Идеальная ведьма

Утро, как ни странно, никаких неприятных новостей не приносит, разве что Ева после пробежки с Даром приползает, хромая на обе ноги, и следующее тоже, но дэвово ожидание неприятностей держит в напряжении и его, и брата, а их тщательно скрываемая нервозность передаëтся Еве, которая и так на них дуется, пропадая в своей комнате и попеременно мучая учебники и гитару. — Что вообще происходит? — требует она ответа на третий день, с ожесточëнностью маньяка нарезая овощи для салата. — Это из-за той тëтки, про которую вы с Клариссой говорили? — Отчасти. Тебе в это лезть не надо, Лисëнок. — Но, Ирий! — Ирий прав, — доносится из комнаты голос работающего за буком Дара. — Мы вполне способны решить этот вопрос без твоего участия. Кстати, мне, наконец, написал агент, можем прогуляться посмотреть квартиру. — А можно я потом сбегаю до школы? Ирий, ты же мне разрешил на экстернат! И Рик тоже хочет. — Кто-то забыл, что наказан? — улыбается он, отбивая чешуйчатым кулаком мясо. Искать специально предназначенный для этого молоток ему лень. — Завтра вместе сходим. — Ладно. Да хватит его уже лупцевать, давай пожарю. — Мясом должен заниматься мужчина, так что я сам. Расставь пока тарелки и сбегай переодеться. Сразу после обеда и пойдем посмотрим, что там Дар нашëл. Хорошо? — Ага! — Да, — неумолимо доносится из комнаты. Квартира оказывается хоть и угловой, но неожиданно светлой и уютной. С большой гостиной, двумя спальнями и, слава всем богам, тремя нормальными односпальными кроватями. Но истинным достоинством этой квартиры является балкон. Широкий и, как немедленно выяснила Ева, промчавшись по нему со счастливым визгом, тянущийся вдоль всей квартиры. — Ирий, посмотри, какой тут вид потрясающий! Как высоко-о! Кстати, Стеллс случайно не в соседнем доме живëт? — фонтанирует она эмоциями, перевесившись через перила и дрыгая ногами. — Ой, отсюда и наш дом видно! А что там за озеро? Давайте сходим? Ирий в комнате только ухмыляется, наблюдая за бледнеющим от этой картины агентом, так как Дар, балансируя на грани оборота, стоит рядом с Евой, так что поймает, если та сверзится. И лекцию заодно в полëте прочтëт. Он может. — Если хотите, балкон можно запереть, — в итоге робко предлагает агент. — Нет, нам и так нравится. А кто упадëт, больше на балкон не выйдет. — Повышает он голос. — Да, Ева? — Ну, Ирий! Я же немножко. — Ловить не буду. Так что прекращай балаган и иди сюда. Тебе квартира нравится? — Ага. То есть да. Прям мечта любителя природы! Ирий хмыкает: лучше и не описать. Восхитительно смотрятся и голубые васильки на обоях их с братом спальни, и поросячье-розовые розочки в евиной. В гостиной на стенах цветут веселенькие, хоть и неброские ромашки, а на полу лежит столь же ромашковый ковëр, по которому ползают полчища разного вида жучков и паучков. Кухню украшает всякая съедобная зелень. Но апогеем всего этого является ванная, чей нежно-зелëный кафель оживляют изображение гордо торчащих камышин двусмысленного вида, ватага перекошенных лягушек и на редкость пучеглазая русалка с такими объемами стратегически прикрытых ракушками форм, что они скорее вызывают оторопь, нежели интерес. — Понимаете, снимки старые, владелец с тех пор сделал ремонт. Небольшой… — удручëнно мямлит агент. — Понимаем. Русалка особенно выразительна. Ева согласно хихикает. — Да ладно, зато сама ванна здоровенная, хоть заплывы устраивай! — Вот и заплывëшь. Давай так: ты поосматривайся и подумай, что куда поставим, а мы пока договор подпишем. — Хорошо. — Очень… активная эйна. Ваша дочь? — Воспитанница, — обрывает его Дар. — Надеюсь, на этом праздные вопросы закончились? И поверьте, недостоверность предоставленных вами сведений я обязательно отражу в отзыве. А сейчас документы, эйн. И желательно побыстрее. Договор оказывается вполне стандартным, разве что в разделе