончики ушей покраснели. — Kind verskriklik*, — усмехается Дар. — Для свадьбы, Алетарр, нужно согласие обеих сторон. Я своего не давал. — А почему? Она знаете какая! И драться умеет, и силки на зайчиков ставить, и даже утку из рогатки бить умеет! А ещë колыбельные петь! — Действительно, самые необходимые качества для юной лэри. Кстати, Алетарр, согласие Евангелины для замужества тоже требуется. Вдруг она не хочет? Ева, уже не красная, а почти бордовая, подгребает мальчишку к себе, пытаясь заставить замолчать. — Эви, пусти! Ну чего ты? — отбивается тот. — Я же ничего такого не сказал! — Давай лучше ты тортик поешь? Я тебе ложку дам. — Давай! — мигом переключается ребëнок. — Ты его правда сама готовила? — Вместе с эйном Дарреном. — Я лишь помогал. — Ух ты! Будете? — щедро суëт Аль брату едва не под самый нос ложку с кремом. — Благодарю, Алетарр, я не люблю сладкое. Знаешь, Евангелина, тебе определëнно идëт смущение. — Спасибо, — шипит Ева и стремглав уносится к озеру. Ирий тоже поднимается и со вздохом направляется за ней: поездка в лес явно пошла не по плану, причëм едва ли не с самого начала. — Лисëнок? — Нет меня. Ева сидит в корнях ветлы у самой кромки воды, задумчиво глядя на другой берег. — Он ведь ненарочно. — Я знаю. Раньше Аль тихий был, молчаливый. Это сейчас вот разбесился. Нет, я понимаю, что это хорошо, я рада за него, правда. — Но чувства такта пацану явно не хватает, — заканчивает за неё Ирий. — Хочешь, мы пока к костру не пойдëм, а тут посидим, порыбачим? — Удочек нет. И прикормки. И наживки. И… — Удочки в багажнике валяются, Кай любит рыбачить. Прикорм сымпровизируем, есть сухари и овсянка, да и валерьянки ещë капнем. Палëную кость тоже можно в воду бросить, хорошо работает. А для наживки кусочки оленины сойдут, или тесто из воды с мукой можно ещë сделать. Притащим сюда термос с чаем, бутерброды, мясо и будем рыбачить и байки травить. — И на закат любоваться? — слабо улыбается Ева. — Безусловно! Через час к ним присоединяется сначала мальчишка, с восторженным писком встречающий каждую пойманную рыбëшку, а ещë минут через пятнадцать — Даррен, усевшийся в сторонке с бумагами на редкость занудного вида. — Аль, вот ты же ходишь к психологу? — искоса поглядывая на Еву, спрашивает Ирий. — Чем вы там занимаетесь? — Ну, мы рисуем, сказки придумываем, разговариваем. Эйна Аманда очень любит разговаривать! — хихикает мальчишка. — А о чëм? — Как мы в приюте жили, что мне снится, как с Олли играем. Мы и с эйной Амандой тоже играем! В песочек или лепим там что-нибудь. А ещё мы письмо настоятелю писали, только отправлять не стали. И меня она даже за почерк не ругала! — И что, некрасиво пишешь? — Угу, мне учительница говорит, что у меня не буквы, а карлючки. — У меня тоже, так что не расстраивайся. — А я думал, что все взрослые красиво пишут! Иногда ещë с другими ребятами, которые сейчас в приюте живут, встречаемся, вместе разговариваем. Они, правда, тихие очень, молчат обычно. Но эйна Аманда говорит, что это пройдëт. — Ирий, хватит! — не выдерживает Ева. — Зато ты сама слышишь, что психолог — не страшно. — Мне это не нужно! По озеру проносится порыв ветра, едва не вырвав из рук Дара бумаги. — Ев, амулеты ещë на тебе? — тут же подозрительно щурится Ирий. — Даррену отдала, он просил. — И на кой х… То есть для чего? — перефразирует он, глянув на навострившего уши пацана. — Чтобы она училась управлять эмоциями, Ирий, — аккуратно