Идеальная ведьма

Первыми возвращаются ощущения. Упругая мягкость дивана под спиной, шершавая бархатистость его обивки, тонкий запах натëртого полиролью дерева и воска. Ева позволяет себе полежать так ещё несколько секунд, прежде чем с улыбкой открыть глаза. Однако, вопреки ожиданиям и запахам, Ирия рядом не обнаруживается, и томная расслабленность слетает с неë мгновенно. Она приподнимается на локтях, мимоходом поморщившись от стрельнувшей в висок боли, и обшаривает глазами комнату. Никого. Ещë через минуту она вспоминает, как вырубилась прямо во время квадрали, и досадливо морщится. — Позорище! Падаю в обморок на балу. Видимо, скоро буду любить розовые платья с бантиками и визжать при виде мышей. Не дождëтесь! Однако, встав с дивана, Ева тут же хватается за его спинку, бордовую и украшенную золотыми лилиями. — Sandarr, — шепчет она, когда подскочивший к горлу желудок наконец возвращается на своë место. — Да что со мной такое сегодня? Ладно, надо найти Ирия и свалить отсюда к драконьей матери. К дэвам весь этикет с высшим обществом. Хватит. На грани сознания чудится издевательский смешок. Но всë же собственный голос придаëт уверенности, так что Ева отлепляется от почти что ставшего родным дивана и, уверенно — всего-то пару раз пошатнувшись, — подойдя к двери, дëргает ручку. Закрыто. Она толкает дверь, потом тянет на себя, пробует повернуть ручку вбок, в сторону и вверх — бесполезно. Развернувшись спиной, несколько минут колотит в дверь каблуком так, что закладывает уши, затем, разогнавшись, пытается выбить еë плечом и, наконец, сползает около неë на пол. Под съехавшим к локтю на левой руке браслетом виднеется светлая кожа — линкер смотрелся дешëвкой рядом с изящным украшением, и она решила его оставить у Вейнеров. — Дура! — шмыгает Ева носом. — Довыпендривалась. Но долго расклеиваться она себе не даëт: надеяться нужно только на себя. И, следуя этому вызубренному в приюте уроку, решительно вытирает сопливый нос и поднимается. Она старательно обшаривает комнату в попытке найти ключ или потайную дверь — в замках же они бывают, правда? Но стены оказываются асурье честными и непрошибаемыми, а ящики — пустыми. За тяжëлой портьерой обнаруживается окно, выходящее на пропасть и штормящее море. Ева кое-как запахивает обратно оконные створки и вновь принимается кружить по комнате, бормоча под нос, хихикая и то и дело срываясь на всхлипы. С настроением вообще творится что-то неладное, но сейчас она мало обращает на это внимание: главное выбраться. Найденный на одной из застеклëнных витрин старинный рукодельный несессер сначала еë очень обнадëживает, но в итоге и ножницы, и вязальный крючок, и шило, и даже еë собственный узкий кинжал лишь напрасно ломаются в борьбе с замком. — Да выпустите меня, наконец! — швыряет она в дверь высокую и наверняка дорогую вазу. А следом и ещë одну. Один из отлетевших осколков, который она неосторожно задела, глубоко впивается в ладонь, распарывая основание большого пальца. Неестественное веселье накрывает всë сильнее, но одновременно еë словно бы облепляет вязким и ледяным страхом. Он впитывается в поры, сочится прогорклой слизью к болезненно трепыхающемуся сердцу. Нужно взять себя в руки. Обойдя крошево осколков, Ева усаживается прямо на пол и, замотав руку сдернутой с одного из столиков салфеткой, закрывает глаза, вспоминая уроки Даррена: дыханием можно выровнять сердечный ритм и успокоить мечущиеся в голове мысли. Она считает про себя вдохи и выдохи, старательно пытаясь сосредоточиться только на счëте и гоня от себя любые мысли, а точнее, позволяя им течь сквозь себя. Не сразу и далеко не с первой попытки, но это помогает. Когда она вновь открывает глаза, в них уже нет намëка на накрывающую еë прежде