Мозаика

С восьмым марта! <3 _________________________________________ Ариссу всë равно вынуждают явиться в Хогвартс. Дамблдор не желал оставлять еë в покое, заваливая письмами и прозрачными угрозами, так что в какой-то момент, ещë раз поговорив с Данканом через камин, она всë-таки соглашается. Просто придти и максимально терпеливо выслушать всë, что только мог сказать ей директор, и даже потерпеть присутствие Нарциссы. Женщина приняла компенсацию, что было, в принципе, не удивительно, учитывая то, что их финансовое состояние с появлением Волдеморта явно было не в лучшем состояние. Альбус хотел устроить встречу родителей и детей, чтобы они могли всë окончательно прояснить, но Малфой просто отказался, сославшись на своë состояние. Наверняка там вмешался и Снейп, так что вышло так, что в какой-то момент Данкан остался наедине с Нарциссой. Арисса ещë не пришла, а Дамблдора куда-то позвала Макгонагалл. И сидя напротив леди Малфой, Данкан чувствовал неудобство. Он знал, что женщина действительно сильно любила своего сына. Должно быть ей было не очень приятно находиться наедине с тем, кто едва его не убил. — Простите меня, — в конце концов произносит он, переставая ёрзать и поднимая таки глаза на бледное лицо напротив. Она выглядела совсем не лучше Драко, может быть даже хуже и макияж едва ли спасал ситуацию. Бëрк знал, что его слова для неë ничего не значили, но вряд ли у него ещë появился бы удачный момент для извинений. Ему действительно было жаль, что всё в итоге так вышло. По его вине. Не ринься он в чужое купе за Поттером, всё было бы в порядке? — Не думаю, что вы виноваты, — отзывается женщина, отставляя чашечку с чаем, налитую ещё Дамблдором. — Уж я как никто знаю, что в вас бессмысленная жестокость не заложена. Моя мать… — она спотыкается, а Данкан просто кивает. Её мать Друэлла в своё время прикладывала большие усилия, чтобы её муж Сигнус стал частью главенствующего круга ковена и унаследовал основную ветвь Блэков в обход старшего ребёнка. Но, конечно, обойти Вальбургу у них не вышло, и именно она в последствие выдала Нарциссу замуж сразу же, как только та достигла подходящего возраста. — Думаю, вы и сами знаете, не будем ворошить прошлое. — Знаю, — кивает Данкан, и между ними снова возникает неловкая пауза. — Он действительно хотел применить к вам круцио? — в конце концов немного нервно спрашивает леди Нарцисса, разглаживая мантию на коленях ладонями и прямо смотря ему в глаза. Может быть впервые за вечер. — Да, — кивает Данкан. — Спасибо, что оставили его в живых, — еë голос нейтрален, и даже если ему не дано чувствовать еë душу, он всë равно понимает еë обиду и злость на бессилие. Нарцисса не может защитить Драко, потому что всегда будет кто-то, чья жизнь дороже, а власть больше. И на фоне проблем с Волдемортом, это явно воспринималось острее. — С Драко всё будет хорошо в итоге, — спустя ещё некоторое время, проведённое в тишине, подперев голову ладонью и уставившись на лица спящих портретов, негромко произносит Данкан уже спокойно. Может быть, если она услышит такое от него, то поверит? Ему правда было её жаль. — Обещаете? — он не ожидает того, что внезапно женщина жадно вцепится ему в руку, едва не сдёрнув с кресла. — Вы можете это пообещать мне? Вы о нём позаботитесь? Данкан чувствует неприятное покалывание от её прикосновений, холод и, неожиданную для себя, брезгливость. Он опускает глаза на её руки, прикладывая некоторое усилие, чтобы не стряхивать их, но, кажется, что-то всё-таки отражается на его лице пополам с недоумением, потому что Нарцисса сама отпускает его. — Я не… — он не знает, что ей сказать, растерявшись. Потому что волшебники не требуют вот так легко обещаний друг от друга, тем более от кого-то вроде него. — Я не думаю, что могу дать такое обещание. Он заставляет себя смягчиться. Нарцисса ведь прекрасно знала, что обещания для кого-то вроде него были едва не сродни обетам у обычным волшебников, поэтому вряд ли это действительно было каким-то требованием. — Разве я прошу многого? Всего лишь маленькое утешение, — еë тихий голос срывается, но Данкан чëтко слышит в нëм нотку досадливого раздражения. Удивляется, потому