Идеальная ведьма

Всю ночь без сна они молча торчат в гостиной, прислушиваясь к прерывающемуся сиплому дыханию наверху, изредка поднимаются в тëмную, пронизанную горячечным бредом комнату. Даррен — охладить стремительно нагревающееся полотенце на лбу девочки. Ирий — прогнать мучающие еë кошмары. И Дар ловит себя на неуместной, недостойной драконида зависти: Евангелина даже сквозь сон тянется к брату, успокаиваясь и затихая лишь от его прикосновения. Его же руку она сбрасывает и пытается не просыпаясь отползти в угол кровати. Это раздражает. А ещë часа через три раздаëтся стук в дверь. Даррен, прислушиваясь к возне на втором этаже, куда прыжками через три ступеньки унëсся едва проснувшийся брат, холодно оглядывает стоящую на пороге маленькую усталую женщину средних лет с оранжевым рюкзаком за плечами: — Вы Элис? — вопросительно изгибает он бровь. — Она самая. Что у вас опять случилось? — Проходите. Евангелина наверху. С лестницы уже отчëтливо слышен голос брата и возмущëнное ворчание девочки, а уж глазам и вовсе открывается презабавная картина. — Я сама! — Ев, ты на ногах не стоишь. — А ты поставь! — Не дрыгайся, а то уроню. — Ирий! — возмущëнно шипит перекинутая через плечо Евангелина, пока он копается в шкафу. — Эти пойдут? — интересуется брат, выуживая, наконец, мягкие серые брюки. — Пойдут. Да отпусти меня уже! — Не-а. Побудешь пока в моей футболке, хорошо? Потом переоденешься. — Это в какой? — ëрзает девчонка, пытаясь рассмотреть себя. — С синей кракозяброй? — Это триквестр! — Доброе утро, — здоровается из-за его спины доктор. — Я гляжу, у вас как обычно весело. — Здорово, Элис. Спасибо, что приехала, — улыбается брат и поворачивается спиной: — Ев, поздоровайся. Эви, ещё встрëпанная и недовольная, с небрежным, кривоватым хвостом на макушке, машет рукой и пытается соскользнуть с рук Ирия на холодный пол. Наивная. — На что жалуешься? — приступает к своим обязанностям Элис, доставая из сумки стетоскоп. — Ирий, да посади ты её уже на кровать и не маячь, не съем я еë. А ты снимай футболку, красавица. — Ирий, Даррен, выйдите. — И не подумаем, Лисëнок. Я, между прочим, за тебя переживаю. Особенно вчера переживал, на пару с Даром. — А я стесняюсь! — заявляет Евангелина и, видя, что это не работает, жалобно просит: — Ну отвернитесь вы хоть… Стоя рядом с братом у окна, он глядит на дождь, прислушиваясь к «дыши-не дыши» за спиной, и размышляет. Одиночество стало привычным за много лет, как и распорядок дня от раннего, до света, подъëма до отхода ко сну. Неизменный, расписанный почти по минутам, включая в себя и постоянные тренировки, и работу за буком с чашкой крепкого, заваренного до черноты чая, и вечер с книгой. Уже который день этот распорядок летел к асурам. Он спал со всё так же брыкающимся во сне, как и в детстве, Ирием в одной палатке, ел ни разу не полезную, но зато приготовленную вместе с братом еду, радовался, злился, переживал и… это ему безумно нравилось. Так, может, действительно остаться? Но что делать с Евангелиной? — Воспитывать, братец, баловать. И любить, — негромко произносит Ирий. — Что? Ты это вслух сказал. В ответ он едва заметно улыбается, слыша за спиной: «Скажи «а-а-а»!» и недовольное фырканье. — Всë, поворачивайтесь. Можно спросить, где вы так гоняли девочку, чтобы она такие осложнения на бронхи сумела заработать? И ларингит заодно! И какого дэва от неë несёт спиртным? — Мне это тоже интересно, — сипит Евангелина, глядя то на него, то на брата. — Ну, мы это… — начинает объяснять Ирий, и по мере его рассказа девочка всë больше заливается краской, в конце концов утыкаясь взглядом в пол и алея даже кончиками ушей. — Идиоты! — припечатывает доктор. — А ты что молчала? — Да я вообще этого не помню! Хреново стало, ушла наверх и всё. А