панику. Лишь холодный равнодушный покой. Точно с таким же она высчитывала нужный момент, чтобы рвануть через дорогу к подъезжающей фуре. С таким же она шла к лесу после отъезда последнего из бусов. Она вновь подходит к окну и, сражаясь с бьющим в лицо ветром, высовывается наружу. Далеко внизу всë также ревëт и рычит море, вгрызаясь грязно-белой пеной в скалы. — Н-да, спуститься вряд ли получится, — с легким смешком замечает она. — Разве что спрыгнуть. Вниз головой, для верности. Вдоль окна идëт узкий, в полторы еë ступни, декоративный и порядком выщербленный временем карниз, а через пару десятков метров вдоль него — приоткрытое светящееся окно. Ева оглядывается на запертую дверь, ещë раз смотрит вниз и с сомнением мотает головой: не вариант. Но дэвова интуиция криком кричит, что оставаться здесь опасно. Настолько, что даже прогулка на свежем воздухе кажется сейчас лëгкой и необременительной. Она вновь осматривает карниз, но теперь еë мысли занимает методичный расчëт: нужно пройти около двадцати метров. Тренируя баланс, она пробегала даже больше по гимнастическому бревну туда и обратно, Дар учил. Главное, не смотреть вниз. Ева сбрасывает каблуки и, подумав, высвобождается из одежды, оставшись лишь в нижнем белье с коротким корсетом-бюстье и чулках: длинные брючины будут мешаться, а пришитая к ним юбка лишь усугубит ситуацию. Кожа немедленно покрывается мурашками. Она вновь высовывается, планируя будущий путь: уцепиться за этот выступ, потом за ту щербину, через пару метров перешагнуть ненадëжный с виду камень. Присесть, огибая плохо видимый сейчас сбоку барельеф. Держась за него, сделать два или три шага. Встать. Затем ещë пара метров и окно. Останется лишь слегка подтянуться на руках и перевалиться через створку. Ева влезает на подоконник, трогает ногой, словно воду, серый камень карниза и, глубоко вздохнув, делает первый шаг. Она сможет. Должна. Ветер вбивает дыхание в глотку, а еë саму — в каменную кладку, но она всë равно делает шажок за шажком, пробираясь к распахнутой узкой фрамуге: это еë шанс на спасение. Руки и ноги из-за холода слушаются плохо, но она всë равно упрямо движется вперëд. Ещë чуть-чуть. Внизу с грохотом обваливается в воду кусок изгрызенной морем скалы, и в этот же момент из-под ноги выпадает камень, на который она только что опиралась. Ужас обдаëт изнутри кипятком, окатывает еë с головы до ног и оглушительно пульсирует в висках и даже в глазных яблоках. Нет, нельзя расслабляться. Нельзя чувствовать. Даже думать об этом нельзя. Она должна идти. Ева цепляется за каменную драконью морду, оставив ярко-алый, но тут же выстуженный до темно-багрового отпечаток, затем хватается за оскаленный клык, подлезая под барельеф, и вновь выпрямляется. Оставшийся в руке камень неслышно улетает вниз. Сил остаëтся всë меньше. Эрик распахивает рот в идеальную букву «О», когда она, дрожа, с грохотом вваливается в комнату. — Какого?.. — подскакивает он к ней, торопливо сдëргивая со стола скатерть и укутывая Еву целиком. — Т-тихо! — Что за нахрен? Ты почему голая? — послушно шепчет приятель, пытаясь одновременно растереть ей и спину, и ноги, и здоровую руку. — В б-белье, — стучит зубами Ева. — Лезть в т-тряпках было неудобно. Т-тебя тоже заперли? — Ага. С той стороны охранник стоит. — Х-хорошо. С-согреюсь, будешь меня домогаться. — Чего? — таращится на неë Рик. — С-сейчас объясню. — Пусти, — раздаëтся через несколько минут в комнате пронзительный девчачий визг. — Я не хочу! — Заткнись, дрянь! — А-а-а! Не надо! — переходят крики в истеричные рыдания. — А ну, не орать! — рявкает охранник, шарахнув кулаком по двери, а потом топает к соседней. — Э, девка, ты там жива? — И, не дождавшись ответа, с оханьем и руганью торопится