Точка невозврата

      Лёгким шагом она подошла к постели, на которой свернулся в клубок маленький мальчик. Медленно опустившись на самый край, старуха погладила внука по тёмной макушке. Ребёнок продолжал делать вид, что спит.       — Я хочу рассказать тебе сказку, — прошелестела Мелани, — про то, в какие опасные игры может играть с нами разум.       Ответа не последовало, но она его, собственно, и не ждала. Наоборот. Ей было спокойнее оттого, что он молчал.       — Многие считают меня сумасшедшей, — в её голосе просквозили нотки печали. — Мой покойный муж, дети, внуки… Кроме тебя, да? — старуха снова провела рукой по угольно-чёрным волосам, отчего их обладатель начал недовольно сопеть.       Ребёнок упрямо игнорировал чужое присутствие. Старуха со скрипом поднялась на ноги и подошла к окну. По её сморщенному лицу побежали тени фонарей.       — Когда-нибудь ты поймёшь… — она проводила задумчивым взглядом проехавшую по асфальтированной подъездной дорожке соседа машину, —… насколько опасен наш дар, — старуха стиснула руки в кулаки и пожевала иссохшие губы. — Мир людей стремится к закату. И ты — его первый признак.       Мальчик резко отбросил одеяло в сторону, сел ровно и окинул женщину долгим взглядом. Невозмутимо продолжая молчать, он задавал вопросы силой мысли. Мелани покачала головой.       — Твоего будущего я не вижу. Точнее, не так. Я вижу сотни вариантов твоего будущего, и не могу знать, какой из них произойдёт на самом деле. Это пугает, но в то же время будоражит. Прежде я не сталкивалась с таким. Обычно мой разум отсеивает все варианты, которым не суждено случиться. Смотри, — она подошла к столу и подняла кувшин с водой, занося его над пустым стаканом. — Каждая капля воды — это случайные события, которые в совокупности приходят к логическому финалу, — Мелани наклонила кувшин и начала лить воду. — Каждое наше решение, каждое отдельное действие — это капли, которые наполняют пустой сосуд. Если убрать одну из них — ничего не изменится. Стакан всё равно наполнится. То есть, финал неизменно произойдёт, за исключением некоторых деталей. Предвидение — это та же самая математическая статистика. По крошечным сгусткам информации я могу предсказать конечное событие, вероятность которого наиболее высока для конкретного человека.       По паузам, которые делала старуха, ребёнок понимал, насколько тяжело ей говорить это всё. Мелани часто морщилась, как будто слова, которые слетали с её губ, причиняли говорившей физическую боль. Грудь кольнуло чувством, похожим на вину, потому что слушал он совсем не внимательно. В своё оправдание он мысленно записал: а) это чертовски скучная беседа и б) сам он такой штукой не болеет, а значит, его это не касается. В результате невесть откуда и для чего показавшаяся совесть взяла верх, и он приложил все усилия, чтобы сосредоточиться.       — Твои решения, — между тем говорила Мелани, — нельзя просчитать. Каждое твоё действие неожиданно даже для тебя самого. Если рассматривать время не как поток, а как океан, в котором смешаны все прошлые, настоящие и будущие события, то ты — это реки, впадающие в него. В моей голове ты создаёшь миллионы параллельных миров, в которых каждый эпизод твоей жизни происходит по-разному. Мне было послано всего одно конкретное видение о тебе. Именно после него всё изменилось… И за это я благодарна небесам: они показали мне день, который преломил историю. День твоего рождения. Ты так громко плакал… Этот образ пришёл ко мне больше сорока лет назад, и с тех пор я ни разу не слышала твой голос. Ты успокоился на третьи сутки, словно смирился с фактом своего появления на свет, и больше ни разу не заревел.       Она начала шагать по комнате, мерно поскрипывая половицами. На лице ребёнка на один короткий миг появилось заинтересованное выражение, но он быстро справился с эмоциями и вернул взгляду отрешённость. Старуха тепло улыбнулась.       — Время… — она вытянула вперёд сухую руку и плавно поводила ею в воздухе. — Оно прекрасно. И беспощадно. Когда ты мал, твой разум гибок, ты готов верить во всё, что видишь. Ты воспринимаешь мир открыто и честно. Детство — прекрасная пора. Иногда я завидую людям с эйдетической памятью, потому что они помнят каждый его миг посекундно и, благодаря своим воспоминаниям, могут возвращаться туда, когда пожелают.       