складывает бумаги в кожаную папку Дар. — Это необходимо. — Меня в известность для начала поставить не пробовал? — Считай, поставил. Евангелина, идëм к костру. — А можно я с вами? — Нет, Алетарр, побудь с Ирием. — Всë в порядке, Аль, мы же рядышком будем, — нервно улыбается Ева, стягивая с руки линкер и кладя его на траву. — Ты пока порыбачь. — Фу, это скучно! — Пацан, мы мужчины или кто? К дэвам удочки, острогой справимся, я научу. Лады? Мальчишка бросает взгляд на сестру, ожидая еë разрешения. И только дождавшись кивка, жизнерадостно улыбается в ответ. — Волнуешься? — безукоризненно вежливо интересуется у неë Даррен, когда они идут обратно на поляну. — Нет, — бросает она, хотя внутри всë дрожит в ожидании новых неприятностей. Но права на слабость у неë нет. — Хорошо. Распусти волосы и сними, пожалуйста, обувь. — Зачем? — удивляется Ева и, повторяя за драконидом, послушно спинывает с ног ботинки и запихивает в них комочки носков. Трава холодит босые пятки и заставляет зябко переступать с ноги на ногу. — Иначе ты не почувствуешь землю. — А чтобы почувствовать огонь, мы курить будем? — не удерживается она от шпильки. — Нет, мы просто позовëм его из костра. Подойди ближе. В объятиях Ирия всегда тепло и уютно. Но когда ей на плечи ложатся холодные руки его брата, она ëжится: Даррен вызывает в ней безотчëтное чувство опасности. — Евангелина, — спокойным, чуть усталым голосом говорит он. — Помнишь наш разговор о доверии? Я всë контролирую. Расслабься и иди за моим голосом. Ева кивает. Холодно. — Alle lof, Primordials! Ik roep jullie, de Gezegenden, met mijn kracht en ziel…** — негромко начинает Даррен за её спиной на стародраконьем. Она разбирает в его речи далеко не всё, но и оставшегося хватает, чтобы ехидно улыбнуться: слишком пафосно и напыщенно это звучит. Слишком картинно. Но постепенно смысл слов растворяется в шелесте листьев. Ева поднимает руки-ветви, тянется к последним лучам заходящего солнца и льнёт травой к земле, чувствуя лишь покой и умиротворение, предчувствие зимнего сна. Где-то недалеко шевелит лапками давнишний паук, с хрустальным звоном задевая нити своей паутины, законопачивают на ночь ходы в своем доме муравьи. Она чувствует всё, ощущает и почти осязает. И мелких зверьков на соседней поляне, которые растаскивают по норам потроха сегодняшних оленей, и засевшую в высокой траве охотящуюся на этих зверьков лису, что мягко перебирает лапами по земле. Она шутя толкается ей в подушечки лапок и скользит дальше. В этом пролеске обитает страх. Что-то хищное прошлось тут, убив всех еë обитателей-многоножек до единой и уничтожив даже их мёртвые тела. Где-то глубоко шевелится благодарность. Чья? К кому? Невнятный шум мешает сосредоточиться и тянет назад силками: «… лина! … ина! Слу… меня!» Она раздражённо отмахивается: неважно, и ныряет вниз. В своей норке в паническом ужасе засела полёвка, невольная свидетельница произошедшего. Она дышит теплом ей в усатую мордочку: «Не бойся, маленькая!» и стелется дальше желтоватой осенней травой, выныривает на поле, рассечённое злой гудящей нитью, по которой движутся железные звери. «Еванге… … нись!» Мешает. Хочется выгнуть спину, порвать холмами чёрную ленту, но она завораживает. Пусть вьётся. Сбоку тянет сыростью болота, там надрываются лягушки и бродит поздняя и немного полоумная цапля. Издалека слышится чей-то плач, и она норами и корнями моментально оказывается рядом: лиса нашла более