обратно, раздражающе медленно ворочая в замке ключом. А потом даже пытается броситься в комнату, где за диваном характерно дрыгаются ноги со спущенными штанами. — Как-то так, — криво ухмыляется Ева, мягко спрыгивая с лепной капители над дверью и тряся отбитой рукой. — Давно я так не вопила. Рик, кончай картину гнать. — Актриса, блин! Если ты кому это расскажешь, я тебе врежу, — мрачно обещает приятель, подтягивая штаны. — Ты где так научилась? — Стеллс рассказала. Удар ребром ладони может вырубить противника на пару минут, если попасть в определëнную зону, — пыхтит она, обыскивая карманы их тюремщика. — Правда, она просила так никогда не делать. Зараза, ни линкера нет, ни наручников. Рик, оттащи его пока к камину, я скоро вернусь. Осторожно выглянув в коридор и убедившись, что там никого нет, Ева добегает до соседней двери и без особой надежды дëргает за ручку: разумеется, закрыто. — Ли, он в себя приходит! — Maarasht! — бегом возвращается она обратно, прихватив с одной из вычурных тумбочек увесистый фолиант. Пол холодит голые пятки. Кровь из раны и не думает останавливаться. — Книги — источник знания, — наставительно заявляет Ева через пару секунд, с размаху опуская охраннику на голову толстенный том геральдики. — Мне так Дар всегда говорил. — Слушай, давай его свяжем и пойдëм твоих искать. Только тебе б одеться… Колет дать? — Не поможет. Давай сюда подхваты для штор. И скатерть прихвати. Ага, вон ту, с зелëной каймой. И салфетку тоже. Через пятнадцать минут добротно связанный, и даже с самодельным кляпом из рикова носка, охранник остаëтся у камина, а сам Эрик вместе с Евой, соорудившей себе из скатерти подобие тоги, стянутой на талии оставшимся подхватом, крадутся по коридору, то и дело замирая и опасливо прислушиваясь. — Ты уверена, что нам туда надо? — Нет. Но нам нужно найти кого-нибудь и одолжить линкер, я Ирию наберу. — Может, просто поорать попробуем? Авось, кто-нибудь услышит. — Ага. Если этим «кто-нибудь» окажется наш похититель, он прямо охренеет от такого счастья. Нет уж, идëм тихо и не высовываемся. Ева честно следует установленному плану, но, увидев исчезающую за одним из поворотов тëмно-синюю тобу с накинутым поверх виштом, теряет всю осторожность и, подхватив подол тоги-скатерти и стуча босыми пятками по полу, несëтся за ним. — Да-а-ар! — И как это понимать? — выгибает бровь Даррен, машинально обнимая врезавшуюся в него растрëпанную и бледную до синевы девчонку. — Евангелина, почему ты в таком виде? Где ты вообще была? Но она лишь мотает головой, вжимается ещë сильнее и сипло шепчет, пытаясь изо всех сил не скатиться в истерику и не разреветься, позорно и надрывно. — Опять. — Что «опять»? — Опять еë спëрли, — бурчит Эрик. — А когда я увидел, что там не Ли выплясывает, да разбираться полез, и меня замели. Ева почти не замечает, как Дар затаскивает их в одну из пустующих комнат и с беспокойством осматривает раненую руку. — Евангелина, посмотри на меня. Молодец. Дыши. Ты должна собраться. — Да. Сейчас… — Хорошо. Сосредоточься. Дыши. А теперь четко, по пунктам и с самого начала. Что происходило с момента моего ухода. Она в последний раз вздрагивает, сминая пальцами ткань идеально отглаженного вишта, со свистом втягивает в себя воздух и отходит на пару шагов. Со спокойным лицом и абсолютно пустыми, ничего не выражающими глазами: Дар прав, не время расслабляться. Она всë ещë там, на узком карнизе, под продувающим до костей ветром. В миллиметрах до падения. Или полëта. — Когда ты ушëл, через несколько минут подошëл один из слуг с напитками, с соком из сантановых листьев, как он нам сказал. — Как выглядел? — Фиолетовый такой, кисловатый, с цитрусовым привкусом. А слугу не запомнила. — Эрик? — Асур его знает, а что, надо