Мелани замерла посреди комнаты и снова посмотрела на внука. Мальчик сидел, скрестив ноги по-турецки, и внимательно следил за её передвижениями, слегка наклонив голову набок. Старуха никогда не скрывала, что из всех своих внуков именно его любила больше всего. И, если быть совсем откровенной, то по-настоящему любила она только его одного.       — С возрастом же, — женщина вернулась к ходьбе, — наш разум становится всё более рациональным. Радуга уже не кажется чудом, а превращается в феномен дифракции. Звезды сияют не романтичным холодным светом, посланным нам Богами, а загораются благодаря энергии ядерного синтеза. Дождь — это больше не слёзы неба, а всего лишь растаявшие ледяные кристаллы. Разве это не грустно?       Ребёнок хмыкнул и апатично пожал плечами, всем своим видом сообщая, что никогда он не верил ни во что подобное.       — Да ты скептик, мой друг, — Мелани печально улыбнулась. — Жаль, что твой разум не даёт тебе верить в чудеса. Можно сказать, ты родился сразу взрослым.       Мальчик покачал головой. Он был в корне не согласен и никогда не мечтал, как другие дети, ходить с открытым ртом и восхищаться окружающим миром. Что за глупость? Он в безмозглости никакого очарования не видел.       Старуха приблизилась и снова села к нему на кровать. Когда внук прямо и открыто смотрел на неё, в застоявшемся сердце разливалось тепло. Да, его лицо было не по-детски серьёзным, хмурым, с постоянно сведёнными к переносице бровями, но в сочетании с пухлыми щёчками и длинными пушистыми ресницами это создавало довольно комичную картину, от которой постоянно хотелось улыбаться.       — Мне очень важно, чтобы ты понял одну вещь, — тихо проговорила она. — Наша сила опасна, — поймав полный сарказма взгляд, Мелани протяжно вздохнула и исправилась: — Моя сила опасна. Упрямец. Но так даже лучше… Чем дольше ты это отрицаешь, тем сложнее им будет добраться до тебя, — не удержавшись, она всё же погладила внука по щеке. — Наука ограничивается тем, что можно объяснить. Долгое время человечество отрицало существование того, что нельзя потрогать. Учёных поднимали на смех за теории о существовании электромагнитных волн, а таких, как я, в своё время сжигали на кострах. И, как это ни парадоксально, они никогда не переставали придумывать себе богов. Даже про таких, как мы, слагали легенды. Нас считали одержимыми злыми духами; вампирами, пьющими человеческую кровь; оборотнями, что могли обращаться в животных; демонами, ангелами и много кем ещё.        «И психами, — мысленно добавил слушатель. — А если тебе интересно моё мнение, то это больше всего похоже на правду».       Мелани перевела дух. Во взгляде внука она, к своему глубочайшему удовлетворению, не увидела растерянности или непонимания. Он вникал в каждое слово и отлично представлял, о чём шла речь. А ещё он умело фильтровал информацию, не собираясь слепо верить всему, что говорит женщина, которая старше него больше, чем на полвека. В который раз старуха пришла к выводу, что самым чудесным творением природы был вот этот человек из плоти и крови, дивно унаследовавший способности её разума.       — Эпохи сменяли друг друга. Люди научились добывать огонь, провели свет в свои дома, запустили ракеты в космос. Нами всегда руководила жажда открытий, стремление двигаться вперёд, чтобы обеспечить себе лучшее будущее — но это всё вело к одержимости. Чем больше ответов мы находили, тем сильнее расширялся круг поисков.       Ребёнок задумчиво почесал щеку, а потом кивнул. Это было ему знакомо. Он честно старался ловить каждое слово, однако лицо оставалось непроницаемым.       — А теперь представь, что существуют люди, способные… Ну возьмём мой пример, чтобы было понятнее…       Мальчик закатил глаза. Он бы понял, даже если бы примером стал какой-то абстрактный незнакомый человек, живущий где-нибудь на Сахалине. Уж за что за что, а за его мозги можно было не переживать.       Мелани закрыла лицо ладонью, с трудом сдерживая смех.       — Поняла. Просто рассмотрим мой случай. Я вижу мир в других плоскостях, нежели все остальные люди. Всё, что им подвластно — это краткий миг, который они называют «настоящее». События прошлого произошли и стёрлись из памяти, будущее — неизвестно. Они словно заперты в чулане, ключ от которого никак не могут найти. Они пытаются объяснить явления, смысл которых от них пока ускользает, но только лишь потому, что смотрят исключительно по сторонам. В то время как я смотрю вглубь себя. И именно там и сокрыт этот ключ.       