об ответственности сторон добавился пункт, что риски при падении с высоты арендатор принимает на себя. Ирий хмыкает и старательно давит в себе мальчишеское желание сигануть вниз и исполнить пару пируэтов в воздухе, ловя себя на мысли, что с появлением брата его всë чаще стало тянуть пользоваться второй ипостасью и даже больше: неожиданно начал получаться частичный — и контролируемый — оборот. После подписания бумаг агент, наконец, выметается из квартиры, а они до ночи перетаскивают порталом вещи, так что гостиная полнится коробками, ящиками, тюками и узлами. Настолько, что среди этих завалов приходится пробираться по узким дорожкам, грозя неловким движением обрушить их себе на голову. В кухне и прихожей, впрочем, ситуация лишь немногим лучше. — Н-да, ощущение, что мы сюда не на пару месяцев, а навечно переезжаем, — оглядывает свеженаведëнный бардак Ирий. — Причëм сразу с запасами на всю эту жизнь и две последующие, — устало опирается на него Ева. — Начнëм разгребать? — Ночь на дворе. Спать, Ев, всë завтра. Помнишь, что утром у тебя пробежка с Даром? — Угу, забудешь тут. Вы тоже спать? — Конечно. День сумасшедший был, — с наслаждением зевает он в ответ. — Ты не помнишь, куда мы постельное бельë запихали? Ева задумчиво оббегает глазами комнату и уверенно заявляет, ткнув пальцем в объëмный тюк в самом низу здоровенной кучи. — Туда. Но мы его сейчас не достанем. — Значит, поспим так, не впервой, — пожимает плечами Ирий. — Если Дар выделываться не будет. — Ой, дерево я, и в горшке мне место! Я сейчас, — звонко хлопает себя девчонка по лбу и уносится в свою комнату. Там немедленно что-то обваливается, слышится невнятное бормотание, затем победный вопль, и их хулиганка с топотом возвращается обратно. — Вот! — протягивает она им мягкие свëртки. — Это вам! Если он сразу с любопытством потрошит упаковку подарка, то Даррен долго смотрит на перевязанную синей лентой хрусткую бумагу, потом поднимает взгляд на Еву и осторожно, словно бы сомневаясь, тянет за кончик ленты. — Дар, тебе не нравится? — тут же огорчается Ева. — Так он ещë не развернул. Дар, давай, не тормози! Смотри, какие драконы! Он с удовольствием и почти детской радостью разглядывает наволочку с оскаленной драконьей мордой, а следом и пододеяльник с драконом, распахнувшим в полетë крылья. Алым, разумеется. Брат медлит. Вновь бросает на Еву недоверчивый взгляд и принимается аккуратно разворачивать бумагу. — Дар, тебе будто подарки никогда не дарили, — хмыкает Ирий, притягивая к себе Еву и от души чмокая в зелëную макушку. — Спасибо, малышка. — Дарили. Мама, — сухо роняет Даррен. — Евангелина, твой подарок сейчас очень вовремя. Буду рад им пользоваться. Синий дракон на его наволочке ехидно скалится и затейливо свивается кольцами. — А ещë официальнее не мог? Стоп, как мама? Что, после той книжки вообще ничего? Серьëзно? — Какой книжки? — выворачивается из его объятий Ева и жалеючи гладит Дара по руке. — История магии, такой тяжëлый фолиант был в кожаном переплëте. Я его тогда едва поднять мог. Но безусловно познавательный и интересный. — Даррен ловит еë руку и легко целует кончики пальцев. — Спасибо за подарок, Эви. Мне правда нравится. А теперь, — притягивает он еë к себе поближе и легко касается про губами лба в намеке на поцелуй, — тебе всë же пора спать. Доброй ночи. — Не за что. И вам, — бормочет Ева и, залившись краской, ныряет в спальню. Там, за дверью, она сначала прижимает ладони к горящим щекам, касается лба, а затем с растерянной улыбкой разглядывает собственную кисть: кожа ещë помнит прикосновение сухих прохладных губ. — Надо же, поцеловал. Как взаправдашнюю взрослую, — смущëнно шепчет она и с размаху плюхается на постель, расплываясь в глупой, но почему-то очень счастливой улыбке. Потом возится, натягивая футболку Ирия, в которой обычно спит, и заворачивается