было? — Уже нет. Дальше, времени мало. — Как только допила, увидела, что девица, ну, та, в синем, до которой ты не дошëл, тоже танцевать намылилась. Я хотела Рика утянуть познакомиться с ней, но он отказался. А тут Роберт подошëл. Типа, отец приказал меня на танец пригласить. Я подумала, всë одно потом меньше плясать останется, тем более там же смена партнëра должна быть. Заодно с «брошкой» пообщаюсь, а этому гаду всласть ноги оттопчу. Только мне буквально через несколько минут дурно стало, а очнулась уже в комнате. — И без одежды? — Нет, я еë сама сняла, по карнизу лезть неудобно было. Я, как пришла в себя, подëргала ручку, замок сломать попыталась, без толку, разумеется, потом начала обшаривать комнату, а когда из окна высунулась, увидела, что в соседней комнате форточка открыта. — И ты полезла. — Да. В туфлях я бы точно сорвалась, карниз узенький совсем, а в одежде побоялась, что сдует, парусность большая. Долезла, а там Эрик сидит, тоже запертый. Мы разыграли небольшую сценку, а когда охранник заглянул, связали его и убежали. Потом встретили тебя. Всë. — Ясно. Эрик? — Мне этот хлыщ напомаженный сразу не понравился! Ли, насколько я понял, тоже. Они и танцевали, как две гадюки. Я в сортир пошëл, а как вернулся, с ней уже другой пляшет, а ещë через минуту она шататься начала. Ну, тот еë раз — за штору дëрнул и тут же обратно. И дальше давай вытанцовывать, лыбятся ещë оба. Хотел эйну Грэгу сказать, только рот открыл заорать, а меня дëрг обратно, вонючее что-то к морде прижали, и всë, очнулся в комнате, а потом Ли в форточку в одном белье впадает. — Ясно, — всë также бесстрастно повторяет Дар. — Я разберусь. Закройтесь на ключ и сидите здесь. Я пришлю за вами. Паролем будет… — Дар ненадолго замолкает, с непривычной для него нежностью заправляет прядь порядком растрëпанной причëски за ухо и, наклонившись, почти неслышно шепчет, обдавая кожу теплым дыханием, всего одно слово. Именно оно колотится в груди всë сильнее и заставляет губы разъезжаться в дурацкой улыбке, когда дверь закрывается с тихим щелчком, а Рик поворачивает ключ. Пробивается через ледяное равнодушие, за которое она так старательно держится. — Ли, ты чего на дверь так пялишься? Что эйн Даррен сказал? — Ничего. Ева плюхается на мягкий ковëр, привычно сворачивая ноги кренделем, и закрывает глаза, пытаясь удержать это ощущение тëплого дыхания на щеке. — Ли? — Ну чего? — Ты правда по этому карнизу лезла? Там же ступать не на что! — Он шириной с полторы мои ступни. Мне хватило. — Нет, ты точно больная! Там же высоко! И скалы внизу. — Зато упасть можно только один раз. — Ли, что, дэвы побери, происходит? — Я знаю не больше твоего. Рик, давай сменим тему. Отец не возмущался, что ты в Валассу едешь? — Не-а. Прикинь, он пить хочет бросить, даже к докторам ходил. Говорит, к нему асуры прилетали. Страшные. Ева открывает один глаз: — Делирий? — Чего? — До бреда, говорю, допился? — Хрен его знает. Я его когда утром из-под кровати вытащил, бормотал, мол, что бросит, только б они больше не приходили. Третий день вроде как держится. — Может, ещë и запомнил как выглядели? — Один вроде как рогатый и огненный, а второй тëмно-синий и с гребнем. И глаза у обоих горели. Это же… Да не, не может быть. — Вряд ли, — поддакивает другу Ева, хотя тоже не может отделаться от ощущения — от уверенности, — что знает этих двух асуров лично. — Просто примерещилось, наверное. Главное, чтоб и правда бросил. Это он тебе денег на одежду дал? Или ты спëр где-то? — Это прокатные, эйн Ирий денег дал. Но я ему всë верну, ты не думай! — Я знаю. Рик? А как я… ну, не я, а та, другая, как ты понял, что она — не я? — Не знаю. Просто… нет, не скажу даже. Понимаешь, это как фальшивую монету в руки взять. Вроде