Ребёнок наклонил голову набок и пожевал губу. Вглубь себя он смотреть не хотел. Ему было достаточно кошмаров, которые происходят на поверхности. Кто его знает, что он увидит в этой самой глубине.       — Наши различия не дают нам прийти к соглашению, — продолжала старуха, не обратив внимания на замешательство молчаливого собеседника. — Людьми движет любопытство и страх, а нами руководят инстинкты. Мы черпаем информацию из окружающего мира, пропускаем через себя его потоки и энергию. Понимаешь? Эмпатия — величайший дар во вселенной. Благодаря ей наше восприятие перестаёт иметь границы. Они никогда не смогут нас принять, пока не изучат феномен. Они отрицают всё, чего не могут осмыслить полностью. Мой дар был проклятьем. Бременем, которое я несла всю свою жизнь. На моих глазах разворачивались катастрофы, рождались и умирали люди, иссыхали озёра и реки, а они прозвали меня ведьмой только потому, что я не такая, как они.       Женщина снова замолчала, предаваясь воспоминаниям. Несколько лет в психиатрической клинике, бесконечные анализы и беседы с психиатрами, десятки препаратов, которые ей приходилось принимать ежедневно — вот к чему приводит людское недопонимание. Не такой судьбы Мелани желала крохотному человеку, который внимательно слушал каждое её слово. И, кажется, не верил ни одному из них.       — Ты должен сознавать, что у всего есть цена. Я за свой дар заплатила одиночеством. Не в том смысле, в котором обычно это подразумевается. Рядом со мной всегда были люди: сначала родители, братья, сестры; потом одноклассники, учителя и друзья; был период, когда я была окружена такими же несчастными, как я сама, а после в моей жизни появился твой дедушка и твои мама с дядей. Но так уж вышло, что никто из них не понимал меня. Я не могла поведать им свои истории, потому что боялась, что они тут же от меня отвернутся. Мой муж, с которым я прожила в браке больше тридцати лет, даже не знал, что когда-то я лежала в клинике для душевнобольных.       Взгляд мальчика устремился вниз. Он вдруг чётко и ясно осознал всю глубину тоски своей бабушки. Прожить столько лет. Знать стольких людей. И ни с кем не быть по-настоящему близкой. Сам он, впрочем, такой судьбы не пугался, но позволил себе проникнуться чужой трагедией. Всего на мгновение, после которого он вернётся обратно в свой спасительный кокон, сотканный из отрицания.       Поняв ход его мыслей, старуха вздохнула и снова заговорила:       — Пришло время перейти к истории. Она случится не скоро, но хочу сразу тебя предупредить: это должно произойти, и ты не должен вмешиваться, как бы тебе ни хотелось.       Ребёнок встрепенулся и поднял на неё удивлённый взгляд. Ему? Захотелось бы вмешаться в историю? В чью?       — О нет-нет-нет, — Мелани быстро замахала руками, — ты не будешь знаком с этим человеком. Но, знаешь, многие любят пытаться изменить ход времени, чтобы убедиться в том, что это вообще возможно. Ты слишком любознателен и можешь не удержаться. Но есть одна интересная теория, касающаяся случайностей и необходимостей: Цезарю, чтобы стать императором, требовалось перейти Рубикон. И если само по себе это событие могло показаться случайностью, то для Юлия это было необходимостью. Некоторым вещам лучше просто дать случиться. Не пытаться исправить. Ты меня понимаешь?       Мальчик нетерпеливо закивал, показывая, что он не глухой и отлично всё понимает. Его уже давно клонило в сон, но какой-то невидимый стержень удерживал в реальности, заставляя слушать то, что слушать ему не хотелось. Его мало интересовали люди, с которыми он уже успел познакомиться, а гипотетические люди, которых он в глаза не видел — и подавно.       — Так вот… моя история о человеке, который решил, что он не согласен с правильным течением времени, — тихо изрекла старуха. — И тогда он рискнул нарушить естественный ход вещей и пойти против воли Бога. Есть преступления, которые нельзя простить ни в этом мире, ни в загробном.       «Что он сделал?» — одними губами спросил ребёнок.       — Он обманул смерть.

