Идеальная ведьма

Просыпается она уже после обеда, обнаруживая рядом с собой мирно спящего брата и звукопоглощающий амулет. Переворачивается на спину, лениво щурясь на полуденное солнце и прислушиваясь к себе. Последствия утреннего происшествия почти схлынули, оставив после себя лишь глухую, пульсирующую в висках боль, усиливающуюся при любой попытке коснуться магии и даже просто разглядеть плетение защитного контура, и саднящее горло. Надо бы попить, а ещë лучше вновь хлебнуть общеукрепляющей настойки, но вставать пока не хочется, и она ещë несколько минут расслабленно лежит, следя за качающейся над головой кроной того самого ильма и лениво размышляя ни о чëм и немножко — о воздушных змеях. Аккуратно поднявшись, она так и замирает: на поляне идëт бой, пусть и тренировочный. Ева осторожно ныряет за деревья и, стараясь не привлекать внимания, крадëтся вдоль кромки защитного полога, мысленно молясь всем богам, что додумалась сделать его шире границ поляны, хоть и абсолютно этого не помнит. И нет, она не будет пялиться на собственного полуобнажëнного опекуна, она только хочет посмотреть на поединок. Ну, на крайний случай — на столь же полуобнажëнного Даррена. «Самая отвратительная ложь, Евангелина, — это ложь самому себе», — немедленно звучит в голове его спокойный голос. Ева мысленно фыркает и завороженно застывает, разглядывая обоих братьев. Ирия нельзя назвать красавцем, но есть в нëм что-то такое, что заставляет взволнованно задерживать дыхание. У него сильное тренированное тело, смуглое и перечëркнутое в нескольких местах шрамами, с которыми не смогла справиться регенерация. Но и они смотрятся органично, лишь подчëркивая его мужественность. Даррен же другой, более изящный и сухощавый, он отнюдь не кажется слабым, скорее напоминает древние статуи, столь же холодные и прекрасные. Ева, наклонив набок голову, заинтересованно разглядывает его. Ведëт глазами по бледной, почти болезненно белой коже, прослеживая рисунок вен на жилистых руках с длинными музыкальными пальцами, оглаживает взглядом плечи и торс. У него тоже есть шрамы, светлые и тонкие, почти что незаметные, но есть и такие, на которые ей смотреть больно почти физически. Они кажутся кощунством на этом беломраморном совершенстве. И самый страшный из них — уродливая клякса на левой груди, словно кто-то в ярости сорвал кусок кожи, оставив кровоточащую рану. Ева машинально накрывает ладонью собственный шрам и закусывает губу, стараясь сосредоточиться на настоящем и не помнить-не помнить-не помнить. Она здесь. Вот шершавая и немного пыльная кора ивы под щекой и вздох прохладного осеннего ветра, а вот чуть пожелтевший ковëр травы под ногами, вот две фигуры на поляне. Она цепляется за всë это, держится, как за спасательный круг, чтобы не рухнуть в колышущуюся за спиной тьму. Смотрит на пляшущую в руках опекуна огненную плеть и высверки ледяных скимитаров его брата, остроту которых она чувствовала собственной кожей. Глаза Ирия сверкают весельем и золотом, а узор чешуи расползается по скулам, бежит алым и золотым вдоль позвоночника, мажет по предплечьям. — Добавим огня, а, братец? — скалится он, разом увеличивая скорость боя. Даррен издаëт низкий грудной рык, сверкая ответным оскалом. И, хотя он полностью сохраняет человеческие черты, рядом с ним беззвучно возникает несколько полупрозрачных ледяных игл. — О, так мы играем по-крупному? — вокруг Ирия вспыхивают несколько огненных шаров. — Много болтаешь. Не спали поляну. — Потушишь. Танцуем, детка! Дальше Ева почти не может различить их движений, лишь заворожëнно взирает на перемещающийся по поляне смерч, кажется, только