потом меня утром Ирий будит, — едва ли не всхлипывает Евангелина. — Н-да. Ладно, Ев, стесняться уже всë равно поздно. А теперь рассказывай, когда тебе поплохело. На, кстати, температуру померь. — Ну, вчера, когда в озеро, — косится она на Даррена, запихивая под мышку градусник, — упала. — Нет, ты чихала и раньше, Евангелина. — Подумаешь, всего-то пару раз. — Евангелина, — взрыкивает брат. — Мне с Элис после твоего появления проблем хватило. Тебе не пять лет, чтоб я тут догадывался и лобик щупал! — Вот именно! Я просто не хотела тебя лишний раз беспокоить. — Поэтому сразу решила начать с «волновать»? Давай без этого кретинского кокетства. Хреново — так говори! — Чтоб ты опять меня Стеллс сплавил? Сама бы справилась! — огрызается Эви и болезненно морщится, растирая горло. — Ева, да при чëм тут она?! — взвывает Ирий с обескураженным, почти обиженным выражением лица. — Это ведь совсем другое! — Другое — не другое, — ворчит доктор. — Позже будете разбираться. Ева, мне что в отчëте писать? Когда заболела? — Ну… А когда у нас ураган был? На следующий день в горле начало першить и голова болеть тоже. — Чудно. А лечилась как? — У медиков в палатке порошки и леденцы от горла стреляла. Вроде помогало. — Зря. Обезболивающее не лечит, а только маскирует симптомы. И у каких ещë, асур побери, медиков? — В лагере эвакуационном, я там волонтëрила. А потом здесь выписанные вами ещë тогда пилюли доела. — А Ирий куда глядел?! Нет, у неë ватага медиков под боком, а она и не почесалась нормально лечиться. Героиня нашлась! Давай сюда термометр, горюшко. Ох, ни… чего себе! Ирий, давай я еë лучше в больницу, а? — Нет! — испуганно взвизгивает Евангелина, вжимаясь в подушки. — Нет, Элис, пока можем, лечимся дома. — Пороть тебя как ту чушь, да жалко, — вздыхает Элис, демонстрируя им троим выходящую за все грани приличия температуру и доставая шприц. — Ирий, точно нет? Ну, тогда, друзья мои, минимум неделю постельного режима. Ев, поворачивайся задом. Давай-давай! Укол болезненный, но действенный. И температуру собьëт, и воспаление немного снимет. Так, что ещë… Горло полоскать, лекарства не забывать и побольше пить, желательно кислого. Через недельку ещё вас навещу. Если станет хуже — набирайте. Ева, персонально к тебе обращаюсь: если хреново — не терпи, поняла? Ирий, пойдëм вниз, рецепты и схему приёма выпишу, да заодно расскажешь подробно о ваших приключениях. Ещё вопросы? — Да, один. — Холодно кивает доселе молчавший Даррен. — Шрам над лопаткой. Он хорошо зажил? Можно ли его уменьшить или сгладить? — Ну, давайте посмотрим. — Даррен, откуда вы, чтоб тебе ни дна, ни покрышки, знаете про клеймо? — возмущëнно вскидывается Евангелина и тут же, кривясь, опять хватается за горло, пережидая приступ острой боли. — Я его вчера видел. И даже трогал, когда мы тебе температуру сбивали. Думаешь, Ирий один с тобой возился? Нет, краснеет она всë же очаровательно. — Сбивали они, — ворчит доктор. — Лекари хреновы. Задирай опять футболку, Ев, действительно глянуть надо. Но Евангелина, к его изумлению, разом теряет всю свою ершистость и боевитость. Горбится, медленно и неловко стягивая футболку, обхватывает себя руками, а когда плеча касаются затянутые в перчатки пальцы, и вовсе опускает голову, занавесив лицо волосами. — Элис, стой, так дело не пойдëт, — мгновенно забывает об обиде Ирий, глянув на скрутившуюся едва ли не в узел Евангелину. — Давай-ка мы сначала поудобней устроимся. Доктор только качает головой, наблюдая, как брат усаживает Евангелину себе на колени, мимоходом целуя еë в висок, пока убирает ей со спины растрепавшиеся волосы. — Лисëнок, ты ведь помнишь, что это всё в прошлом, да? Ты сейчас дома, всë хорошо. Давай, успокаивайся, — ласково шепчет он, взглядом давая Элис отмашку. — Я