***

      В воспитании единственного сына Эдгар Хейз придерживался двух принципов: дисциплина и уважение. И до некоторых пор у Линкольна не было проблем ни с тем, ни с другим. Сейчас Эдгар уже не мог вспомнить, в какой именно момент всё пошло не так, как он планировал. В шестнадцать лет планы сына на жизнь резко изменились: он заявил, что не собирается продолжать дело отца и нацелился на факультет психологии.       А потом начало твориться нечто необъяснимое: Линкольн перестал появляться дома, окружил себя странными людьми, похожими на немытых хиппи, и организовал подпольный кружок по интересам, деятельность которого была спрятана под грифом «секретно». Сын стал другим человеком. И это на самом деле разбивало отцу сердце.       А началось всё со скуки. В какой-то момент времени Линкольн поймал себя на мысли, что ему нечем себя занять. Он честно пытался смотреть фильмы, читать книги и слушать музыку, но не мог сконцентрироваться ни на чём из этого. Пробовал записывать свои мысли в большой блокнот и даже делать зарисовки, но однажды не смог уловить ни одну из них. Тогда пришла пустота. Поразительное чувство: ты вроде бы есть, ты что-то делаешь, с кем-то говоришь, ешь, спишь, иногда даже развлекаешься, но внутри тебя словно космический вакуум. Ничего нет. Он перестал вставать с постели без особой необходимости, которой отныне считал только походы в школу. Бездействие казалось ему неправильным, неестественным, однако Линкольн не переставал лежать, вперившись взглядом в потолок. Временами он бродил по дому, бездумно открывал и закрывал двери, перекладывал вещи и снова возвращался в горизонтальное положение. Не покидающее сердце чувство, будто чего-то не хватает, съедало его изнутри.       А потом он вышел на улицу. Ночью. Один. Линкольн брёл наугад, не выстраивая в голове маршрутов, не видя перед собой никакой конкретной цели. Он поднимал голову и заглядывал в окна домов и витрины магазинов, чтобы убедиться в существовании реальной жизни и осознать, что его собственная таковой не является. Хейзу начало казаться, будто он существует вне времени и пространства, бесконечно одинокий, отрезанный от нормального мира людей.       Родиться и жить с ощущением, будто у тебя в мире есть особое предназначение и не понимать, какое именно — не так страшно, если тебе ещё очень мало лет, но порой, обращая взор внутрь своей головы, он понимал, насколько мучительна эта мысль. Словно впереди его ждала долгая дорога, а он не удосужился начать собирать вещи. Линкольн пытался понять, что же так отчаянно вгрызается ему в душу, и верил, что это нечто прекрасное и великое.       Реальность оказалась куда прозаичнее. На улицах он пристрастился к смерти. Это вышло совершенно случайно, как ему казалось на тот момент. Он облюбовал одно место на окраине — полуразвалившийся мост, куда даже бродяги побаивались захаживать. Там Линкольн садился на какую-то ржавую коробку, складывал руки на коленях, прикрывал глаза и думал обо всём и ни о чём одновременно. Пока однажды его место не оказалось занятым. Совсем юное тело лежало, раскинув руки в стороны, устремив стеклянный взгляд к мостовому своду. В полумраке Линкольну сперва показалось, что девушка просто задремала в не очень подходящем месте. Но, посветив на неё фонариком, он смог рассмотреть тонкую струйку крови, стекающую из-под слипшейся чёлки, посиневшую кожу губ и век и отсутствие какого-либо движения грудной клетки. Тогда ему стало страшно. Захотелось кричать и звать на помощь. Что он собственно и сделал, правда, позвонил он не в полицию, а отцу. Это было фатальной, сокрушительной ошибкой, однако, будучи ещё подростком, Линкольн считал, что Эдгар со своим хладнокровием и сосредоточенностью всегда знает, что делать. Отец пообещал приехать и приказал оставаться на месте и ничего не трогать. Хейз честно пытался слушать совета — он даже отошёл на несколько футов от места происшествия и обессилено рухнул на влажную после дождя землю.       