сейчас начиная понимать, насколько дракониды отличаются от людей. Из рычащего и сверкающего вспышками огня и блеском льда вихря вылетает, оставляя когтями на траве глубокие борозды, Даррен. Ева вздрагивает, когда на его спине, прорывая кожу, медленно вырастает синий костяной гребень. — Боишься или зол? — бросает Ирий, явно в надежде, что этот вопрос взбесит брата еще сильнее. — Меньше слов, — щерится Даррен, сужая зрачки таких же золотых, как у брата, глаз. Видимо, она всë же выдаëт себя слишком громким вдохом или неосторожным движением. — Подглядывать нехорошо, Евангелина, — переводит с брата на еë укрытие холодный взгляд Даррен, заставив от испуга вжаться в дерево. — Лисëнок, ты? Иди сюда! Усилием воли расправив плечи, она выходит из своего укрытия, оставив их реплики без ответа, и подходит ближе, скользнув между драконидами. Вдруг опять надумают драться? — Доброе утро? — улыбается ей Ирий. От него веет жаром и потом, грудная клетка от глубоких вдохов расширяется и опадает, а на рëбрах потихоньку зарастает длинный порез. Ева кивает и рассеянно ведëт по розоватой кожице пальцами, представляя, что драконья регенерация тут ни при чём, и именно под еë прикосновениями он заживает. — Ев, щекотно, — издаëт короткий смешок опекун, и она послушно убирает руку, поймав напоследок выступившую капельку крови. Разглядывает, ловя в ней блики солнца. Капля сверкает тëмным рубином, и хочется слизнуть еë, как выступивший из пирожка вишнëвый джем. Тьма всë также колышется за плечами. Выжидает. — Плохая идея, Евангелина, — раздаëтся из-за спины спокойный голос, и она поворачивается к его обладателю. А затем, помедлив, неосознанно тянет руку к тому страшному шраму, чтобы коснуться, пожалеть, приласкать или хотя бы просто почувствовать, что она не одна такая. — Обойдëмся без этого, Евангелина, — перехватывает Дар еë ладонь. — Убери руку. Больше самоконтроля, девочка. Или это остаточный эффект отвара? Что ж, и с ним вполне можно совладать. Ева вздрагивает и машинально отступает к Ирию, прячась в его надëжных руках и не сводя глаз со шрама. В голове мелькают обрывки воспоминаний, а тьма становится ближе. — Благодарю за бой, Ирий, — всë так же спокойно продолжает Даррен. — Было… познавательно. — Обойдëмся без этого, убери. — Звучит в голове, а тьма тянет к ней щупальца. — Обращайся. Врезать тебе всегда приятно, — усмехается Ирий. — Не надо! — Но всë же, если бы не вмешательство Евангелины, выиграл бы я. — Ишь, трепыхается! — Ничего, подержат, не впервой. С ней и так вполне можно будет совладать. — Мечтай! Ев, о чём задумалась, не проснулась ещë? И тут подкравшаяся тьма накрывает еë с головой. — Что-то она больно взрослая, — слышит она сквозь муть и ужас голос одного из служек, пока еë куда-то волокут. Плечо горит жаром и болью, что, кажется, разливается по всему телу. — Слышь, Колин, мож еë это, того напоследок, а? Вроде ничë такая, хоть и костлявая больно. Еë, хекнув, с размаху роняют на холодный камень алтаря, заставив вымученно и бессильно захрипеть. — Заткнись и делай что приказали. Цепь где? — Ну, а какая разница, тронутая она или нет? — глухо гыкает служка. — Он же еë жрать, а не… Лязг металла, боль вздëрнутых над головой рук. — Заткнись, кому говорю, и убери лапы от девчонки. Пусть хоть последние минуты проведëт в cпокое. Иди лучше глянь, что там наверху происходит. Доносится недовольная ругань и удаляющиеся шаги, потом тяжëлый вздох. — Прости, девочка, работа такая, — касается шеи острая игла. — Может, в следующей жизни тебе повезëт больше. Или эта карга когда-нибудь всë же сдохнет. Вновь удаляющиеся шаги, скрип