никому тебя в обиду не дам. И Дар тоже, верно? — Безусловно. — Послушно подтверждает он, следя, как рука Ирия неспешно гладит Евангелину по спине и боку, словно пересчитывая хрупкие рëбра. Изнутри поднимается давно забытое чувство — ревность. — Ева, шрам не болит? Не тянет? — Зудит иногда, — неохотно отвечает сопящая брату в шею девушка. — Кремом мазала, как я говорила? — Да, пока не закончился. — Хорошо. Так, тогда сейчас тебе другой выпишу, будешь наносить утром и вечером. — Элис, ещё выпиши мазь, которой Стеллс пользуется. Остальные отметины тоже поубирать надо, она же у меня красавица. — Без проблем, — кивает женщина. — Но вообще этим не я должна заниматься, Ирий, а нормальный профильный специалист. Ладно, пойдëм, что ли. Всем пока. Ева, выздоравливай. — Вот надо вам было про это вспоминать? Всë настроение испаскудили, — после длинной паузы угрюмо сипит Евангелина, не сводя глаз с закрывшейся двери. — Тебе. — А? — Ты постоянно скачешь с «вы» на «ты». Евангелина, раз я сюда переехал, то буду принимать участие в вашей жизни, в том числе и в твоём здоровье. Мне это важно. — Так переедь обратно! — Извини, Ангел, но нет. — У вас что, фантазия одна на двоих? — закатывает она глаза, поднимаясь и шлепая к двери. — Ты куда? — Умываться! Могу я, в конце концов, одна побыть? — шмыгнув напоследок носом, Евангелина скрывается за дверью. Внизу Элис ругает, не стесняясь в выражениях, болячки, излишне гордых соплячек и идиотов-драконидов, грозится наябедничать Клариссе и в следующий раз прийти к ним вообще с ремнëм, но Даррен лишь усмехается, не слыша в еë голосе подлинной злости. Затем неспешно спускается в гостиную, оглядывая по дороге и так и не застеленный диван, и исцарапанную барную стойку, и тенëту в углах с отстающими от стены обоями. Беспорядок раздражает. — Ирий, сегодня к вечеру или завтра с утра я пришлю рабочих для ремонта. Расходы на мне. И ещë, эйна Элис, настоятельно прошу не использовать обсценную лексику при Евангелине. Брат в ответ закатывает глаза и пихает ему в руки рецепты, повторив парочку выражений от Элис. — Нашëл время. На, сходи за лекарствами, а я пока с Евой посижу. Элис, всë действительно так отвратно? — Будет нормально лечиться — нет. Но и улучшений сразу не ждите. — Я прослежу, — кивает он. — Отлично. Но ощущение, что из девочки все силы выжали. У Клариссы что, совсем совести нет так еë гонять? — У неë-то есть, — вздыхает брат, зачесав пятерней волосы. — Это у Евы тормозов нет. Как работать, так пока падать от усталости не начнëм, как магичить, так пока в обморок не ляпнемся. Клэр говорила, что они с Миа едва ли не пинками еë спать гнали. Дальнейший разговор остаëтся за закрытой им входной дверью: неинтересно. С воспитанницей брата ничего критичного, значит, и волноваться нет причин. Пройдя половину пути до ближайшей аптеки, он резко останавливается. Воспитанницей брата? И его. Теперь и его тоже. И принятие этого решения принадлежит только ему. Сознавать это непривычно и даже странно, но неожиданно приятно. Его воспитанница. Его… Эви? Если с переездом особых трудностей не возникло, то вот с ремонтом вышла проблема: Евангелина замкнула защиту на себя, а так как он строго-настрого запретил ей даже думать о магии, да и не способна она сейчас была на это, пришлось справляться своими силами: рабочие не смогли даже зайти в дом, разве что помогли с выбором материалов. Так что Ирий, попеременно отбивая штукатурку и пальцы, пытался ровнять стены в комнате, через каждые пятнадцать минут проверяя Евангелину. А с ней как раз всë было плохо. Как и предсказывала Элис, Евангелина слегла окончательно. Запас прочности организма она выбрала не то, что до конца, а в глубокий минус, за что сейчас и расплачивалась высокой температурой, болью, слабостью, бредом