всë то же, а сразу чувствуется лажа. — Малая, пацан, открывайте! — под грохот ударов в дверь зовëт Грэг, заставив их обоих подпрыгнуть от неожиданности. — Стой, — тормозит она рванувшего к двери Рика. — Грэг, какой пароль? — Сердце, — ворчит приятель Ирия под щелчок замка. — Как там его по-драконьи? А, hart. Шпионы, мать их за ногу. Идëмте уже, там в бальном зале Ирий с братцем своим вас дожидаются. И ты сама тоже. Разбираться будем, какая из вас настоящая. — Эта, — ощеривается Рик, пока Ева в очередной раз подтягивает узел «платья» на плече. — Да ну? Морфы, пацан, копируют внешность и поведение почти идеально. — А в чëм отличие? — В микродвижениях, реакциях. Крови, в конце концов. — Ух ты! Ли, ты знала? — Знала. Грэг, — демонстрирует она ему замотанную пропитавшейся кровью салфеткой ладонь. — Рану расковырять или так поверишь? Память, насколько помню, они не копируют? — Не копируют. Верю. А что, знаешь какую-то мою страшную тайну? — Тогда, после бара, в машине, ты звал Ирия в гости и говорил, что можешь дать совет. — Значит, не спала? — Дремала. Ещë ты его перестраховщиком обозвал. — Сдаëтся мне, после сегодняшнего, не так уж я был и прав, — вздыхает Грэг на подходе к бальному залу. Бессловесная стража у дверей пропускает их и с грохотом захлопывает двери, заставив теснящихся у стен гостей вздрогнуть от резкого звука. Потому что в зале тихо. Настолько, что шлëпанье еë босых ног по паркету, когда она идëт под конвоем в центр зала, кажется выстрелами в этой тишине. К еë копии, окружëнной хмурыми слугами, к бесстрастному Даррену. К Ирию, чей золотой драконий взгляд столь же холоден и бесстрастен, как и у брата. И к хозяйке бала, из чьих глаз льëтся кислотой ничем не замутнëнная ненависть. — Вы считаете, что всë было подстроено нарочно? Или, быть может, смеете обвинять в этом меня? — выплëвывают слова обведëнные алым губы. — Нет, ваша светлость. Однако их, как видите, всë же двое. — Хорошо, эйн Эрригос, их двое, признаю. Но почему вы считаете, что вот эта — небрежный кивок в еë сторону, — настоящая? Оставьте их обеих здесь, мы поведëм тесты… Страх, что еë и правда оставят, что Ирий согласится, что отвернëтся и уйдëт, перехватывает дыхание и застилает пеленой глаза. Только не тесты. Не лаборатории и не белые халаты. Не надо! Но Ирий глядит на неë всë также безразлично, а потом переводит взгляд на другую Еву. Отворачивается. Выхваченный из причëски покорëженный кинжал оказывается достаточно острым, а она сама достаточно быстрой, чтобы успеть чиркнуть им по руке своей копии. Это даже не рана, просто царапина. Но из неë всë же выступают несколько капель крови. Чëрной. Как и положено морфам. Клинок ударом выбивают из рук, а еë саму скручивает стража. Плевать. Ева переводит взгляд свою ладонь. Кровь из раздëрганной раны медленно и немного лениво стекает по пальцам, пятная светлое дерево паркета. За спиной ругается кинувшийся на помощь Рик, а вдалеке, ввинчиваясь в мозг пронзительной нотой, верещит в истерике излишне впечатлительная гостья. — Видите, настоящая здесь всë же я, — издевательски-насмешливая улыбка замерзает на губах, когда она поднимает голову. — Неожиданно, правда? Холод бежит по венам колкими кристаллами, прячет подо льдом чувства и желания. Ей кажется, что она и сама сейчас застынет да так и останется посреди зала прозрачной ледяной скульптурой, наподобие той, что украшает стол с напитками в углу. Как ледяной меч, сверкающий в руке Даррена. Холодно. Она очень хочет крикнуть это или хотя бы прошептать, но попросту не успевает, потому что родные руки уже сгребают еë в объятия, а низкий, взволнованно рокочущий голос ругает за идиотизм, заматывая пострадавшую руку очередным белоснежным платком с вышитыми в уголке инициалами Д.