что осознаёт, что она считает его… кем-то вроде наивного дурочка? Не то, чтобы у неё не было повода так думать, но всё же было немного неприятно знать, что тебя хотят обмануть. Он думает, что это не должно его веселить, ему даже стыдно, когда он проглатывает смешок. — Вам ли не знать цену слова? Это заставляет женщину сжать губы, но едва ли ей неловко за такую очевидную провокацию. И не должно быть, наверное, она ведь всего лишь искренне пытается защитить сына. — Вы правы, я слегка забылась. Атмосфера между ними становится ещë более неуютной, и Данкан очень-очень хочет, чтобы в следующую минуту в кабинете показался Дамблдор или, хотя бы, Арисса. — Я не могу его спрятать, — спустя ещë несколько минут, вдруг произносит Нарцисса. — Его тоже заклеймили. Но вы ведь и так знаете? — Да, — кивает Данкан и снова смотрит на портреты. — Почему же вы и вам подобные ничего не делают? Он убивает, грабит… — Потому что вы ему это позволили, — обрывает еë Бëрк. Он не хочет это слушать, потому что где-то в глубине души всë же просыпалось чувство вины, перехватывающее дыхание, когда он об этом думал. Мог ли его дед, выйдя из кабинета, разом закончить всю эту историю с крестражами? Он был почти богом. Если уж эмоции Данкана обрушивались на мир катаклизмами вдали от родового камня, то какая власть была у Карактака? Отец говорил, что у них нет права вмешиваться, и что это не их дело, их должны заботить только собственные земли, а не чьи-то гражданские войны, а у деда он никогда не спрашивал. Может потому, что это «нельзя» всегда было и в нëм самом непонятно откуда взявшейся константой, и он просто инстинктивно знал, что спрашивать бесполезно. Смотреть можно, трогать нельзя, ага. — Даже если мы ошиблись, разве наказание должно быть таким? — щëки Нарциссы некрасиво краснеют, словно обнажая тонкий слой пудры, и Данкан даже вздрагивает от неожиданной горячности еë вопроса. — Страдают ведь не только клеймлëнные, так почему? Вы пируете не только на наших костях! Данкан чувствует, как его эмоции волнами давят на рёбра изнутри, заглушаясь стремительно крошащимися артефактами на запястьях. Он тоже это знал. Боль нарастала толчками, его собственные вопросы, то и дело мелькающие в голове раньше, собираются в бессмысленный зудящий пчелиный рой, словно вторя обвиняющему злому шипению Нарциссы, раздувшейся в своём гневе подобно кобре. — Кровь должна питать землю, — эти слова не принадлежат Данкану, они вырываются откуда-то из самых его глубин, потусторонним демоническим гулом, королевским гласом, мигом опустошая голову, но ему почему-то даже не страшно. Этот гул — ответ на его вопросы, хлестнувшие нутро жаром сомнений и протеста. — Что? — Нарцисса же бледнеет ещë сильнее, когда губы Данкана деревянно двигаются, выдавая, кажется, очевидную истину. — Кровь. Должна. Омывать. Круг, — слова выходят толчками, но Данкан понимает их. Леди Малфой, может, и нет, а он — да, и от этого ему совсем не легче. Магов должно было быть двадцать восемь. Двадцать восемь семей, воздающих волшебную кровь в жертву, но круг сузился, а жертвы всë равно были нужны. Магия — она жива, хоть и не так, как был жив человек, и магия умирать не желала. Магия требовала, но что мог Карактак, когда секреты о том, как заново ввести человека, не наследника в ковен, были утеряны? Приносить в жертвы десятки тех, кто искал у него защиты? Он не мог. И чужая война стала для него малодушным выходом. Решением, которое могло дать ему время придумать что-то ещë. Изобрести заново, и именно поэтому он почти не высовывался из кабинета, а бумаг на столе Данкана на каникулах становилось всë больше. Мир в самом деле разрушался, и причной был далеко не Волдеморт, скорей уж он был невольным спасителем, преследуя своë безумие. Данкан зажимает себе рот рукой, чувствуя тошноту. Магия внутри уходит туда, откуда явилась, оставляя внутри почти могильный холод и пустоту. Ему кажется, что ещë немного, и он в самом деле умрëт, а потом его головы касаются чужие тëплые руки, и он почти в безумие вцепляется в них, видя лишь размытый силуэт золотого платья. Он думает, что ему нужна еë кровь, вцепляясь тупыми зубами в еë предплечье. Еë