Вот так, в один, казалось бы, случайный момент, время впервые повернуло вспять: сумерки начали разжижаться, возвращая миру солнечный свет. Линкольн замер, в неверии протирая глаза, а потом медленно поднялся на ноги и осторожно приблизился к телу. Кровь потекла по лицу снизу вверх. Кожа плавно приобретала тёплые оттенки. В бездыханную оболочку возвращалась жизнь. Это поражало до глубины души. Хейз стоял и смотрел, как на его глазах разворачивается сцена чужой гибели. И вместе с эйфорией от чудесного открытия пришло чувство беспомощности. Вот он, убийца, стоит прямо перед ним, вцепившись пальцами в виски, и трясётся от ужаса перед содеянным. Протянуть бы руку и схватить, но всё, что он мог — только видеть.       В процессе последующих допросов Линкольн продолжал повторять, что на месте трагедии оказался, потому что ему нечем было заняться в вечер четверга, а вовсе не потому, что он был как-то связан с жертвой. Адвокаты вообще запретили ему говорить, но он упрямо отвечал на вопросы — только потому, что ему было что сказать. Он требовал показать всех мужчин, знакомых с погибшей, и позволить ему принимать участие в расследовании. Разумеется, слушать его никто не стал. Кроме Эдгара, который быстро потерял терпение и чуть ли не силой утащил сына из полицейского участка.       Так началась его одержимость. Жизнь наполнилась красками и вместе с тем стала походить на наркотический угар. Тот период Линкольн запомнил, как время поиска, совершенствования и самопознания. Он взахлёб читал материалы обо всём сверхъественном, делал записи и даже сумел разыскать несколько необычных ребят, которые, как и он, обнаружили в себе нечто нечеловеческое. Хейз словно выплыл из зыбкого тумана и оказался в открытом море. Его окутывал восторг и невероятное предвкушение от того, сколько ещё областей неизведанного предстояло покорить.       В сети он познакомился с человеком по имени Коналл Ламберт и столкнулся с новым типом людей. Оборотни. Это было нечто совершенно удивительное. Парень описывал состояние, похожее на раздвоение личности. Одна его часть была студентом. Она ходила на лекции, занималась спортом и мечтала стать журналистом. Вторая… У неё не было имени. Только всепоглощающая ярость. Коналл боялся своего альтер-эго. С его телом происходили метаморфозы, которые он не мог объяснить. Он не запоминал того, что делал в моменты перехода, и с замиранием сердца ждал, что однажды произойдёт нечто страшное. Почему же он считал себя оборотнем? Потому что не нашёл другого, более подходящего определения. Коналл чувствовал зверя внутри себя, его тело менялось, а частота приступов была неотрывно связана с фазами луны. В переписке Линкольн пытался поддерживать парня, рассказывал о себе и своих особенностях, предлагал пути решения, хотя сам не очень верил в то, что из ситуации есть другой выход, помимо психиатрической клиники. Несмотря на это, замаячившая на горизонте цель жизни придавала ему сил и желания двигаться дальше.       Но однажды, без всякого видимого объяснения, люди вокруг него начали исчезать. Те самые ребята, что так отчаянно занимались вместе с Линкольном поисками паранормального, покидали его жизнь один за другим: кто-то переезжал, кто-то просто переставал приходить на встречи, а одного парня нашли мёртвым. Остановка сердца. Тогда Хейз только написывал Коналлу сообщения о том, как быстро люди теряют интерес, и просил хотя бы его не пропадать. Линкольн не понимал причин, по которым люди начали отворачиваться от него, и устало вздыхал, сидя в одиночестве в том месте, где они собирались. Объяснение он получил чуть позже из уст собственного отца.       Для Эдгара не составило большого труда отследить компанию сына и прошерстить биографию каждого его члена. Он быстро довёл до сведения юных исследователей, что общение с Линкольном может дорого им обойтись. Парень, чьи способности позже подтвердились, понял это лучше всех остальных, однако рассказать о своём открытии уже никому не смог.       Линкольн был в ярости. Он метался в агонии от непроходящей ломки по сверхъестевственному. Когда делить планы и обсуждать теории стало не с кем, он собрал сколько-то вещей и сбежал из дома к единственному человеку, который продолжал разделять его увлечения и ждал его помощи.       