интересную и излишне беззаботную добычу — чернохвостого зайца и несёт его своим лисятам. Оставив лису, она вьётся плющом по старой кряжистой сосне, перескакивает на плаксивую осину, а оттуда на скрипучую недовольную ель и неспешно шелестит дальше, к виднеющемуся вдали озеру. Ей нет пути в рыбью глубину, даже водоросли она чувствует плохо, но этой воды касалась Пресветлая, а след еë тепла до сих пор хранит прибрежный серебристый песок. На поляне рядом с озером железный зверь и злой алый цветок, фигуры на берегу и на поляне, странные, двуногие. Одна поменьше, у второй длинная рыжая лисья шерсть и двое почти одинаковых. Тот, кто рядом с рыжей, ей не нравится, хоть и чем-то знаком. Слишком холодный. Но именно он и издаёт те звуки, что так раздражали её раньше. Интересно, что он говорит? Она встряхивает ветвями и роняет ему на шею золотистый лист и сонную гусеницу. — Ирий, помоги, — громко зовёт его Дар, отвлекая от рыбалки. — Ирий! Да где тебя носит?! Ева, едва заметно покачиваясь, стоит в центре поляны, подняв вверх тонкие руки. Волосы знакомо колышутся вокруг головы древесной кроной, а из-под прикрытых век льётся зеленоватый и призрачный, как у болотных гнилушек, свет. — Что случилось? — Она меня не слышит! Не слушает! — в ровном голосе Дара почти слышны панические нотки. — В сторону! Ну, что застыл? Читай благодарность! Живо! У него подрагивают пальцы, когда он тянется к застывшему, словно бы осунувшемуся лицу. — Девочка моя, ну куда тебя опять унесло? Вернись! Ева, давай, ты сможешь! Родная моя, Лисёнок, я тебя жду. И Аль тоже. Пожалуйста, хорошая моя, открой глаза, — касается он холодной и уже чуть зеленоватой кожи. Он зовёт вновь и вновь, тянет её назад своей человеческой и драконьей половиной, уговаривает, манит и снова зовёт. Бесполезно. А потом, решившись, накрывает губами еë рот, вдыхая в неë воздух и силу, продолжая мысленно звать всем своим естеством. Он наслаждается, растягивая момент, и одновременно настраивается, ловя запах её ауры и понимая, что готов идти по следу души и притащить обратно свою несносную ведьмочку из любой точки обоих миров, куда бы ни занесло её любопытство и стихия. — Моя, — рычит он не отрывая губ. — Вернись… — шепчет он почти неслышно. И неожиданно рявкает на весь лес: — Заноза рыжая, а ну домой! И она, наконец, слышит. Бледная кожа постепенно обретает цвет, а зелëные огни глаз гаснут. Да и хрупкое тело в его руках уже не кажется таким одеревенелым, расслабляясь и обессиленно роняя руки. Ева поднимает на него усталый, всë ещë расфокусированный взгляд и даже открывает рот в попытке что-то сказать, но тут же надсадно и мучительно закашливается, сгибаясь пополам, а потом опять прислоняется, почти повисает на нём. Что же ты со мной делаешь, девочка? Сердце моë… — Эви? — испуганно пищит за спиной пацан. — С ней всё в порядке, Алетарр, не мешай. — Ни асура не в порядке, Дар! — огрызается Ирий, с беспокойством разглядывая свою ведьмочку. — С возвращением, малышка. Ев, ты меня вообще слышишь? — Угу… — Отлично. Огонь у вас был? — А? Не помню. Там так хорошо так было, спокойно, — опять закрывает она глаза. — А потом ты стал звать… — Эй, не спать! Ты мне здесь нужна! — Нет, Ирий, не дошли ещë. Благодарю за помощь, — обретает равновесие брат. — Сейчас этим и… — Хрен тебе, я рядом с ней буду. — Согласно традициям… — Сказать тебе, где я их видел? Пацан, посиди у палатки пока, ладно? Не до тебя сейчас, вот честно. А