тëплая, золотая кровь, которая точно не даст ему умереть. Оплеуха не приводит его в себя, он кусает снова и снова, но кожа не рвëтся, и лишь когда кто-то приставляет к его горлу меч, приходится отступить, и его нутро глухо недовольно рычит. Данкан хочет его убить, даже если знает, что не может. Это было его наследием, таким же как «глас», своими руками, не на алтаре, было нельзя. В горло вливается что-то горькое, а потом картинка яснеет, и он видит мать, чьи глаза в самом деле злобно горят золотом. Он видит еë покусанные по локоть руки и внутренности опаляет ужас, потому что Данкан не понимает, как он мог. — Домой. Живо. Он не может сопротивляться, когда Грим Фоули, убрав меч, поднимает его на руки, как ребëнка. Данкан пытается сказать, что трансгрессировать нельзя, и что защита школы точно рухнет, если он сделает это с ним на руках, но тот несëт его к камину, почти с жалостью погладив по волосам, и последнее, что слышит когтевранец — звонкую пощëчину, женский вскрик и злобный стук каблуков матери за спиной у рыцаря. В следующий раз, он ощущает себя в бесконечном белом тумане, который расступается, наливается небесной синевой, стоит ему себя осознать. Здесь нет ни верха, ни низа, лишь бесконечно голубое небо с белыми, неосязаемыми облаками, медленно плывущими мимо. Данкан не сразу осознаëт то, что стоит в прозрачной, без дна воде, и бесконечное небо — всего лишь отражение. Отражение, в котором его неясная фигура появляется только тогда, когда он думает, что должен отражаться. Только вот оно идëт рябью, едва позволяя выхватить взглядом тëмный цвет волос. Здесь ему хорошо. Здесь ему не нужно терпеть боль давящих изнутри на рëбра, тщательно сдерживаемых эмоций, в этом мире другие правила и все они растекаются каплями воды под его ногами. Они растекаются бесконечной неудержимой магией, неотделимые и не жалящие. Здесь он тот, кем был всегда, а не хрупкая оболочка из мяса и костей, грозящая переломиться от любого толчка силы. Здесь он жив. Он думает об этом, смотря на завораживающую игру света, а потом вспоминает золотые глаза матери и еë искусанные им руки в попытках утолить мëртвый голод, и чувствует, как чья-то рука оттуда, из прошлого неприветливого и ненужного ему мира, погружается в его живот. Хватает за тонкие кишки и тянет назад, грозя вырвать с корнями, если он не подчинится. Ослепляющая вспышка боли заставляет его кричать, и он распахивает глаза, тут же встречаясь взглядом с белыми глазами деда. Они светятся, поглощая и зрачок, и радужку, но для Данкана этот взгляд сейчас куда привычнее и понятнее, чем любой другой взгляд. — Я что тебе говорил?! — зычный голос старика буквально сотрясает поместье, когда он вынимает призрачные пальцы из его живота, а Данкана рвëт прямо на пол. С внезапно вспыхнувшей в груди злой иронией он думает, что едва имя своë помнит сейчас, не то, чтобы у него были силы вспомнить какие-то там наставления. На его голову снова опускаются тëплые руки и становится легче. Он знает, что это Арисса, слышит еë мягкий успокаивающий голос, лепечущий какие-то нежности и всё кроме него становится совершенно не важным. Данкан тянется к ней, кое-как устраивая голову на еë коленях и стараясь дышать через нос. Ему хочется остаться вот так навечно, хочется замурлыкать, но в то же время этого бесконечно мало. Потому что она — не то. Близко, но не то, и прикосновения должны принадлежать кому-то ещë, кому-то, кто должен быть важнее и ближе, чем может быть собственная мать. Данкан вспоминает, что кусал еë и перехватывает одну из рук, со стыдливой горечью рассматривая багровые синяки на чужих предплечьях. — Словно собака покусала, — отстранённо говорит он, и только по вдруг наступившей в комнате тишине понимает, что дед, кажется, кричал ему что-то до этого. — Всë в порядке, — Арисса продолжает гладить его по голове, лицу, плечам, но едва ли это так, потому что еë руки мелко подрагивают каждый раз. — Главное, что всë обошлось. Что обошлось — неясно, но что что-то нехорошее понятно даже если он всë ещë не может заставить себя поднять глаза на яростно задыхающегося где-то рядом деда. Что он ему говорил? Разве предупреждал о чëм-то таком? Он бы