Встреча с Коналлом в реальности принесла ему покой и умиротворение. Тот период Линкольн запомнил, как отрезок счастья, юношеской влюблённости и новых открытий. Он много узнал про так называемых оборотней. Они не превращаются в животных, как описано в книгах, не сбиваются в стаи и не бегают по лесам в призрачной надежде перегрызть глотку какому-нибудь оленю. Да, у них загораются глаза в моменты ярости, растут клыки и когти, рефлексы и сила выше, а раны затягиваются в разы быстрее, чем у обычных людей. На этом их особенности заканчивались. Хейз рассматривал случай Коналла исключительно с точки зрения психологии. Одна из его личностей страдала ликантропией и обладала даром внушения, которое распространяла только на самого Ламберта. Вот так Линкольн плавно подошёл к теории о том, что сверхспособности человеку можно внушить. Он наткнулся на статью, в которой рассказывалось, как один парень поверил в то, что его тело сделано из свинца. После этого врачи клали ему на живот бетонные блоки и били по ним молотками, а подопытный невозмутимо сверлил взглядом потолок, не показывая никаких внешних признаков дискомфорта.       История насчитывает немало таинственных и страшных свидетельств существования оборотней, в которых присутствовали как жертвы, так и очевидцы, но в большинстве своём это сводилось к банальному психическому расстройству, пока в дело не вмешались люди со сверхспособностями. Склонные к внушению, они читали эти истории и проецировали их на себя. Сила их воображения и восприятия мира позволяла переносить некоторые особенности в реальность. Поразительно, как далеко может завести человека одна крохотная мысль, нечаянно засевшая в подсознании.       Параллельно с изучением случая Коналла Линкольн так же внимательно всматривался в самого себя. Пытался лучше понять свой дар, совершенствовал навыки и искал способ использовать его, чтобы помочь Ламберту. У него была теория: если человек способен внушить себе то, что он оборотень, то можно попробовать внушить ему обратное.       Но получалось довольно плохо. Каждая мысль Хейза, которую он пытался вложить в чужую голову, оборачивалась кошмаром и несла за собой новый срыв. По мере продолжения таких сеансов возвращать Коналла в реальность становилось сложнее, да и сам Линкольн начал чувствовать моральное истощение. В голове не переставало биться настойчивое: «должен быть выход», но сам выход виделся всё более туманно.       К концу третьего месяца их совместного проживания Хейзу удалось разыскать парня с похожей проблемой. В клинике для душевнобольных, что казалось совершенно не удивительным. Оборотнем он себя не считал, но приписал себя к другой, не менее сверхъествественной касте — к вампирам. К беседе пришлось готовиться очень тщательно: Линкольн несколько ночей путешествовал по сайту клиники, на котором было всего несколько фотографий, краткая информация о квалификации персонала, отчёты о деятельности, профильные статьи и ссылки на номинантов на Нобелевскую премию. Немаловажным был процент людей, которые после выписки вернулись к нормальной жизни. Процент этот совсем немного не доходил до пятидесяти, а что стало с остальными, не уточнялось — скорее всего, до сих пор замурованы в белых палатах.       В клинику Коналла он с собой не взял, всерьёз опасаясь, что срыв на глазах у медицинского персонала послужит поводом для заточения там самого Ламберта. Собственно, так Линкольн познакомился с человеком, который считал, что через кровь можно получить чужие воспоминания. Конечно, он не бросился сразу же проверять эту теорию, но очень уж похоже парень описывал свои симптомы: гиперактивность, проблемы со сном, постоянное переживание одних и тех же моментов. Внушать мысли тот вампир не мог, однако в остальном описывал жизнь самого Линкольна. Периодические депрессии, которые сочетались с раздражительностью, поиски своего «Я» и желание хотя бы слегка приоткрыть дверь в неизведанное. К слову, в больницу тот парень попал за то, что разбил молотком голову младшей сестры и объяснял это тем, что хотел поглотить все её воспоминания, чтобы не дать умереть от рака лёгких. Получилось или нет, он не уточнил, зато в красках расписал, как взял в руки оружие, как услышал хруст треснувшего черепа и как потом сидел, обложившись игрушками жертвы, и смотрел на кровавые брызги, стекающие по стене.       