и магическим истощением. Причëм в последнем была и доля его вины: не посмотрел на ауру, не расспросил брата, не рассчитал сил при установке и снятии контура, не… Слишком много не. Потому он выделяет в своëм забитом графике хотя бы час-полтора и проводит его в кресле рядом с кроватью Евангелины, по капле вливая силы в искорëженную ауру, а то и просто остужая полотенце на еë лбу: жаропонижающие сбивали температуру ненамного и ненадолго, после чего та вновь подскакивала к небесам. — Пить… — едва слышно шепчет Эви, отвлекая его от раздумий. Отставив в сторону бук, он помогает ей приподняться и подносит кружку к губам. Эви пьëт медленно, морщась и делая длинные паузы между глотками. — Дар, — заглядывает в комнату Ирий, — ей скоро нужно будет пить лекарства, помнишь? — Разумеется, — кивает он, разглядывая припорошенного строительной пылью брата. Тот вытирает испачканные руки о столь же испачканные штаны и, наклонившись к обессиленной воспитаннице, мягко целует еë в золотистый висок, проверяя температуру. На лице брата гуляет привычная ухмылка, но вот в глазах плещется тревога и страх. Даррен помнит их последний бой у открытых им Врат. Тогда братом владела ярость. Тогда в его взгляде мелькали боль и горечь. Но страх? Это даже звучит странно в одном предложении: Ирий и боится. Выходит, Эви — его слабость? И только ли уже его? — Даже не думай садиться на кровать, — предупреждает Даррен движение брата. — Иначе будешь отстирывать ещë и кровь. Когда регенерируешь. — Ладно-ладно, чистюля, — хмыкает Ирий. — Хочешь драки — без проблем, но не раньше, чем Еве станет лучше. Устроит? — Да. Иди уже в душ. Ближе к вечеру на пороге дома появляется угрюмый коротко стриженный парень. — Ли дома? — басит он, не утруждаясь приветствиями. Ирий оттесняет его от двери, а потом и вовсе выходит за порог, видимо, беспокоясь, что парень напорется на защиту дома. — И тебе здравствуй, пацан. Ева сейчас болеет, к ней пока нельзя. Скажи мне лучше, какого дэва… Дальнейший разговор прерывает закрытая братом дверь. Даррен досадливо дëргает уголком рта: интересно, кто это? Кавалер Евангелины? Не похоже. Еë друг? Скорее всего. Были ли у него самого друзья? Вроде нет. Разве что Иггарр. Их учили, что драконы дружат только с равными, а Иггарр был всего лишь морфом. Даррен негромко хмыкает, вспоминая, как поначалу всë просил Ига показать ему облик Ирия или мамы. Обнимал, жался к ней, стараясь не замечать фальши. Жалкое, должно быть, было зрелище. Потом об этом узнали учителя. Сэй-сэны. Он заработал своë первое наказание, и их с Иггарром пути разошлись на целых десять лет. Зато вторая их встреча… Что ж, говорят, лучшие палачи получаются из бывших друзей. Он ловит себя на том, что растирает неожиданно и неприятно занывший шрам на левой груди: дэвова память тела. Потом отбрасывает ненужные мысли и поднимается в спальню Евангелины: пора пить лекарства. Температура держится ещё несколько дней, пусть уже не такая высокая, но всë равно вечерами Еве плохо, и, хоть она уже и не бредит, зато отчаянно храбрится. Впрочем, Ирий, слишком хорошо зная свою воспитанницу, закончив ровнять стены, почти постоянно торчит в еë комнате, а к ним вскоре присоединяется и он. И там, в тиши Евиной спальни, они с братом знакомятся заново, сначала перебрасываются осторожными, выверенными репликами, как пробными выпадами, а потом ведут неспешную и даже почти нормальную беседу, пусть она не обходится без подначек и шпилек. — Как ты вообще столько лет проторчал в Айаа’дарре? — в один из вечеров спрашивает брат. — Я там пару раз бывал, на редкость отвратное местечко, даже баров нет! — Неумение там жить, Ирий, не делает его отвратительным… — Куда уж мне, — хмыкает тот, меняя полотенце на лбу Евангелины. — Но в чëм-то ты