точно запомнил, если бы да. Нужно было разобраться, выспросить… Самому, наконец, впервые в жизни поорать от души на нерадивого родственника, не объяснившего заранее, но сил нет даже для того, чтобы заставить себя лечь нормально, а не жаться раненой псиной к матери. — Оставь его, — Арисса поднимает взгляд на деда, шумно вдохнувшего для новой тирады и тот давится воздухом. Данкан видит, как женщину окутывает золотое свечение и не может поверить в то, что никогда не замечал его раньше. Не видел, не чувствовал, не нуждался так остро, словно от него и впрямь зависела жизнь. И его, этого света, всë ещë слишком мало, настолько, что хочется плакать от бессилия, в попытках удержать скользящий сквозь пальцы свет. — Ты мне рот-то не затыкай! Я вам, проклятым детям, что говорил насчёт внука?! Не сдюжит, мелкий слишком, а вы мне что обещали?! — Карактак приближается, заглядывая в глаза Ариссе, сжимая кулаки, а потом тыча указательным пальцем матери в лоб. — Да кабы ты не явилась в нужный момент, подох бы, чёрт верёвочный, в руинах вашей богадельни и остальных с собой упёр! — Да если бы не та грёбанная сука, всё бы с ним хорошо было! — Арисса бьёт старика по руке. — Говорила я тебе, что нужно было их ещё с Абраксаса вырезать, и стерву эту Блэковскую с лица земли стереть, чтобы гнильё не плодилось, так нет! Тебе же жаль всех! Кровь должна жить! — Да что б ты понимала, дура! — от души сплёвывает на пол Карактак. — Я ей про яйцо, она мне про дракона всё толдычит! Сама знаешь!.. Данкан не готов сейчас слушать их крики. Он и до этого не особо-то их любил, даже зная, что крики — отчасти их личный язык взаимопонимания, но сейчас было просто слишком нехорошо. Он пытается сжать руку в кулак, нащупав магию, и едва не давится от того, как легко это вдруг выходит. Не с дедом, у кого лишь першит в горле, но вот голос Ариссы обрывается, а сознание чуть-чуть проясняется. С недоумением, он шевелит пальцами, пытаясь сколдовать искру, а потом видит, как они наливаются оранжевым, раскаляясь. — Да чтоб тебя, бестолочь! — дед хватает его за раскалившуюся руку и она тут же остывает. — Спалить тут всё к чертям хочешь вместе с матерью?! — Что это? — Данкан садится, даже забывая про слабость, потому что не понимает. Да, ему и раньше магия давалась легко, всё равно, что дышать, но это… это всё равно было другим. — Что это такое? Карактак вздыхает, садясь на край кровати, устало проводя рукой по лицу, а потом впериваясь недовольным взглядом в Данкана. — Сила приходит от желаний, болван ты мелкий. Чем тут, — он тычет его пальцем в грудь, — ты жаднее, тем быстрее и больше приходит. Чем больше чувств копишь, тем болезненней она проливается. Не должно быть в мире ничего, что ты хочешь, но не можешь получить. Он хватает его за запястье, и они оба совершенно пусты. — Видишь? Ни нитки не осталось от твоих артефактов, ничего не помогло, только потравился зазря! Если б не твоя мать, чёрт знает, чем бы закончилось. Карактак неожиданно обнимает его, притягивая к себе, хлопая по спине и вынуждая мать, забравшуюся изначально с другой стороны кровати с ногами, немного отодвинуться. Данкан чувствует тяжелый запах сигар, пропитавших его мантию, но ещë и леденящий холод магии, вздрагивая и невольно слегка отпрянув. Дед явно понимает почему, хмурясь, но отпуская его обратно в руки невестки. У Данкана даже голова кружится, когда еë горячие руки обнимают его со спины. Тепло. Хорошо. — Пока магия в порядок не придëт, особо близко ко мне не приближайся, иначе либо сам помрëшь, либо меня в гроб отправишь. Он снова тяжело вздыхает и лицо у него совсем осунувшееся, будто бы даже постаревшее ещë больше, несмотря на то, что он и так предпочитал внешность старика. После смерти бабушки не хотел снова возиться с нападками девиц, да и авторитет так держать было проще, как бы глупо это не звучало. — И в школу тебе возвращаться не следует. Опасно это, ты на пороге взросления, Данкан. Данкан сглатывает, внезапно с какой-то весёлостью осознавая, что у него, кажется, был нервный срыв, и всë от этого. Он, может, не улавливал свои эмоции, быстро закрывающиеся артефактами, но они, уже возникшие, оставались и копились в