решëтки, пляшущие по стенам тени и шорохи. А внутри ядом разливается отчаяние и пустота. — Ева? Что с тобой? — Прости, девочка… — повторяет она одними губами. — Какая девочка, ты о чëм? — недоумевает Ирий. — Да прекрати ты пялиться на Дара. От резкого разворота волосы падают на лицо. Надо поднять взгляд, шевельнуться, вдохнуть, хоть как-то выплыть на поверхность. Но она всë глубже и глубже. Пляшут по стенам тени. Тишина и накрывающая с головой паника. Одиночество и страх. Вонь из-за решëтки. Потом издалека доносится равномерный, всë приближающийся стук. Каблуки? Когти? Еë убьëт именно оно? Она? Или уже убило? Почему ей так легко? Как сквозь вату слышится чья-то ругань, движение воздуха на коже и внезапно — пробравший до костей холод, заставивший заорать от неожиданности. — С возвращением? — невозмутимо интересуется Даррен, стоя с ней на руках посреди озера. Ева может лишь судорожно икнуть, стуча зубами. На Листопадной Луне, в середине осени, вода отнюдь не холодная. Она ледяная. — Дар, давай еë сюда, пока вконец не заморозил, и портал нам домой открой. Спасибо. За пацаном приглядывай. Пинком открыв дверь в ванную, Ирий выкручивает на полную кран горячей воды, другой рукой поудобнее перехватывая мелко трясущуюся и мало что понимающую сейчас Еву и, в последний момент спохватившись, открывает ещë и холодную: ошпаренная воспитанница точно не лучше замороженной. Потом суëт еë под тëплую воду прямо в одежде, лишь бы побыстрее согреть, и тянется за жëсткой мочалкой-рукавицей, едва не роняя флакон шампуня Еве на голову. Пуговицы из мокрых петелек выскальзывают куда гаже, чем из сухих, а штаны так и вовсе держат оборону. — К дэвам, — рявкает он, и пуговицы шрапнелью разлетаются по ванной. — Я тебе потом новую куплю. Ев, ну хоть возмутись, а? Летят на пол останки кофты, туда же мягко плюхаются штаны с разодранной застёжкой, оставляя Еву в одном белье. Она реагирует, лишь когда он заканчивает растирать мочалкой ей кожу до красноты, разгоняя кровь. Зыркает, подтягивая колени к груди, и, шмыгнув носом, стыдливо прячет взгляд. — Лисёнок, мне сейчас не до твоего смущения. Я просто пытаюсь тебя согреть. Кстати, ты красивая, знаешь об этом? Он надеется, ждёт хоть какой-то реакции, но Ева молчит. — Колин, — невнятно произносит она, когда он вытаскивает её из ванны, заворачивая в свой старый махровый халат, в котором она тонет. — Что Колин? — Там мужчина был, Колин. Он про работу говорил. Ирий, он мне тогда что-то вколол, я вспомнила. Что он вколол? А он надеялся, что прошлое всë же начало отпускать его Еву. Masrasht! Дракон взрыкивает и рвëтся наружу. — Понятия не имею, Лисëнок, — прижимает еë к себе Ирий, обнимая. — Но Элис вроде брала у тебя тогда кровь, я спрошу. Что ещë этот Колин говорил? — Не дал… Не дал меня… — это даже произносить вслух мерзко, будто только само слово может еë запачкать так, что не отмыться. Но она всë равно пытается. Ирий же просил. — Не дал ему… — Я тебя понял, — раздаëтся над головой низкий и шипящий голос, а когтистая ладонь пресекает еë попытку поднять голову. — Не смотри. Что ещë? Нос больно тыкается в твëрдые пластины грудной брони, запах костра и воска становится в разы сильнее. — Интересно, а как сидит на диване Даррен с его гребнем? У Ирия-то спина практически гладкая, — приходит неожиданная мысль, заставив еë хихикнуть и немного прийти в себя, пробегаясь пальцами по узору предплечий. — Ев? — Что-то про то, что работа такая, про каргу, что кто-то сдохнет… — Странно, выворотень самцом был. — Ты ему что, под хвост заглядывал? — Нет, у самцов характерный рисунок чешуи по бокам морды и прикус слегка