ты давай, читай, великий маг. Ев, если что, я рядом. И вновь стародраконий разносится над поляной, а почти прогоревший костёр вспучивается огненным парусом, рассыпая искры. Это красиво. Это должно быть красиво, но Еву охватывает почти первобытный ужас: лес шепчет ей о страшных пожарах, сжирающих всё на своём пути, щедро делится памятью о хрустких чёрных пепелищах и белом пепле, о том, как мучительно умирают выстоявшие в огненной смерти деревья, как с воем и свистом лопается от жара кора, заставляя её вжиматься в Ирия. А огонь ластится к нему, лижет преданным псом смуглые руки. Дышит ей в лицо жаром и опасностью, прорастает болью в глубинах памяти. И опять перед глазами багровый отсвет раскалённого металла и пляшущие по стенам гротескные тени. Ева разворачивается в руках опекуна, вжимается в него, слыша за спиной недовольный гул пламени и старается сосредоточиться на настоящем. Издалека доносится голос Даррена и тихое хныканье Аля. Она должна держаться, хотя бы ради него. Последний раз втянув для храбрости родной запах костра и воска, она храбро поднимает лицо к огненной стене, что тут же обрушивается на них и отступает, слизнув напоследок половину длины волос и оставив жгучий поцелуй на ключице. — Всё, Ев. Отстрелялись, — выдыхает ей в затылок Ирий. — Ты как? — Пить хочется. И полежать. — И ожог полечить. Пойдём к палатке, вроде аптечка там валялась? Идти Ева не способна, она и стоит-то сейчас на чистом упрямстве. — Ясно, — понимает её без слов опекун. — Давай отнесу. Но едва он отрывает её от земли, как ступни опаляет болью, заставив её вскрикнуть. Подошедший к ним Даррен молча вручает ей кружку с восстанавливающим отваром и поднимает её ногу на уровень своих глаз. — Дар, что там? Ева тоже вытягивает шею, забыв на несколько секунд об усталости, и всë-таки выпускает из рук почти пустую уже кружку: от пятки до носка ступню покрывают бледные и тонкие корешки, которые постепенно отваливаются, оставляя за собой кровоточащие ранки. — Контролируете, да? — язвительно хрипит Ева, зыркнув на Дара, и неожиданно вырубается. Обморок потихоньку переходит в глубокий сон, так что Ирий решает еë не будить и, обработав ей ноги и ключицу, осторожно укладывает в палатке. Всë это время крутящийся рядом и волнующийся за сестру пацан немедленно укладывается ей под бок. — Я еë охранять буду! Вдруг злой волчик прибежит! — Аль, Ева такой контур установила, что бедный волк после первой попытки за три леса сбежит! — Всë равно буду! — Да пожалуйста! Не против, если я тоже поохраняю? Мальчишка задумчиво морщит нос и с очень важной миной кивает. Спят всë же они все вчетвером, даже Дар, поначалу улëгшийся отдельно, через пару часов передвинулся к ним. — Ирий, насчёт Евангелины. Я сожалею… — Мне сейчас слишком лень открывать глаза и бить тебе морду. Спи, потом поговорим. — Ты как-то предлагал жить в твоëм доме, — через пять минут вновь заговаривает брат. — Если предложение ещë в силе, я готов его принять, в качестве ответной любезности оплатив ремонт дома. — В силе. Добро пожаловать и всë такое, — зевает он в ответ. — Спи. — Ирий… — Да заткнись ты уже наконец! Но на душе, несмотря на ночное время, становится светлее, и в кои-то веки просыпается наивная вера, что всë будет хорошо. Ирий пригребает Еву поближе к себе, фыркает от запаха палëных волос и погружается в спокойный сон. Утром же, когда пацан со счастливым писком унёсся доедать свой торт, Ева спит