нëм. И, видимо, Нарцисса со своей внезапной истерикой была последней каплей. Следующие слова деда это только подтверждают. — Все твои эмоции должны не в сердце копиться, да артефактами подавляться, а в мир выплёскиваться. Дома тебе сидеть надобно, над родовым камнем, со мной, чтобы сущность твоя не стеснялась. Ему бы вслушаться, но он почему-то чувствует лишь стыд. Это было чертовски нелепо. Он ведь почти гордился своей осознанностью и умением игнорировать мелочи, а тут такое. — Да не могу я дома, — Данкан с силой сжимает пальцами лицо, из-под лобья смотря на Карактака. Потому что в Хогвартсе была Кэтти Бэлл, которую он хотел спасти. К чёрту весь этот цирк, он хотел, чтобы история о Гарри Поттере в мире, в котором он живëт, была другой. А может, и вообще не существовала. А ещë, он думает о том, о что «кровь должна омывать круг». Он знает, о каких кругах идëт речь, видел их не раз, и не два, глубоко под землëй замка. Там были целые каменные гроты, заполненные непонятными письменами и рисунками, и дед его туда водил, называя это «кругами духов» и их истинным наследием. Не зал с родовым алтарём, стоящий выше он поил своей кровью, когда спускался, нет. Он шëл туда, где все эти гроты соединялись и резал запястье над вспученными корнями дерева из белого светящегося камня. Оно было потрясающим, высоким и ветвистым, и каждый листик на нëм выглядел как настоящий, но Данкан никогда не придавал этому какого-то значения. Просто принимал как данность то, что красивая ярко горящая скульптура — что-то вроде рычага управления магическими пространствами. Льëшь кровь — заправляешь машину и живëшь в отдельном от маглов мире дальше. Карактак никогда не говорил, что с этим были какие-то проблемы. Ещë и такие, что он даже зная о Волдеморте, запретил ковену вмешиваться. А ведь ковен далеко не слаб, и те, кто к нему принадлежат, имеют власть не только в своëм замке, хоть и предпочитают не вмешиваться. Да ковен был чëртовой масонской ложей, чьи участники рассыпались по миру магов и маглов, как жемчужины порванного ожерелья, занимая важные должности. Никто не говорил о них вслух, да и обычные маги редко знали, что там в политике вообще происходит, но кому нужно было — те знали. Данкан бы и сам предпочёл не знать, но у него и выбора-то особого не было. К деду, может, и обращались периодически «Ваше Величество» на старый манер, но теми, кто не был в курсе, это обычно воспринималось как что-то вроде шутки, потому что он просто был богат и влиятелен. Вассалы поменьше, кто бы связан с семьями, но не знал о «кружке», просто воспринимали уже существующую иерархию как норму и вопросов не задавали. Взять ту же малышку Роуз с подружками, которых спешащий Ричард наспех попросил о нëм заботиться. Его важность в их глазах была не из-за того, что он тот, кто в будущем станет шестерёнкой в механизме благополучия мира, а просто потому, что он сын босса боссов еë родителей. Данкан правда не знает, что делать теперь, зная чуть больше. Да, теперь он понимал, больше, пытаясь пристыковать ко всему этому Поттера, как главного героя мира. Наследника Смерти, в конце концов, той, которая была неотделимой часть счастливого существования магии. Пытался понять свои возможности при таких данных, но не получалось. Точно ясно было только то, что Кэтти Бэлл он точно проклясть не позволит. Полумна права, что эпизодические персонажи ничего не испортят. — Да что тебе там?! Мëдом намазано?! Сказано тебе по-хорошему — дома сиди! — Может и намазано, — огрызается Данкан, и спиной чувствует смешок Ариссы. Дед же оторопело замирает, хлопая глазами, потому что на его памяти внук на него вообще впервые огрызался. Ворчать мог, не хуже, чем сам Карактак, спокойно бубнить и закатывать глаза, точно как Юстас, даже ехидничать, но не огрызаться. Он кидает взгляд на невестку, подмечая еë весëлость, и в его памяти всплывает кое-какой завтрак. Он жуëт нижнюю губу, потому что если дело в первой любви, то это могло бы многое решить. Как бы Арисса не старалась, она всë же была Данкану матерью, а для того, чтобы его разум и иже с ним адаптировалось быстрее и безболезненней, чувства нужны были посильнее, да и вообще не