прав, — невозмутимо продолжает Дар, убирая с еë лица медно-рыжую прядь и задумчиво играя ей в свете ночника. — Человеческий мир в разы проще, так что отчасти тебе повезло. Однако мне жаль твоего дракона. — Жаль? У меня из-за него едва ли не половина проблем. — А я думал, из-за выпивки, — не отказывает он себе в удовольствии уколоть брата. — Сколько твоему дракону лет? Сколько раз ты позволял ему расправить крылья? Два раза? Пять? Он всего лишь десятилетний, максимум пятнадцатилетний слëток, Ирий. Мальчишка, как и ты сам, несмотря на щетину и уйму вредных привычек. — Ну, спасибо, братец, приласкал, — усмехается Ирий. — Скажешь тоже, крылья расправить. Да я мечтал от него избавиться! — Зря. После нападения на наш дом я оказался в Айаа’дарре, некоем подобии школы вместе с ещё парой десятков нечистокровных драконят. Нас учили быть драконами. Старательно, иногда даже слишком. Много говорили о том, что это великая честь, о посвящении, показывали издали молодых драконов на два-три года старше нас, — Эви стонет во сне, и Даррен делает короткую паузу, вновь охлаждая полотенце, и продолжает: — Знаешь, я им тогда завидовал: серьëзные, строгие, холодные… Истинные лэрды. Затем настало время посвящения, и я понял, почему старших нам показывали издали. Посвящением для нас были не Изначальные — много чести, а наложение печати и подавление ею человеческой крови. Или, — неприятно усмехается Даррен, — как это высокопарно тогда назвал Ахш-сэн, «отринуть грязь человеческой плоти и воспарить, неся на крыльях своих победу и славу великому драконьему народу». Я плохо помню это время, печать подавляла и воспоминания, оставляя лишь слепую веру Ахш-сэну и сэй-сэнам. Драконы, говорили нам, венец мироздания. Люди, морфы, альвы и цверхи лишь грязь, и должны знать своë место. Мы верили. Я верил. Ведь именно люди виновны в смерти наших родных, цверхи — в воскрешении Забытого, а мифические альвы со своими жучиными слюдяными крылышками лишь своим существованием были насмешкой над драконами. Мы же, нечистокровные, должны были служением и жизнью заработать себе право быть равными среди истинных. Нас учили сливаться со своим драконом, учили магии, техникам боя, этикету, эффективным методам убийства и добычи информации и ещë многому. Учили беспрекословно следовать приказам. Впрочем, в последнем основную роль отводили печати. — Из вас делали армию, Дар. — Нет, Ирий, командная работа не для драконов, — усмехается Даррен. — Мы одиночные воины. Или, как это зовëтся в современных синематиках, супергерои. — Суперагенты, — бормочет, не открывая глаз, Эви. — Даррен ноль-ноль… — Подслушивать нехорошо, Евангелина. — Да спит она, Дар, просто сквозь сон услышала. — Как скажешь. Последним моим приказом были Врата. Помнишь наш бой? Тогда ты задел меня меня концом плети. — Да, — хрипло и неестественно произносит брат. — Если б я знал… — Ты, конечно, обеспечил меня весьма болезненным временем, однако рассек кожу на печати. И я начал вспоминать. Поверь, время на это у меня было. — Старый шрам вновь неприятно зудит, впрочем, как и ещë несколько, и он усилием воли сдерживает желание повести плечами и растереть грудь. Самоконтролю их тоже учили. Как и умению терпеть боль. — Думать сквозь изъяны печати было странно, и я всë ещë подчинялся приказам, но вместе с этим начал осознавать и некоторую, скажем так, категоричность предлагаемых нам доктрин. — Некоторую категоричность? Дар, если ты начнёшь подобное втирать Еве, я тебе мозги по самую задницу вколочу. И повторю, пока на место не встанут. — В голосе брата едва ли не впервые слышна угроза. — Успокойся, не думал даже. Да и если бы хотел, вряд ли бы у меня получилось. Она для этого слишком… — Да, слишком… — эхом повторяет брат. — Иди, пожалуй, спать, Дар. Я тут