Идея, засевшая в голове, долго обретала размеры и форму, прежде чем Линкольн всерьёз решил это испробовать. Испытывать решено было на Коналле, потому что очереди из желающих дать ему испить своей крови не наблюдалось. К эксперименту Хейз подошёл ответственно, не обращая внимания на саркастичные ремарки Ламберта о том, что можно не заколачивать окна, а диван нормально смотрелся в гостиной, и не было нужды тащить его к двери.       А дальше пришла пустота. Последнее, что запомнил Линкольн, было улыбающееся лицо Коналла и совет быстрее слизывать проступившую кровь, пока рана не затянулась. И на этом всё. Тьма была кромешной. Хейз слышал звуки: крики, скрип, скрежет, но за ними не следовало никакой картинки. Он бродил в непроглядной мгле, оглядываясь, всматриваясь, но вокруг не было ничего.       Когда Линкольн в первый раз пришёл в себя, то решил, что это продолжение ночного кошмара — всюду кровь, на паркете кости вперемешку с органами, Коналл лежит, распластавшись, посреди этого жуткого рагу и не моргая смотрит в потолок. Трясясь в ознобе и судорогах, Хейз зажал рот ладонью. Губы ощутили металлический привкус. Он тут же отдёрнул конечность и неверяще посмотрел на неё. Рука была красной до локтя. Скорее всего, именно тогда он и позвонил отцу. Прямо перед тем, как снова потерять сознание от приступа тошноты и головной боли.       Теперь во тьме появились образы. Ожившие легенды облепили со всех сторон и смотрели на него безумными блестящими глазами. Все они, словно повинуясь его молчаливому призыву, пришли продемонстрировать свои сущности. Провидцы, оборотни, вампиры, квалу, ведьмы — все они были лишь частью одной большой теории. Люди, чьи способности выходили за рамки человеческого понимания, судьбы которых были пересказаны, перефразированы и в сильно искажённом виде вошли в историю. У каждого из них была своя легенда, своя трагедия, но объединяло их нечто общее — нить времени, тянувшаяся от одного запястья к другому, что навечно переплела их души. К превеликому удивлению, Хейз обнаружил и на своей руке такую же нить. Ему хотелось спросить так много: как они справились, как прошли свои пути, что стало с ними после смерти? Но в рот будто налили свинца. Положение усугубляло ещё и то, что сами призраки не проронили ни слова.       Неизвестно, сколько продолжались его галлюцинации, но когда Линкольн открыл глаза во второй раз, то увидел сидящего рядом Эдгара. Непривычно было видеть отца таким: он поглаживал его по голове, тепло улыбался и не переставал шептать:       — Всё будет хорошо, мой мальчик. Всё будет хорошо.       Встрепенувшись, Хейз вскочил на ноги. Люди в белых комбинезонах наводили порядок в комнате: обрабатывали поверхности, пылесосили, счищали с пола остатки крови. Тела Коналла нигде не было.       Вернувшись домой, мистер Хейз заключил с сыном сделку. Он стёр его преступление, в прямом и переносном смысле, а взамен хочет получить обратно прежнего Линкольна. Послушного, кроткого, того, кто не сбегает из дома на другой конец страны. Тогда Хейз-младший, находившийся в полном раздрае, каким-то чудом нашёл в себе силы внести встречное условие: он согласен оставаться в Сан-Хосе, сотрудничать с отцом, но только в том случае, если это никак не повлияет на его планы работать в ФБР. На том и порешили.       Последующие за этим четыре года Линкольн запомнил, как этап качелей. Его постоянно мотало от эйфории к тяжёлой депрессии и обратно. Он с головой погрузился в теории о жизни и смерти, попутно посещая академию ФБР и штудируя лекции по психологии. Из положенных пяти стадий принятия горя — отрицание, гнев, торг, депрессия и, собственно, принятие — Хейз прошёл первые четыре. Затем развернулся и двинулся в обратном направлении, так и оставшись в отрицании. Его уставший мозг не собирался верить в то, что в мире существуют вещи, которые нельзя исправить.       