к родственнику. К человеку, таланты которого были бы не хуже, чем у невестки. — Намазано, значит, говоришь, — задумчиво соглашается он. — Ну, что ж, в твоëм возрасте у меня тоже кое-где намазано было, даже если бабку твою ещë даже не задумывали… — О, Господи, — Данкан закрывает лицо руками, потому что не хочет думать о любовных похождениях собственного деда. — Нет. Нет! Даже не начинай, хорошо? У меня просто там дела, ладно? Я останусь только до рождества, а потом вернусь себе спокойно, просто не начинай. — Да что ты будешь делать с этим ребëнком, — дед всплëскивает руками. — Я должен твоих фиф видеть, чтобы ты сам знал, что не угрохаешь их! Минуту назад твердил, что в мире не должно быть того, что ты хочешь! Опять же шарахнет по глупой бошке! — Ну, ну, — мать кладëт голову на плечо Данкана. — Данкан и сам знает, на кого смотреть, правда, милый? Ему она подмигивает, а младший Бëрк закатывает глаза. Чëртов дурдом. У них тут мир разваливается, а они его дразнять насчëт каких-то глупостей. Опять. — Знаешь, о чëм говоришь? — дед снова хмурится. — Видела, — слегка дëргает головой Арисса, и Данкан снова заливается краской стыда, думая о том, что его мать специально куда-то ходила, чтобы глянуть на Снейпа как на потенциального женишка. А этого даже не будет. Дед же перестаëт быть обеспокоенным, поддаваясь чуть вперëд с искренним интересом какой-нибудь сплетницы. Данкан не удерживается, шлëпая его ладонью по лбу. — Да ради бога! Я же сказал, что всë не так! Дед отпрянывает назад, разразившись смехом от неожиданности из-за удара и в то же время искренне забавляясь красной рожей внука. — Наш птенчик выбрал себе чëрного мага с загадочным прошлым, — между тем продолжает Арисса, тоже посмеявшись. Она сдувает с руки свой мягкий золотой свет на Данкана и тот проваливается внутрь него теплым комочком. Но Бëрк этого почти не чувствует, дëрнувшись, чтобы увидеть лицо матери. Спрашивает он быстрее, чем успевает подумать о том, что не стоит. — Чëрного мага? Арисса, слегка отпрянув, улыбается ему. Он буквально видит в еë глазах желание подразниться дальше, и уже даже думает дать заднюю, когда та всë же отвечает: — Как уголь. Магия, она, конечно, на тëмную и светлую не делилась по цвету, даже у министерских, те просто называли так то, что потенциально не могло использоваться во благо, но разница всë же была. Обычно тело волшебника воспроизводило магию само, она накапливалась в их костях, коже, даже волосах, хоть и в незначительных количествах. Потом эта магия использовалась самим волшебником через волшебную палочку. Если был родовой алтарь, то он действовал как некий накопитель, откуда волшебник тоже запросто тянул магию, становясь сильнее и имея возможность действовать вне своего потенциала. Но были и другие маги, которые ни в каких родовых камнях не нуждались, несмотря на то, что их тело никак не накапливало магию и даже еë не производило. Их тело было инструментом, который тянул магию из внешнего мира, преобразуя еë так, как им было нужно, в любом необходимом количестве. — Ты имела ввиду «Тëмный»? — задрав вверх брови, уточняет он. — А есть разница? Они и убивать могли прикосновениями тех, у кого не было защиты рода. Да там и с родом-то смотря каким, конечно… Но Бëрк сомневался, что Снейп знал настоящее значение слова «тëмный». Никто таких магов никогда не жаловал, естественно, так что и записи все сжигались, и самих таких магов истребляли, даром, что они появлялись-то дай боже парой человек на тысячу. Да и личности с такими талантами чаще всего вырастали не лучшими образцами человечества, потому как что маги, что маглы разницу подсознательно чувствовали и отторгали их от общества. Везде, куда бы они не пошли, они черпали магию, оставляя после себя пустоту, которая никакого вреда не несла, постепенно восполняясь, но всë равно ощущалась даже маглами. Где-то веке этак в тринадцатом их стали определять по чернеющим при колдовстве пальцам и чëрному следу трансгрессии, называя то упырями, то некромантами, то чернокнижниками, но Данкан не знал насколько разговоры о черном цвете магии были правдивы. Заставить свои пальцы почернеть, как и любую выделяемую магию мог