от самок отличается. Что ещë помнишь, Лисëнок? — Вроде бы он отослал того, второго, наверх посмотреть, что происходит. — И что происходило? — Ты, — тихонько фыркает Ева. — Ещë говорил... говорил... что, — мучительно вспоминает она и вздрагивает. — Тише, всë хорошо, — тут же, согревая, ложится на спину когтистая ладонь. — Прости, девочка, работа такая. Может, в следующей жизни тебе повезëт больше. Или эта карга когда-нибудь всë же сдохнет, — шепчет она едва слышно. — Ирий, там ещë кто-то был! Была, я слышала каблуки. Она шла с другой стороны, не там, где выход. — Да чтоб… — негромко и прочувствованно ругается Ирий, завершив всё пресловутым «Твою мать!». — Ев, ты этого не слышала, ладно? Нужно рассказать Клариссе и найти этого Колина. Сама сможешь поговорить? Ева отчаянно мотает головой, понимая, что если и начнëт, то позорно разревëтся. — Хорошо. Пойдëм, найдëм тебе успокоительный чай. — Я нормально, звони. Ева сидит на коленях уже принявшего человеческий облик Ирия и, положив голову на его плечо, вслушивается в голос. — Да, некий Колин, — говорит он Клариссе. — Нет, не помнит, только слышала. Один из служек описать может. Ев, помнишь, как его зовут? — Овайн. Или Оуэн, не помню. На пару лет меня старше, прыщавый такой, и половины мизинца на руке нету. Ирий повторяет еë слова в линкер, потом долго слушает, прижимаясь губами к еë виску и легонько поглаживая по волосам. — Понял. Хреново, что могу сказать. Но надо же выяснить, что за баба. Кларисса, не мне тебе говорить, что такой рассадник в ста километрах от столицы — ни асура не нормально. Да, чем смогу, как говорится. Элис не рядом с тобой? Ева говорит, что ей что-то вкатили… Ах, у тебя результаты? Какого дэва, Клэр? Почему мне… В заднице я видел эти отчëты! Она моя… Так. Maarasht! Ja, die skepsel is krag, kamlat dit in drie afwykings!* Хочу и буду, от тебя научился, эйна наставница. А концентрация? Знаешь куда я имел это везение? Нет, точно не сегодня, боюсь пока оставлять. Да, рядом. Всë, отбой. — Что она сказала? — немного сонно интересуется Ева. — Что заставит своих носом землю рыть. Draak eiers!** Что у вас там за гадюшник был? — Не знаю, главное, что закончился, — виновато ёжится она. — А про укол? — Вот оно надо тебе, малышка? Элис говорит, что на вытяжку нидрадэрры болотной похоже. Это, скажем так, не слишком хороший стимулятор. — Так вот почему мне так «замечательно» было. И как я не догадалась раньше? Нидрадэрра убирает боль, даëт всплеск сил, изменëнное состояние сознания и эйфорию, — вспоминает Ева страницы книги. — Еë выращивание и распространение запрещено уже почти сто пятьдясят лет. Имеет ряд… — Ты где знаний об этой пакости начиталась?! — В травнике, что ты подарил. А что? Таких слов на драконьем Ева ещë не знает, но пресловутое maarasht прозвучало в этой тираде раз двенадцать. — Ев, на это с первого-второго раза подсаживаются. Если я учую от тебя запах или узнаю, что ты хоть пальцем подобную дрянь трогала, я тебя так выпорю, что задницы своей не узнаешь, обещаю. Знаешь, сколько хороших наëмников из-за этой подобных кхм, стимуляторов, сгинуло? Ты меня поняла?! — Поняла. Лучше уж сразу шею сверни. — Непременно, — обещает Ирий. — Лисëнок, ну этот обряд, потом проведём, не горит. Может, посидишь сегодня дома? — Я в порядке, правда. Там Аль. Да и вообще, хвост по частям не рубят. — Хорошо. Высохни только сначала и подумай во что переодеться, я там нечаянно одежду тебе порвал… немножко. Точно себя нормально чувствуешь? Лоб у тебя подозрительно тëплый. — Об тебя нагрелась. Сейчас переоденусь. Ева быстрым шагом поднимается наверх и, воровато