Э. — Убедительно. Даже трогательно. — Раздаются над ухом несколько издевательских хлопков. — Но во дворец запрещено приносить оружие. Ева скашивает глаза на тающий в руке Дара ледяной скимитар и на валяющийся в отдалении свой собственный кинжал. — Оружие? — зло усмехается Ирий. — Я сам оружие, ваша светлость. Как и мой брат. Быть может, поэтому мне забыли выслать приглашение? — В былые времена именно импульсивность и вспыльчивость драконов заставили людей их опасаться. Вы же не хотите новой волны охоты на драконидов, верно, лэрд дер Эрригос? — в безукоризненно вежливом тоне скользит змеиными кольцами угроза. Эйна Коррайг улыбается — кобра расправляет капюшон. — Не хочу, ваша светлость. Но вы не упомянули ещë одно качество драконов — верность. Они защищают своë до последнего. Мою воспитанницу за эти десять дней пытались похитить дважды, и последний раз — в стенах вашего дома. Только что. Я требую официального дозволения использовать любые методы защиты, чтобы не допустить подобного. Иначе я буду защищать еë сам. По-драконьи. — Эйну Лисаард можно устроить в закрытый женский пансионат, что позволит гарантировать не только безопасность, но и прекрасное образование. Ева незаметно цепляет кончиками пальцев здоровой руки руку опекуна и прикусывает изнутри щëку. А потом ловит холодный, ненавидящий взгляд своей копии и сама впивается в неë глазами. Это странно: разглядывать себя, но совсем не ту, что в зеркале. Она улыбается на пробу, и еë отражение ощеривается в ответ глумливой ухмылкой. — Исключено. — Ирий притягивает еë к себе ещë ближе и против вообще всех правил приличия успокаивающе кладëт ей на плечи ладони. — У моей Евы было слишком травматичное детство и, боюсь, резкая смена обстановки принесëт больше вреда, чем пользы. Она останется со мной. — Прошу простить моë вмешательство, высокочтимая госпожа, — вмешивается в разговор и Даррен. — Но мой нашедшийся вашей милостью брат прав. Этот прекрасный цветок завянет в одиночестве. Думаю, лэрд Ирреонарр, как и его воспитанница, не откажутся отдохнуть после случившегося в одном из гостеприимных оазисов Эйвента. — Каверны Согры справятся с этим не хуже, лаэр ван’д Энкирро, — поджимает губы дэр Коррайг. — Предлагаю обсудить это в узком кругу. Охрана! — властным жестом отдаëт она приказ и, не глядя, идëт к двери. В тишине разносится равномерный стук еë каблуков и трости. Так звучит метроном. Так забивают гвозди в крышку гроба. — Я тебя запомню, ведьма, — на выдохе шипит уволакиваемый стражей морф, щеря мелкие острые зубы. Обличье стекает с него, обнажая чëрную кожу и мелкую чешую на щеках. — Я знаю, — одними губами произносит Ева, опуская ресницы. Потом они долго сидят в большом кабинете, где продолжается тихий, сочащийся ядом разговор. Ева почти радуется, что еë ни о чëм не спрашивают. Ей кажется, что она плывëт в тумане, блëклом и душном. В руке, обработанной дворцовым доктором, пульсирует боль. Дальше она запоминает всë обрывками, похожими на выхваченные из темноты вспышками молний картинки. Словно из-за стекла глядит, кутаясь в накидку Дара поверх дэвовой скатерти, как выволакивают из комнаты их незадачливого тюремщика, как взламывают всë-таки поломанный ею замок и долго рассматривают кучку валяющихся рядом покорëженных предметов. Как кто-то поднимает еë костюм, складывая в специальный мешок с номером, как Даррен, точнее, Даррай аэр Тахмино ван’д Энкирро требует принести ей новую, желательно мальчишескую одежду, как он высовывается из окна, оценивая еë путь, а следом и Ирий, вернувшийся побледневшим и с растрепавшейся на стылом ветру прической. — Ещë раз такое вытворишь, — рычит он, дождавшись, когда они на минутку останутся одни, и притискивает к себе, — выпорю! Чтоб неделю