в одеяло. В квартире непривычно прохладно, и Ева поначалу сжимается в комочек, но постепенно расслабляется, согреваясь, и в конце концов сонно зевает в полусне: — На новом месте приснись жених невесте. Снится ей, однако, всякий бред: будто бы они втроëм катаются на каруселях в парке, а потом Даррен в тире учит еë стрелять из огнестрелов Ирия, а сам Ирий с облаком сладкой ваты в руках наблюдает за ними. Ева хохочет, радуясь меткому попаданию, и Дар награждает еë поцелуем в уголок губ, а Ирий неожиданно оказывается рядом, обнимая, и губы у него сладкие и немного липкие от ваты. Сквозь закрытые веки бьëт летнее солнце, его тепло растекается по телу, тянет внизу живота незнакомо и сладко. Но постепенно ощущение любимых рук пропадает, тепло сменяется жаром, а следом и ослепляющей болью, шипением и мерзким запахом палëного мяса. Кожа над левой лопаткой горит огнем. Ева-из-сна беззвучно кричит, глядя, как тьма сплетается в фигуру отца Аурелия, что смотрит на неë холодными рыбьими глазами и медленно раздвигает губы в ухмылке. Ева с полузадушенным всхлипом подскакивает на кровати, испуганно озирается, пытаясь понять, где она, и вновь обессилено падает на подушку: дэвов кошмар. Она пытается снова уснуть, раз за разом шепчет себе, что это всего лишь сон, что это не повторится никогда-приникогда… Но закрывать глаза всë равно страшно. Она долго лежит, вцепившись в одеяло, глядя в темноту и слушая шорох проезжающих машин, а потом, всë так же укутавшись в одеяло, встаëт и выходит на балкон. Холод тут же обжигает босые пятки, заставив сдавленно ругнуться и переступить с ноги на ногу, но неожиданно приносит и облегчение, возвращая ощущение настоящего. Ева на щурится на огни фонарей, слушает, как по улице бродит осенний ветер, подметая с тротуаров смятые бумажки, стаканчики и прочий мусор, будто выдувает их из города, обдаëт сыростью поздних прохожих, заставляя тех натягивать капюшоны, ëжиться и поднимать воротники курток. — Почему ты не спишь? — раздаëтся за спиной. — Сон дурной приснился, подышать захотелось, — Ева бросает косой взгляд на Даррена. — А ты почему не спишь? — Ты долго тут стоишь, решил проверить в чëм дело. — Ты что, подслушивал? — Просто слышал. — Дар, в одних пижамных штанах, с непривычно растрëпанными волосами, опирается рядом с ней о перила. — Что тебе снилось? — Да чушь всякая. Вы с Ирием, ты ещë меня стрелять учил. Потом… — дэвов шрам вновь начинает фантомно жечь, и Ева машинально накрывает его ладонью, упуская край одеяла. Обнажëнную кожу лижет холодом, отчего по ней немедленно пробегается целый табун мурашек. — Потом опять этот кошмар. Ну когда он мне перестанет уже сниться? — всë-таки шмыгает она носом, пытаясь вновь укутаться и зябко переминаясь с ноги на ногу. — Пойдëм на кухню, — обнимает еë за плечи Даррен, а заметив, что она босиком, и вовсе подхватывает на руки. — Поговорим. — А почему не в комнату? — Мужчине недопустимо находиться в спальне юной лэри после заката. — Я не лэри. — Ошибаешься, воспитанница драконида априори лэри. Так что тебе снилось? — Не хочу вспоминать. Даррен, тебе что, правда только в детстве подарки дарили? — Да. — А почему? — Обитатели Айаа’дарра редко отличаются щедростью и добротой, Евангелина. — А… — глубокомысленно тянет Ева, осторожно обводя пальцем шрам на его груди. — А он откуда? — Из прошлого, — лаконично отвечает Дар, убирая с себя еë руки и аккуратно усаживая кухонный диванчик. — Полагаю, горячий чай будет как нельзя кстати. — Спасибо. Извини. — Пустое. Давай сменим тему. Ты хотела рассказать, что было до приюта. Кто такой Санька? — Откуда, — вскидывается Ева и хрипло продолжает: — Откуда вы знаете? — Когда ты болела, ты… разговаривала. — И что мешало вам считать это просто бессвязным бредом? — буркает Евангелина. — Тебе, — спокойно поправляет он. Ни чайника, ни чая