побуду. — Мужчине находиться в комнате наедине с юной лэри после заката недопустимо. — Знаешь, где я вертел весь этот этикет, пока она болеет? — Догадываюсь, — едва заметно улыбается он и невозмутимо продолжает: — Поэтому я тоже останусь. Спи. Иногда Эви слушает их разговоры, но чаще всë же дремлет, положив голову на колени Ирия и изредка поднимаясь, чтобы выпить кисловатого морса, который Ирий научился варить, поминутно сверяясь с продиктованным ему Клариссой по линкеру рецептом. В один из вечеров укладывает голову на колени Даррена, явно перепутав братьев, и блаженно выдыхает, когда ей на лоб ложится прохладная рука. Но вскоре, дрожа, пытается притянуть к себе и как обычно пышущего жаром Ирия и засыпает, забавно дëргая уголком рта. А утром возмущается, какого дэва они спали в еë кровати. Потом ей становится легче, даже эйна Элис облегчëнно выдохнула, хоть и не преминула обругать дурную голову одной рыжей балбески. Исключительно культурными выражениями, пусть и бросая на Даррена недовольные взгляды. Сама же Евангелина уже не ползает по дому вялой амëбой и обкладывается книгами, пытаясь нагнать пропущенную школьную программу и ворча под нос, где она это всë видела и куда б запихнула. А ещë через неделю и вовсе выздоравливает и даже пытается влиться в стихийно организованное дежурство на кухне. — Это что, каша? — утром удивляется она поставленной перед ней тарелке. — Сегодня же моя очередь готовить. — Ага, я сам чуть не упал, когда Дара с утра в фартуке увидел. Слушай, а съедобно! Даже вкусно! — восхищается Ирий, сунув в рот пару ложек и заодно незаметно проверив, нет ли там яда. Дар растягивает губы в ехидной улыбке: нет, брат, незаметно не получилось. — Ни заказов, ни записей на сегодня нет, какие у нас планы? — М-м-м… А что с ремонтом комнаты? — спрашивает Евангелина, отложив ложку, и, морщась, крутит запястьем. — Стены почти готовы, только потолок с полом покрасить. Хочешь заняться? — Ага, движения хочется. Может, ещë потом на заднем дворе потренируюсь, как ты меня учил. — Пока рано. Давно у тебя сводит руки? — холодно интересуется Даррен, нарушая их привычный утренний трëп. Эви делает вид, что не слышит непонравившегося ей вопроса. И если с Ирием, может, такое изредка прокатывало, то он не собирается спускать всë на тормозах. — Я жду ответа, Евангелина. — Правую — всегда, левую — как сюда переехала, — сообщает она стоящей перед ней тарелке. — После завтрака покажу упражнения, будешь делать ежедневно. Оружие пока в руки не бери. Гитару тоже. И всë ещë никакой магии. — Почему? У меня же нормально… — Ты хотела, чтобы я тебя учил, значит, будешь слушаться. Ремонт они с Ирием действительно продолжают, перемазавшись в краске для потолка, который решили сделать бледно-зелёным, а заодно и в обойном клее. Дар в этом не участвует, сидя внизу и листая документы Евангелины. Все, включая синюю папку, которую ему с большим сомнением, но всё же выдал брат, серьёзно попросив не показывать Еве. — Медкарта — фальшивка. Ты об этом знаешь? — вскоре возникает он в дверях комнаты, недовольно оглядывая с ног до головы брата и всë ещё подхихикивающую над чем-то Эви. — Ага, Ева врачей не особо любит, я подумал, чего Лисëнка мучить, вот и попросил кое-кого. — Значит, она его пройдëт. — Я уже здоровая! — Я хочу в этом убедиться. Ирий, у меня дела, я вернусь вечером. Евангелина, не забудь лекарства. За ужином, который тоже готовил Даррен, он всё тем же спокойным тоном сообщает, что завтра они с Евангелиной идут в медицинский центр, поэтому завтрак она пропустит. — Ты моим опекуном не являешься! — Не являюсь. Но это ничего не меняет, Евангелина. Будь готова к восьми. Он ожидает в ответ возражений или даже короткого и безуспешного спора, но Эви неожиданно всхлипывает и, оттолкнув