любой дурак. Ему хотелось бы сделать независимое лицо, сказав, что это он так спросил, но эта новость такая потрясающая. Он мог бы дать ему такое могущество, какое не могло бы присниться даже Мерлину. Снейп бы не синтезировал крохи из вне, он бы просто тянул голую сырую силу высокой концентрации из него, а с его умом применение ей нашлось бы более достойное, чем мог предложить он сам. Хотя, конечно, это могло быть, той причиной, почему он вообще начал пускать на него слюни едва увидев. Даже если он и был фанатом, иногда его… если судить по их разговору с Поттером, его и правда заносило. Но он ничего не мог поделать с сидящим в нëм желание загородить профессора от всего внешнего мира. И может быть сейчас, когда воздух вокруг него шëл рябью, демонстрируя льющуюся, как сквозь прорванную плотину, магию, ему хотелось этого ещë больше. — Темный маг — это неплохо… — задумчиво произносит дед, заставляя таки Данкана очнуться. — Но с таким характером сойтись, то ж сколько мороки, они все поголовно чокнутые. — Кто бы говорил, — фыркает младший Бëрк, и тут же похлопывает себя по губам, с опасливой досадой глянув на деда. — В смысле, не придëтся никому ни с кем сходиться. Дед улыбается и посмеивается, прежде, чем кивнуть. — Ну то как же. У него между глаз прорезается морщинка, когда он смотрит на то, как Арисса поднимается, укладывая его просто на подушки. Без неë слабость снова накатывает на тело, а кости болезненно ломит, но Данкан лишь сжимает зубы, понимая, что нужно перетерпеть. Арисса всë же была женой Юстаса и у еë помощи были границы. По крайней мере он их явственно ощущал, когда она сидела рядышком. — Ох, сюда бы сейчас твоего тëмного мага, — ворчит Карактак, поправляя ему одеяло, несмотря на явно испытываемые им неприятные ощущения от соприкосновения. Несмотря на то, что они были одной семьëй, они сейчас были как две сталкивающиеся друг с другом волны. — Не мой он, — бурчит Данкан, подтягивая ноги к животу и выдыхая. — А в Хогвартс я всë равно вернусь. — А что делать, если причины такие? — продолжает ворчать дед, хлопая его по плечу и слегка морщась. — Тут тебя и цепями не удержишь, чай не Юстас… Спросить о том, какого чëрта и когда он держал на цепях Юстаса, Данкан не успевает, проваливаясь в сон. В этот раз в ярко-золотой, как магия его матери. Несмотря на то, что никто его не тревожит, спит он урывками. Тело то и дело сжимало судорогами, а когда отпускало, накатившая слабость не позволяла ему занять себя даже мыслями. Арисса, конечно, приходила время от времени, когда снова могла чем-то помочь, но какого-то сильного результата это не давало. В полубреду Данкан думал, что такими темпами он и впрямь помрëт. Иногда он видит, или ему кажется, что его руки становятся прозрачными, и это пугает до чëртиков, потому что несмотря ни на что, умирать или просто исчезать не хочется. В такие моменты ему снова грезится бесконечная синева неба и водная гладь, а потому он усиленно пытается моргать, чтобы согнать наваждение. Продолжать думать о том, что он хочет остаться в этом мире, даже если собственные мысли тянутся патокой. Он спит урывками, то и дело просыпаясь, и в этих коротких снах перед ним то и дело вспыхивают непонятные разноцветные огоньки в незнакомых местах. Что-то в подсознание шепчет ему, что нужно только прикоснуться, чтобы всë стало хорошо, но смотря на них, он ощущает лишь разочарование. Он точно помнит улочки, здания или убранства домов, но ни одно лицо в памяти не сохраняется до тех пор, пока он не оказывается рядом с тем, кого точно знал. В этом сне он видит Гарри Поттера. Поттера, горящего холодным золотом магии, очень похожим на золото его матери и мечущегося в очередном кошмаре в гриффиндорской башне. А ещë он видит нечто мерзкое и склизкое, покрывающее часть его головы и тянущее струпья к сердцу. Данкан знает, что одно лишь его прикосновение избавит гриффиндорца от этого. Его, впервые, может, в самом деле тянет прикоснуться, но он позволяет себе лишь наклониться, пытаясь позвать и разбудить Гарри. С губ не срывается ни звука, но когда он приоткрывает губы, Поттер резко распахивает пожелтевшие глаза. И он его видит. Резко просыпаясь