никак не находится. — Мешала как раз его осмысленность. Евангелина? Пауза получается долгой, и когда уже Даррен решает, что вопрос так и останется без ответа, слышит тихое: — Я не помню. Кажется, это мой брат. Зараза, я вообще ничего не помню, память что твоë решето, сплошь лакуны и дыры. — Но хоть что-то, полагаю, ты помнишь? — Правда почти ничего, разве что сны. Иногда Санька и мама снятся. Очень редко — папа. Но всë равно обрывками. Знаешь, как образ. Вроде вот он, а лица не разобрать, как не приглядывайся. Помню голоса, какие-то моменты… — Ева шмыгает носом, машинально трëт виски и продолжает скорее уже для себя, чем для Даррена: — Как мы с мамой идëм на площадь Ленина покупать мне на первое сентября банты в магазин. Здоровые такие были, белые. Как Саньку из роддома принесли, мама с папой ещë тогда в соседней комнате спорили, папа его Ефимом назвать хотел. Санька маленький крикливый был — ужас! Иногда Новый Год снится, ëлка, мандарины. Я как-то их сильно объелась, даже аллергия была. Она морщится, с силой трëт виски. — У тебя голова болит? — Да, всегда, когда вспоминаю. Ничего страшного, потом пройдëт. В гостиной раздаются тихие шаги, следом грохот, звон и забористая ругань, а затем на пороге появляется недовольный и немного перекошенный Ирий. — Не спите, полуночники? Тогда скажите мне, какой идиот додумался поставить ящик с посудой посреди прохода? — Полагаю, ты сам. Не мешай, — отмахивается Даррен. — Евангелина, попробуй рассказать ещë. — Зачем? — Хочу кое-что проверить. Ты позволишь? — легко касается он еë плеча. — Угу… — Если будет сильно плохо, говори. — Потерплю. Что ты хоть увидеть хочешь? — Потом скажу. Эви, и без геройства, пожалуйста. Ирий, тоже погляди, действительно необычно. В повисшей тишине слышится немелодичное пение какого-то пьяного забулдыги и клëкот ящеров, на крыльях которых Ночные стражи патрулируют город. — Не знаю я, что ещë вам рассказывать. Мама учительницей работала, вечно вечерами над тетрадями сидела — проверяла. У неë еще так заколка всегда переливалась красиво под люстрой. Ева рассказывает о колючих папиных щеках и упрямом сашкином вихре на макушке. О вечно содранных коленках и о том, как вкусно было грызть горбушку ещë теплого хлеба из булочной через дорогу. Говорит, шепчет, не замечая ни разрывающей голову боли, ни текущих по щекам слëз, ни слишком серьëзных, светящихся золотом, взглядов обоих братьев. О разбитом метким пинком мяча окне и обеденном круглом столе в большой комнате, вокруг которого так весело было играть в догонялки с хохочущим и по-детски белобрысым Санькой. О тихих колыбельных, которые мама пела Сашке, а заодно и самой Еве, о… — Хватит, — не выдерживает этого хриплого, прерывающегося судорожными вздохами голоса Ирий. — Ева, хватит! — А? — медленно поднимает она на них глаза. И тут же корчится со стоном, едва ли не пытаясь свернуться в клубок. — Увидел? — невозмутимо спрашивает Даррен и укоризненно вздыхает. — Эви, я же просил. Потерпи немного, льда наколдую. — Хотелось, — шмыгает носом Ева. — Что вы там увидели? — И что именно тебе хотелось? — Вспоминать, — отвечает за неë Ирий, привычным жестом сгребая Еву себе на колени. — Увидел я, увидел. И даже понял, что возрастает на экспоненте. Только одно непонятно, какого дэва? — Да что там, асур побери?! — Если коротко, Евангелина, у тебя на воспоминаниях стоит блок или, можно сказать, завеса. — А если развëрнуто? Ирий, пусти, умыться схожу. — Проводить? — Я не только умыться. Сама справлюсь. Ох, если с похмелья голова так же болит, никогда пить не буду! — То досье, — задумчиво произносит Дар, когда за Евой закрывается дверь. — Ты уверен, что оно не подделка? — Ты сам его читал. Но да, не сходится. Однако Ева не врала, я еë уже хорошо знаю. Интересно, как… — Тихо, Эви возвращается. — Ну и что вы замолчали? — моментально