от себя тарелку, вылетает из кухни, с грохотом уронив стул и шарахнув дверью. — Ну и какого дэва, Дар? Зачем, асур тебя побери? Ты же видишь, как она реагирует! — вздыхает брат, глядя на него, как на идиота. — Потому что это важно, Ирий. Для неё — в первую очередь. Но кое в чëм ты прав, я с ней поговорю. — И испугаешь своей вечно мороженной рожей? — Я постараюсь быть… помягче. Наверх Ирий с ним не идëт, лишь сверлит спину неодобрительным взглядом. Даррен хмурится: они оба знают, что он прав. Девочка сколько угодно может его не любить — переживёт, но вот о еë благополучии он заботиться обязан. Он поднимается на второй этаж и на секунду замирает, прислушиваясь, после чего решительно разворачивается к ремонтируемой комнате, откуда слышится осторожное дыхание девушки. Евангелина, сидящая на подоконнике распахнутого окна, даже не поворачивает головы, когда он появляется на пороге, так и сидит, обхватив худые коленки руками. Даррен останавливается рядом. — Почему ты боишься больниц? — произносит он, после секундного раздумья погладив Эви по волосам. Это оказывается неожиданно приятно, а потому он повторяет ещё раз. Эви молчит, шумно выдыхая и глядя в ночь, напряжëнная и, кажется, готовая вот-вот сорваться с места. — Евангелина… — он обещал быть мягче. — Эви, я не мой брат. Я не слишком умею выражать эмоции и не очень хорошо в них разбираюсь. Но я хочу о тебе заботиться. Прости, если бываю излишне… резок. В дверях бесшумно возникает Ирий, балансируя тремя кружками с травяным отваром, судя по запаху — успокаивающим. Не доверяет? — А вот и я. Похоже, выпить нам точно не помешает! Лисëнок, держи, с одной ложкой мëда, как ты любишь. Эви слабо улыбается, принимая кружку и вновь застывает. — Я не знаю, где я. И даже не знаю, кто, — после длинной паузы тихо говорит она. — Ирий, ты часто спрашивал, откуда мы вообще взялись в этом клятом приюте. Если совсем честно — из лесу пришли. Последнее, что помню, как с родителями по трассе ехали от папиной сестры, и вдруг фура навстречу, а потом уже этот дэвов лес. Я даже не знаю, воспоминания это или бред. Память, что твоë решето. Я не знаю, реальны ли вы, реальна ли я… Может, я осталась там, в искорëженной машине, а вся моя жизнь здесь — предсмертный бред, галлюцинации повреждённого мозга. Я не знаю… Мне страшно засыпать каждую ночь. Я боюсь утром открывать глаза, боюсь увидеть белый потолок больничной палаты. Боюсь, что вы расползëтесь маревом и я зависну в нигде. Я ведь помню аварию. Знаете, я хотела медиком стать, учила, готовилась поступать, а потому понимаю, что с такими повреждениями обычно не выживают или, если не повезло, становятся овощем. Может, я сейчас так и лежу: в трубках и катетерах, подключëнная к мониторам, на которых лишь затухающая активность? Даррен сам не знает как это получилось, но в какой-то момент он, отставив кружку в сторону, просто сгребает Эви в охапку. Объятия получаются неестественными и неловкими, но он прижимает Евангелину к себе, вздрагивает, когда их обоих обнимает брат. Их дыхание смешивается в еë волосах. На задворках памяти брезжит воспоминание о детстве, но копаться в памяти не хочется, Эви сейчас важнее. С утешениями и словами у него всегда было сложно, а потому остаëтся только обнимать её ещё теснее, укутывать в себя, ероша дыханием снова растрепавшиеся волосы, изредка сталкиваясь с руками брата. Эви под их прикосновениями замирает. Еë тяжёлое, сиплое от сдерживаемых слëз дыхание отдаётся в висках пульсом. Вспыхивает, тухнет и медленно разливается по всему телу странной нежностью, когда Ева, наконец, обнимает его в ответ — простые объятия оказываются на удивление приятны и неожиданно необходимы. — Посиди… Посидите со мной, пока я не усну? — Хорошо, — отвечает за них обоих Ирий. И у