сидеть не смогла! — Я не видела другого выхода, — слышит она свой хриплый бесцветный голос. Ирий целует еë в лоб, прижимается сухими горячими губами и легко гладит ладонью по волосам. И это придаëт сил. — Эйна Лисаард, эйн Герейро, — ещë через время устало просит начальник дворцовой охраны, переглядываясь с какой-то важной шишкой из горхранников. — Расскажите нам про оба похищения. Как всë произошло? Тонкие руки Миа оберегающе лежат на плечах Рика. Руки Ирия и Дара — на еë собственных. Часы на городской площади гулко бьют три раза. Ева с трудом вспоминает, что они хотели ещë пару дней погостить в Валассе, но когда Ирий предлагает уехать прямо сейчас, она с облегчением кивает головой и, добравшись до дома Вейнеров, идëт наверх, прощаться со спящим братом и собирать вещи. — Аль, открой глазки, мой хороший. А-аль? Галчонок! Она улыбается, глядя на сонно ворочающегося мальчишку. Улыбается, хотя больше всего ей сейчас хочется разреветься. Держит лицо. Внизу Ирий ругается с Робертом. В висках пульсирует боль. — Эви? — растирает глаза еë Галчонок. — Вы пришли с бала? — Да, малыш. И сейчас уезжаем. Так надо. — Но вы же только приехали! Вы же ещë хотели остаться! Эви! — Прости, мой хороший. Ева убаюкивает расстроившегося едва ли не до слëз брата, укачивает его, как маленького, колыбельной о дожде, хотя голос плохо сейчас еë слушается, и выходит из спальни, устало прислоняясь к косяку. — Ева? — окликает еë выглядывающая из своей спальни Олли. — Что-то случилось? Что у тебя с рукой? Опять Роберт что-то сделал? — Всë уже в порядке. Поранилась. А Роберт, — со вздохом закрывает Ева глаза, — он просто Роберт. Иди ложись. — Тебе плохо? — касается Оливия ее руки. — А? Всë нормально. Справлюсь. Олли, — решается она, присаживаясь перед девочкой, чтобы их глаза были на одном уровне. — У меня к тебе большая и очень-очень серьëзная просьба. — Как ко взрослой? — Да. Как ко взрослой. Если со мной что-то случится и я не смогу заботиться об Але, позаботься о нëм ты. Не давай его никому в обиду, хорошо? — Ага! Чтоб мне вместо конфет всю жизнь овощи есть! Не, чтоб на мне дракон женился! Олли сцепляет хитрым образом мизинцы обеих рук, дергает их, расцепляет и, наконец, с самым торжественным видом прижимает обе руки к сердцу и сплëвывает на пол. — Эви, пора ехать, — выглядывает с лестницы Дар. — Спасибо тебе, — порывисто обнимает она Олли на прощание, прежде чем уйти. На первом этаже кто-то, кажется, Грэг, протягивает ей термос с кофе, чëрным и крепким едва ли не до густоты, продирающим своей горечью сознание. — Скоро поезд? — Через час, как раз успеем забрать из гостиницы вещи и добраться. Мы два купе выкупили, сможешь выспаться. — Не хочу. «Наверное, нормальная девочка должна после пережитого устроить истерику, — отстранëнно размышляет Ева, разглядывая табло ожидания и то и дело замирающих перед ним людей. — Разреветься, раскричаться или ещë что-то подобное». Хотя нормальная девочка просто-напросто не решилась бы выйти в окно. Впрочем, ключевое слово здесь «нормальная». У Грэга с Миа, кстати, вроде две дочки. Интересно, а они — нормальные? Вообще, каково это быть «нормальным»? Наверное, она никогда это не узнает. — Ев, поезд прибыл. Мир перед глазами слегка дрожит, да и переставлять ноги получается с трудом. Воздух кажется вязким. Настолько, что хочется разгребать его руками, чтобы пробираться вперëд, плыть в нëм, как в воде. — Ева, давай быстрее, — голос Ирия, низкий и тягучий, отдаëтся вибрацией в груди, а лицо искажается рябью. — Хочешь, отнесу? «Это звуковые волны, — вяло думает Ева. — Рефракция. Нет, интерференция. Сейчас они доберутся до меня, и я упаду. Интересно, я разобьюсь как та ваза?» — Ева? И тут накатившая волна, наконец, сбивает еë с ног.