насупливается Ева, оглядывая их обоих. — Меня обсуждали? — Конечно, — не моргнув глазом усмехается ей Ирий. — Кроме твоей скромной персоны у нас иных тем нет. — Ирий! — Каков привет, таков ответ, Лисëнок. Садись, чай тебе согрею. Как голова? — Так же. Что ещë за завеса? — На твоей памяти, Евангелина. Очень необычная и мощная. Первый раз я заподозрил что-то, когда ты болела, точнее, когда бредила. Некий призрак или отзвук, если позволишь так выразиться. Но сейчас, когда ты начала осознанно вспоминать, это уже было более явно. — Может, просто головой шибанулась, вот и помню через раз? Я когда по лесу пробиралсь, частенько падала. — Нет, Эви, это не органическое нарушение и не функциональное. — Ага, — оборачивается колдующий над найденным чайником Ирий. — Дэвова магия. И к тому же сильная. — Благодарю за столь важное замечание, Ирий, — безукоризненно вежливо произносит Даррен. — Обращайся, братец. Глядишь, и нормальным человеком станешь. В смысле драконидом. — Вы что, в детстве не навоевались? — Мы навоевались в юности, Евангелина. Просто мой брат с тех пор так и не повзрослел. — Зато ты это сделал за нас обоих. — Да хватит вам уже! Ирий, не помнишь, мы сильно далеко аптечку запихали? — Перевязочные вроде нет, а всë остальное… Что, сильно болит? — Ага. Да. Так что там с магией? — выжидающе смотрит она на Дара. — Иди ко мне, — зовëт Даррен. — Попробую точечным массажем помочь. Иди, Эви, я не кусаюсь. — Только ядом плюëшься? — Не язви. Если кратко, блок можно заметить только в периоды его активности. Плетение очень сложное, и, насколько я понял, должно действовать так, что ты вообще не должна ничего помнить. — Leë vel? — Да, чистый лист, — кивает Даррен. — Точное сравнение, умница. Но, как мы все понимаем, доступ к воспоминаниям у тебя имеется, хоть и очень ограниченный. Скажи, боль усиливается если пытаешься вспомнить что-то близкое тебе? — Д-да, — прислушивается к себе Ева. — А сейчас от массажа легче? — Знаешь, и правда легче. Спасибо! — Значит, я прав. Ты, образно говоря, приподнимаешь край завесы, напрягаясь физически и магически, отчего и возникает боль. — А совсем-совсем еë снять не получится? — Вряд ли. Я могу научить тебя думать «в обход», у меня есть опыт, — машинально касается он своего шрама. — Но слишком личные или важные воспоминания скорее всего так и останутся для тебя скрытыми. — Ну хоть что-то. Научи, конечно. Подозреваю только, голова у меня будет болеть много и долго. — Любое обучение так или иначе не обходится без боли. — Потерплю, — вздыхает Ева. — Помню, как мы псалмы эти во славу Эрригоса учили и благородные деяния его. Задница потом была разноцветная, что твоя палитра. — Ев, это называется издевательство, а не учëба, так что не проводи лишних параллелей, — ставит Ирий на стол исходящий ароматным паром чайник и пару кружек, а для Даррена — изящную фарфоровую чашечку. — Плетение очень искусное и сильное, — продолжает вслух размышлять Дар. — Если бы такую «охранку» я обнаружил на каком-либо многовековом артефакте, то сказал бы, что это работа Древних, полумифических величайших драконов. — Ещë скажи «богов», братец. — Не отрицаю, хоть это и исчезающе маловероятно. Мать драконов давно оставила своих детей, Ирий, а Отец людей ими и не интересовался никогда. — Боги, древние, полог этот асурий. И так полна жопа приключений, так ещë… — Евангелина, манеры. — А остальные варианты вообще матерные! Ирий, можешь конфеты достать, такие новости, знаешь ли, заесть чем-нибудь хочется. — Извини, Лисëнок, нету. Давай мы завтра купим? — Так есть же! На верхней полке, кажется, видела, помнишь, тебе та экзальтированная дура после концерта всучила? — Потому и на верхней, Ев, мало ли что туда напихано. — Дай мне, проверю, — протягивает Дар руку. — Это несложно. — Да пожалуйста! — хмыкает Ирий, дотягиваясь и выставляя перед