оглянувшись, ныряет в ванную, к шкафчику у зеркала: повторения недельного житья у Стеллс, а то и вообще переезда в Валассу не хочется. Она и так своими истериками опекуна нагружает, незачем ему про самочувствие знать. Закинув в рот пару последних шариков жаропонижающего, оставшихся после еë появления здесь, и запив водой прямо из-под крана, она суетливо поднимает валяющуюся на полу мокрую одежду, точнее, еë остатки. Застëжка на штанах выдрана с мясом, а рукав кофты, лишившейся пуговиц, и вовсе болтается на двух ниточках. Находиться одной с каждым мгновением всё страшнее, ей кажется, если она обернëтся или внезапно погаснет свет, она опять окажется в том подвале, вновь услышит шорохи и медленно и жутко приближающиеся шаги, опять будет больно. Даже двигаться страшно, и она застывает в неестественной и напряжëнной позе с широко распахнутыми глазами и мокрыми от слëз щеками. — Ев, ты чего копаешься? Ты же переодеться хотела? — окликает еë Ирий, заглядывая в ванную. — Ева? Ева!!! В себя она приходит от бьющего по ушам пронзительного воя. Удивляется: кто может так верещать? И через секунду понимает — это она сама. Вздрагивает, расправляя сведëнные плечи, и с трудом поднимает голову. — Ирий? — зовëт она хрипло, на выдохе. Услышать тишину в ответ страшно. — Я здесь, родная, тише, всë хорошо. Всë уже закончилось, никто больше тебя не обидит. Я рядом. Тише… — чувствует она его тëплое дыхание на коже. Он и правда рядом, сидит прямо на полу в ванной, а она скорчилась на его руках. Уютно. Ещë несколько минут она не двигается, слушая и не вслушиваясь в ласковые глупости, а потом окончательно приходит в себя. Расклеилась. Разнюнилась, как тряпка. Она сильная! — Прости. П-пойдëм, Аль п-потеряет, — с трудом, ухватившись за край раковины, поднимается она на ноги. — Всë н-нормально. — Ни асура это не нормально! — взрыкивает Ирий. — Я ищу тебе психолога. Хватит. — Я не… — Пока ты могла с этим справляться, я не лез. Сейчас вижу, что не можешь. Не хочешь делиться со мной, значит, будешь с ним. — Не буду! — Не обсуждается. Иди переоденься в дэвову сухую одежду, возьмëм дэвов торт для пацана, выпьешь дэвового успокоительного чаю, да будем Дару звонить. Мысль, что ей вновь придëтся остаться одной, пусть и лишь на время переодевания, вызывает безотчëтный ужас. Она должна быть сильной! Слабые не выживают. Она знает. Она помнит. Но… — Поможешь мне выбрать одежду? — Конечно, — вновь сильные руки на еë плечах. — Идëм, Лисëнок. После чая становится действительно легче. Мутная, заполонившая душу взвесь не исчезла, но осела на глубине едва колышущимся илом, готовым вновь взметнуться и накрыть с головой. Ева глядит в золотисто-карие взволнованно следящие за ней родные глаза напротив и обещает себе справиться. Хотя бы ради Ирия. А ещë — рассказать всë. Она сможет. — Ирий? — Да, малышка? — Набирай Даррена. Трусиха. Пламя свечей на торте изгибается и танцует от еë дыхания, когда стоит перед беспросветно-чëрным разрезом портала. Или у неë просто дрожат руки. — Давай блюдо, я понесу. И будь другом, возьми меня за руку, терпеть не могу порталы, — доверительно сообщает ей Ирий. И она благодарна ему за эту ложь. — Эви! — немедленно подскакивает к ней Аль, стоит им оказаться на поляне. — Ты где была? — Тебе за тортом ходили, — сквозь силу улыбается она в ответ и встряхивает головой, отгоняя ненужные мысли. Незачем портить брату праздник. — Нравится? — Ух ты! А эйн Даррен сказал, что мясо лучше всяких сладостей и что он поймает мун… мыр… Не помню, маленького оленя, короче. А он вкусный? — Кто, Дар или олень? — хохочет Ирий. — Пацан, желание загадывать