напропалую. Не встаёт она и к завтраку, свернувшись в палатке клубочком и едва слышно похрапывая. — Ева, малышка, вставай! — тормошит её, закутанную с головой в одеяло, Ирий. — Пойдём есть… — Ещë чуть-чуть… — Не-а, подъëм! Из-под одеяла появляется заспанная мордашка с отпечатавшимся на щеке швом походной подушки. — Уже утро? — хрипло и слегка гнусаво спрашивает она. — Именно. Выползай и умывайся, — чмокает он еë, ещё тëплую ото сна, в лоб. — Ага, — зевает она в ответ. — Сейчас. За завтраком Ева заторможенно ковыряется в тарелке со вчерашним мясом, а потом пару раз чихает и виновато извиняется под мрачным с утра взглядом Даррена. — Эви, ты заболела! — перепуганно ахает Алетарр. — Всë в порядке, Галчонок, не дрейфь! — подмигивает ему девчонка, но у пацана глаза уже на мокром месте, даже носом начал шмыгать, за компанию, наверное. — Аль, ну ты чего? Просто замёрзла чуть-чуть вчера, вот и насморк подхватила, это не страшно! Правда-правда! — пытается успокоить его Ева и торжественно обещает не умирать от простуды, даже когда он уедет в Валассу. И лечиться тоже обязательно будет. Как только они домой приедут — сразу начнëт! Или, если он хочет, можно сначала сходить напоследок в лес. И, прежде чем Ирий успевает возразить, удирает к озеру мыть посуду, а когда он её догоняет, отбирая тарелки, она уже успевает умыться, так что его подозрения о повышенной температуре недоказуемы. В лесу повеселевший мальчишка носится между деревьев, притаскивая сестре то шишку, то возмущённого ежа, а после и подозрительного вида лиловый гриб с трогательной бахромой на шляпке. И если шишку Ева похвалила и сложила в корзинку, обещая потом сделать вместе с пацаном из неё поделку, ежа попросила вернуть, где взял, то вот в гриб вцепилась как в родной, заставив перед этим мальчишку сполоснуть руки водой из фляжки и вытереть насухо пучком пахучей травы. — Ев, что ты в этой поганке нашла? — Это, — с горящими глазами выдыхает девчонка, — это же почти исчезнувший вид! Погибельник нежный, я про него читала! Он выделяет на своих гифах клейкую и вроде бы сладкую слизь, в которой вязнет наступившее на неё насекомое, а потом медленно затягивает его в себя, прелесть, правда? Поименованная прелесть нравится Ирию всё меньше, но Ева от энтузиазма раскраснелась, да и глаза сверкают от радости. Может, со временем травничество её всё же отпустит? — А ещё из него можно приготовить… — дальше Ирий не вслушивается, просто кивая в нужных местах, пока воспитанница победно не завершает: — К тому же является прекрасным галлюциногеном и, при определённой дозировке, ядом даже для драконов, дестабилизируя и замедляя сердечный ритм, а потом и вовсе парализуя сердечную мышцу. И это даже после тепловой обработки, можешь себе представить! Только надо брать голодный, видишь, этот уже не подходит, — суёт она ему гриб под нос и аккуратно приподнимает веточкой бахрому. Под ней обнаруживается губчатая и влажная на вид структура, в которую наполовину втянут затянутый плёночкой полуживой и явно потихоньку перевариваемый рукоед. — А вот если дождаться, когда он его съест, и вернуться примерно через месяц… Нет, неисправима. Вырванный из рук гриб летит в ближайшие кусты. Всю дальнейшую дорогу Ева демонстративно дуется. Даррен же, который до этого времени сохранял гордое молчание, разглядывая девчонку, наконец отмирает, протягивая ей только что сорванный резной, наполовину уже увядший листок какой-то