него нет никакого желания ему возражать. Засыпает Ева неожиданно быстро, бормоча во сне и затихая, стоит Ирию погладить еë по плечу: я рядом. — Идëм. Находиться в такое время в еë спальне недопустимо, и сейчас этому уже нет оправдания в виде болезни. — Дар, ты такой… Дар, — качает головой Ирий и наклоняется, легонько целуя Еву в лоб. — Идëм. На первом этаже Ирий останавливается, взъерошивает себе волосы на затылке и едва ли не смущëнно бормочет: — Тут такое дело… У меня подушка одна. И одеяло тоже. Может, валетом спать будем? — Это излишне, Ирий. Ложись. Я схожу в душ, затем мне необходимо поработать. Надеюсь, хотя бы полотенце у тебя не одно? Купленный диван, широкий для одного, оказался асурьи узким для двоих, пусть даже второй и не ложился, а торчал на кухне, из-под закрытой двери которой пробивался тусклый свет. Ирий вертится и крутится почти что три часа, стремясь найти удобную позу, и негромко ругается себе под нос. Потом всë же сдаëтся и идëт на кухню за водой. Как он и предполагал, Дар с сосредоточенным лицом сидит за буком в окружении разложенных по всему кухонному столу документов, графиков и таблиц. — Дар, хватит глаза ломать, ночь на дворе, — сцеживает он зевок в кулак. — Дар? Эй! — А может, она права? — вместо ответа глухо произносит брат, глядя в пустоту. — И это всë иллюзия? — Что иллюзия? — Это всë… — повторяет он. — Работа, жизнь здесь, брат, Эви, мальчик… Очередное издевательство? На Дара сейчас страшно смотреть. Подсвеченный визором бука, он кажется бледным до синевы, с горящими даже во тьме чешуйками у висков и потускневшими глазами, на дне которых плещется отчаяние. — Я не справился. Лучше убей, зачем эти игры? Я ведь знаю, что не выберусь. — Дар, — шелестяще выдыхает Ирий. — Я не знаю откуда, но ты уже выбрался! Что с тобой… — Ложь, — перебивает его брат. — Нет. Ты здесь, и я тоже… И заноза наша наверху спит. Ирий аккуратно садится на соседний стул, теряется, не зная, что ещё сказать, как переубедить и заставить брата поверить. Впрочем, когда его упëртый братец верил словам? — Тебе не идëт его лицо, — роняет настороженно наблюдающий за ним Дар. — Я и есть твой брат, дурья твоя башка! — привстав, рявкает ему в лицо Ирий и тут же вновь скатывается в шëпот, путаясь в словах. — И я, я тогда не понял, не помог… снова… прости. Дар горько усмехается в ответ, вздрагивает, когда Ирий за плечо разворачивает его к себе, случайно задевая шрам-кляксу на груди, но не пытается отстраниться, лишь напрягается всем телом, балансируя на грани перехода в дракона, и молча ждëт, когда его отпустят. Терпит. — Я настоящий, Дар. Чувствуешь? — Тебе удалось, Иггарр, поздравляю. Игрушка всë-таки сломалась. — После длинной паузы отвечает он. Губы кривятся тёмным изломом, закушенные до крови. Ирий сползает обратно на стул, разочарованно роняя руки, а потом и вовсе закрывает ими лицо, чтоб не глядеть в эти пустые глаза, в который раз проклиная тот день, когда решил задержаться в школе на часок, чтобы попинать мяч, злится на себя, на брата и на этот дэвов мир. Чувство вины накрывает с головой, давит сотней атмосфер, пока Дар аккуратно не касается его предплечья и, сжав запястье, заставляет убрать от лица руки. Ирий в ответ разворачивает ладонь, превращая хватку в древнее рукопожатие: запястье к запястью. Так приветствовали друг друга драконы. «Когда мы вырастем, мы преобязательно станем великими воинами, правда?» Стали. Пусть не воинами, но хотя бы бойцами. Иногда жаль, что мечты сбываются. — Я живой, Дар, слышишь, мы оба живы. Это всё же дэвова дерьмовая реальность. Веришь? — Нет, — глядя на их руки, отвечает брат. — Но отказаться я уже не смогу. Ложись спать, Ирий, я вернусь утром. Даррен со своим буком давно уже скрылся в портале, Ирию же очень хочется завыть.