в своей комнате и садясь на постели, он едва не сваливается на пол, хрипя от сухости в горле и очередного болезненного спазма. Арисса возникает словно из неоткуда, тут же приподнеся к его губам стакан с водой, мягко окутав золотом и шепча нежности. — Юстас вернулся, — он замечает это, держа руку матери на щеке и пытаясь сфокусировать взгляд. Он, кажется, ужасно давно это почувствовал, но осознанная мысль возникла только-только. — Конечно, — кивает Арисса. — Как он мог не вернуться, птенчик. И он снова проваливается куда-то ещë. На этот раз его окружает потемневшая от времени каменная кладка, а где-то на краю сознания слышится приятное русалочье пение. Данкан понимает, что это чьи-то подвалы, но последнее, что он ожидает увидеть в них — чëрное адское пламя, вокруг которого завивались серые клубы пепла. Это настолько красиво, что он инстенктивно, словно заворожëнный тянет к нему руки, одëргивая лишь в последний момент, когда различает за этим пламенем фигуру человека, отхаркивающего кровь. Ну, конечно. Куда ещë его могло понести, после спальни Поттера? Конечно к Снейпу. Ему даже интересно, увидит ли он его, если он и в этот раз попытается что-нибудь произнести. Запомнит ли? В голове продолжает стучать неистовое желание прикоснуться, но Данкан знает, что нельзя, мягко двигаясь вокруг и пытаясь разглядеть за всем этим огнëм как можно больше деталей. В том месте, где у Снейпа метка, виднеется бесконечная дыра в виде черепа со змеëй, а ещë Бëрк видит слизь, похожую на ту, что была на Поттере. Только здесь слой был совсем тонким и покрывал область шеи, спускаясь по спине. И сейчас он знал, что дело было в Дамблдоре. Останавливая кресстраж, пожирающий душу директора от руки, Снейп сам невольно гваздался в этой гнили. И, конечно, он видит кольца обетов. Широких, плотно прилегающих друг к другу, отчего больше напоминающие наручи и очень явно ограничивающих его даже в творимой магии. Но несмотря на то, насколько продуманными были эти обеты, они всë равно истончались под давлением магии Снейпа изнутри. Из-за метки магии всегда было недостаточно, и он забирал всë больше и больше извне, поэтому вокруг него и вилось нечто напоминающее адское пламя. Эти обеты были недостаточно сильны, чтобы выдержать такой поток, даже если он утекал. И вся эта слизь с него тоже слезет, едва пройдëт парочка дней. Неудивительно, что в конечном итоге он всë равно выживет. Слишком талантлив. И даже если он не понимал, почему его магия отличается, он об этом знал, и он это использовал. Ему всë ещë казалось всë это потрясающим, несмотря на то, что после ситуации с младшим Малфоем, он и Фоули тоже начали получать порцию сарказма и ворчания. Но, конечно, не такую, как у Поттера, потому что в разговорах с кем-то кроме золотой троицы, он никогда не переходил на личности. Это Данкан понял ещë задолго до того, как они подружились с самим Поттером. Может это было от того, что ему было на них не плевать, вот он и шпынял их чище остальных, может быть дело было в Волдеморте, яро интересующимся всем, что было связано с Избранным. Он проводит рукой по лицу, и с его губ невольно срывается пораженческий вздох, когда Бëрк думает, что ему нравится даже то, что его критикуют. Как какой-то ненормальный, он воспринимает это как индивидуальное внимание. Не зря Фоули периодами косился на него с крайним непониманием на лице, когда он послушно выдавал «да, сэр» профессору, даже если замечания иногда казались банальной мелочностью. Данкан пропускает тот момент, когда чужая рука тянется к нему, без всякой ошибки хватая за горло и пытаясь сжать. Он чувствует прикосновение, чувствует как что-то резко и разом, словно какой-то сорняк выдирает из него никак не унимающийся озноб, а затем снова просыпается на своей кровати, утыкаясь взглядом в Юстаса, держащего в руках поднятый над ним нож. — Поздно, — замечает он, даже не слыша себя из-за одуряющей эйфории, распространяющейся, кажется, до самых кончиков волос. Он хочет сказать, что проснулся и попытка покушения не удалась, спросить какого чëрта отец вообще пытается убить его ножом, но валится обратно на подушки, видя лишь ошеломлëнно-напуганное лицо Юстаса.