травы. Ирий вспоминает, что весной еë жëлтые, похожие на лохматое солнце цветы растут по всем обочинам. — Евангелина, что это за растение? — Не знаю, — берëт она его в руки. — Но… оно помогает от кожных болезней, болезней печени и желчного пузыря. Мочегонное. Вроде ещë иммунитет укрепляет. Только его сейчас собирать не нужно, листья уже поздно, как и цветы, а корни пока рано. А что? — И откуда ты это знаешь? — продолжает с едва заметной улыбкой допытываться брат. — Ну, просто знаю, — пожимает Ева плечами. — Хорошо. А это? — вручает он ей цветок на длинном стебле, похожий на пушистую розовую гусеницу. — Даррен, ну я же не могу все растения знать! — поднимает она взгляд с цветка на Дара. — И всë же возьми в руки и подумай. Чем оно может помочь? Ева несколько задумчиво постукивает соцветием по носу, потом прикусывает стебелëк. Сплëвывает, морщась к явному неудовольствию интелллигента-брата, и неуверенно произносит: — Я правда его не знаю. А для чего… У него корни полезны, но их тоже потом собирать надо, как зелень завянет. Отвары делать противовоспалительные. От живота, к примеру. Если рана плохо заживает или язва какая, к ней примочки делать можно. И тут до Ирия наконец доходит: земля, в отличие от огня, приняла его ведьмочку и сделала воистину царский подарок. Нет, землетрясений и извержений вулканов в Евином исполнении можно было уже не опасаться, но зато она может с одного прикосновения узнать свойства любого растения да похоже будет ещë и прекрасно ориентироваться в лесу. Травничество пришло в их жизнь надолго. — И вот это! — включается в игру мальчишка, протягивая ей побег плюща, содранный с ближайшего дерева, и тут же несëтся за другой травкой. Про какие-то растения Ева говорит больше, про какие-то меньше, но несколько слов уверенно может сказать о каждом. По итогу в корзинке собирается внушительный веник для чая, зато сама Ева выглядит усталой и всë чаще останавливается отдохнуть. — Эви, — скачет вокруг неё счастливый Аль, размахивая сучковатой палкой, отдалëнно похожей на ружьë. — А Ирий тебя целовал! Ева таращит на него глаза и, споткнувшись о корень, едва не летит на землю кубарем, кое-как уцепившись за свисающую ветку и раскорячившись в нелепой позе. — Чего?! — Ну, когда тебя расколдовывали вчера. Принцесс ведь так расколдовывают, нам Лаура сказку считала! А эйн Даррен глядел-глядел, и у него синенькая чешуя не только на висках, но и даже на щеках была. И на подбородке. Ева ошарашенно переводит взгляд с пацана на него, потом на Дара и снова на него, шмыгает сопливым носом, машинально вытирая его предплечьем и явно не находя слов. Зато пацан не замолкает ни на секунду. — А тебе понравилось? Ой, а у Ирия теперь как у эйна Даррена, только красненькая! Ну смотри, смотри! Дэвов пацан. Дэвов дракон. Дэвова, мать еë, идиотская ситуация! — Ну надо же было тебя в чувства приводить! — не выдерживает он. — Я так и поняла, — цедит Ева. — И как, Ирий, мне понравилось? — А вы еë перецелуйте! — влезает мальчишка с оригинальным предложением. И, кстати, неплохим предложением, а то Ева уж больно подозрительно раскраснелась. Так что, схватив пискнувшую от неожиданности девчонку в охапку, он прижимается губами к еë лбу. Тёплый. Слишком тëплый. — Ев, ну и как это понимать? Всë, поход окончен. Воспитанница возмущëнно открывает рот… и оглушительно чихает. *Несносный ребёнок **Славлю вас, Изначальные! Призываю вас, Благодатных, силою и душой своей…