будешь? — Любое-любое можно? — Конечно, Галчонок. Алетарр с очень важным видом почти минуту думает, покачиваясь с пятки на носок и явно подражая кому-то, а потом, надув щëки, старательно дует на свечки. — Я тебе желание загадал вместо подарка! — заявляет он. — Я молодец? — Молодец! Пойдем поставим воду на чай да будем этот торт есть. — Ой, а эйна Даррена же нет! — И где он? — Этого, ну, мур.. муж… — Мунтжака? — Ага! Его пошëл ловить! Сказал только за границы поляны не ходить и к озеру тоже. Зато я костëр почти разжëг! И палатку поставил. Только она сложилась немножко, — смущённо добавляет ребёнок. — Сам? — Ну да. — Так, — произносит Ирий тем самым тоном, который не обещает ничего хорошего. — Ева, сможете вдвоём немного побыть? Пойду… — Тоже мунтжака ловить? — Именно, пацан, его самого. Чешуйчатого такого, — негромко цедит он в ответ. — Озеро не зажигать, к костру не ходить. — Иди уже. Мы друг за другом присмотрим. Но костёр я всё-таки разожгу. Зажигает его в итоге всë же Ирий, раздражённо швырнув в ветки огненный шар, но в последний момент спохватившись и распылив его на несколько огненных язычков, благо Аль, который помогал Еве заново ставить палатку, ничего не видел. Уже ныряя за деревья, он слышит жизнерадостный голос пацана и качает головой: Ева мелкого неприкрыто любит и балует, да и пацан еë обожает. — Эви, а эйн Даррен не обидится, что мы без него свечки задували? — Ну это же твой торт. К тому же свечки можно заново зажечь, ты уже при нём задуешь и желание опять загадаешь. — А так можно? — Конечно. Ирий скалится усмешкой: они с Даром давно свернули куда-то не туда. Жаль. Кстати, где там его братец? А кулаки сжимаются в предвкушении хорошей драки. — Ирий! Вы опять поубивать друг друга решили? — по возвращении встречает их Ева, с немым ужасом разглядывая кровавые разводы на обоих и пытаясь найти источник кровотечения. — Ну зачем? — Чтобы братец точно усвоил, что ребëнка одного не оставляют. — Поэтому мой старший брат оставил сразу двух детей, — философски замечает Даррен, растирая по лицу уже зеленеющий синяк, а заодно и размазывая кровь. — Я не ребëнок! — Возраст напомнить? — безукоризненно вежливо интересуется Даррен, поудобнее перехватывая задние ноги висящего за спиной и только сейчас замеченного ею оленя. — Или зеркало показать? — Дар, заткнись. Пожалуйста. Ев, видела, каких мы оленей поймали? Во! У меня, кстати, крупнее! — Зато у моего рога и клыки длиннее, — немедленно отвечает Даррен, сбрасывая около корней дерева свою уже выпотрошенную добычу и разворачиваясь к озеру. Еве на мгновенье кажется, что младших братьев у неё трое. — Лисёнок, ты как? — аккуратно, чтобы не испачкать в крови, обнимает её Ирий. — Есть хочется, — прислушавшись к себе, честно заявляет Ева. Желудок немедленно поддакивает, заставляя её смущëнно опустить голову и украдкой проводить взглядом Даррена, гордо и с идеально прямой спиной идущего к озеру. Истинного лэрда. Потом ловит насмешливый взгляд опекуна. — Не заглядывайся, Ева, я ревновать ведь начну. Давай так: мы сейчас чай с тортом и бутербродами попьём, ополоснусь только. А вечером мясо на углях сделаю. — Я не… — начинает было она и спотыкается: смысл отпираться? А потому, тряхнув опять растрепавшимися волосами, встаёт на цыпочки и, неловко чмокнув его в ключицу, тут же выскальзывает из родных объятий. — Сейчас Алю скажу, он опять этого беднягу-паука нашел. — Точно бедолага! Хорошо. — Ирий? — решившись, окликает его Ева, уже отойдя на пару шагов. — Ты всë равно самый лучший. — Я знаю, — подмигивает он в ответ. * Твою мать! Да тварья ж сила, камлать еë в три прогиба! ** Драконьи яйца!