ним коробку, обильно украшенную розочками, сердечками и пошлейшего вида дракончиками. — Развлекайся. Протянутую над конфетами руку тут же начинает неприятно тянуть в сторону, так что опасения брата явно не беспочвенны. — Приворотное, — начинает перечислять он. — Ещë одно, послабее. Возбуждающее, почти выветрившееся. Похоже ещё, что наговор на любовь был, самодельный. А вот приворотное вполне профессиональное. — А как вы это видите? — тянет шею Евангелина, а потом и вовсе заглядывает в коробку через его плечо. — Ты. — Вновь поправляет он. — Взгляни инверсным зрением. — Каким? — Посмотри так, как ты обычно ставишь защитный полог. Только закрывать глаза не нужно, просто расфокусируй зрение и одновременно посмотри вдаль. Эви морщится, а затем машинально растирает пальцами виски. — Напрягаться тоже не нужно, Евангелина. Наоборот, расслабь зрение. Она молча зыркает на него и старательно косит глазами. — Не получается. — Научишься. Я объясню. Потом. Иди спать, Евангелина. Уже поздно. — Ирий, Дар, вы… поспите со мной? — помявшись, смущëнно просит Ева. — Нет, Евангелина. Я же говорил, ты уже почти взрослая, а бывать в комнате лэри… — Значит, мы туда не пойдëм, — хлопает Ирий ладонями по столу. — Ев, бери свою подушку с одеялом и топай к нам. Я тут пакет с одноразовыми спальными артефактами нашëл, давно ещë брал, вроде как бракованные. Вот и проверим, работают или нет. — Расчистить пространство для матраса, — пятью минутами позже читает Ева инструкцию. — Сделали. Что там дальше? — Удалить с артефакта индивидуальную упаковку и поддеть крышку активатора. — Есть, — рапортует Ирий, стараясь не глядеть на недовольного их затеей Дара. — Затем нажать на символ активатора, удерживая не менее пяти секунд, разместить артефакт на подготовленной поверхности и отойти не менее, чем на три шага. Развëртка матраса произойдëт в течение минуты. Всë. — Ев, лезь на кровать, тут и полутора-то не сделаешь. — Сейчас. Как думаешь, — пихает она в бок плюхнувшегося рядом с ней опекуна, глядя на всë также сиротливо лежащий на полу кругляшок артефакта. — Минута уже прошла? — И давно, Евангелина, — вместо него отвечает Даррен. — Видимо, всë же стоит покупать качественные вещи, да, Ирий? Или хотя бы те, которые работают. — Иди ты, — беззлобно отмахивается тот, вставая. — Не дрейфь, Лисëнок, сейчас что-нибудь сообразим. Maarasht! Ева с интересом разглядывает споткнувшегося о воздух и лежащего сейчас на нëм опекуна, а потом опасливо тыкает пустое пространство рядом с ним. Пустота мягкая и немного пружинит. — Силовой каркас, — поясняет для неë Даррен. — Ага, просто текстуру натянуть забыли, — с наслаждением потягивается Ирий. — Но и так удобно. Лисëнок, хватай подушки с одеялами и ползи сюда. Дар, и ты тоже. Даррен долго смотрит со своей кровати на них обоих, но всë же не двигается с места. — Ну и торчи тогда там сколько влезет, только свет погаси, — выразительно фыркает Ирий. — Даррен, знаешь как интересно на воздухе лежать! Иди к нам, — хихикает из-под своего одеяла Ева: только нос торчит. — Мы тебе место оставили. — Хорошо, — вздыхает он. — Спи, Эви, пусть тебе снятся хорошие сны. — Ага, и вам. Ева, в отличие от братьев, засыпает быстро, сбрасывает с себя одеяло и, тут же замëрзнув, жмëтся к Ирию, который обнимает еë и вновь укрывает. — Она всегда так делает. Я уже привык, — поясняет он брату. — Забавная… — Моë отношение к этому ты знаешь. — Ей это нужно, Дар. — Почему ты ещë раньше не показал ей, как пользоваться инверсным зрением? — меняет он тему. — А ты? Даррен молчит, опускает взгляд, потом осторожным жестом заправляет Еве за ухо упавшую на лицо прядь. Ответить нечего. Да, они оба знают как. Показать, заставить взглянуть их глазами, позволить нырнуть в мысли и чувства. Так учил их отец. Так его самого учили в Айаа’дарре. Легко и просто. Почти невозможно.