К своему дару он начал относиться несколько осторожнее, но не переставал делать аккуратные шаги по его развитию. Первый год он игнорировал возможность получить данные из крови, однако желание познать все границы своего разума взяло верх. Второй опыт решено было проводить без свидетелей и вообще уехать подальше от города. И… ничего не произошло. Нет, формально, всё получилось — он увидел воспоминания девушки, которой принадлежала кровь, но с первым опытом это не шло ни в какое сравнение. Тогда решено было, что дело в самой подопытной. Нужен был кто-то особенный. К несчастью люди, наделённые даром, не часто афишируют свои способности. Линкольн объездил полгорода, выпрашивая кровь у тех, кто громогласно называл себя экстрасенсами, а когда заглядывал в их подсознание, приходил к выводу, что они просто разводят доверчивых обывателей.       Время шло. Вопреки всеобщему мнению, оно ни черта не лечит. Рана в груди немного затягивалась, но стоило ему надолго остаться один на один с собственными мыслями, как чья-то невидимая рука снова её распарывала. Линкольн перестал есть. Практически перестал спать. Теперь он был не просто одержим смертью — он начал искать способы обойти её стороной. Возможно, это было глупо, самонадеянно и на грани добра и зла, но в тот период Линкольн блуждал в лихорадке, хватаясь за крохотные обрывки информации, и ему было не до размышлений на тему того, что правильно, а что нет. Свои собственные чувства и желания он поставил на высшую ступень приоритетов и не был готов считаться с мнением окружающего мира.       А решился вопрос волей случая. Очередная случайность, потянувшая за собой сотни событий и судьбоносных поворотов. На складе в Калеро Линкольн оказался потому, что выслеживал там одного маньяка: в погоне за смертью его не переставали интересовать люди, несущие её другим. Но когда двери распахнулись и он услышал торопливые шаги, то столкнулся вовсе не с убийцей. Это был совсем молодой парень, стащивший кошелёк у зазевавшегося копа. Между ними завязалась перепалка, в процессе которой Хейз случайно попробовал кровь соперника. И тогда мир замер. Пульс подскочил и забился в районе шеи. Всё вокруг замедлилось и начало растекаться. Линкольн подмял под себя сопротивляющегося парня и начал шептать ему слова внушения. Голова кружилась. Он собирался проверить теорию, что даже в воображении казалась ему невозможной. Вложить воспоминания одного человека в голову другого.       Тем вечером на свет появился Коди Эванс. Вымышленное имя, которое почему-то первым пришло на ум. Линкольн не знал, насколько сильно его внушение, и искренне поразился, когда с телом обычного человека начали происходить те же метаморфозы, что и с Коналлом когда-то. Он поместил в него всё, что успел собрать в последнюю встречу с Ламбертом, за исключением воспоминаний о самом себе. И познакомился с ним в третий раз. В ту ночь Хейз сделал для себя несколько выводов: первый — он всё же способен поместить в чужую голову что-то помимо кошмаров; второй — человеку можно внушить способности, если очень постараться; и третий — ему было совершенно плевать, что стало с настоящей личностью нового Коналла. Он перешёл черту, за которую заходить не следовало. Достиг собственной точки невозврата. Он надругался над смертью и сумел оживить мёртвого. И не чувствовал за собой никакого раскаянья.

      ***

      Мейсон терпеливо дослушал историю и демонстративно зевнул, всем своим видом показывая, что рассказ его никак не впечатлил. Старуха сидела, сгорбившись, и роняла на простыню горькие слёзы. Этого он терпеть не собирался. Нашарив рукой край одеяла, юный Кларк рывком накинул его себе на голову и перекатился к стене. Какое-то время он наслаждался тишиной, прерываемой лишь тихими всхлипами бабушки.       Анализировать информацию он не собирался, записав её в сборник небывалого бреда. А ещё его раздражал идиотизм главного героя повести: сходить с ума из-за чьей-то смерти? Вот уж глупость. Смерть — неизбежная, неотвратимая часть жизни. Мёртвые не чувствуют боли, у них не остаётся сожалений, да они даже разговаривать не могут. Их не отправляют к сумасшедшей бабушке только потому, что они пугают всех без исключения членов семьи. Им можно только позавидовать. Пытаться вернуть кого-то — высшая степень надругательства над личностью. Дай ты человеку спокойно сгинуть, в чём твоя проблема?       Между тем старуха продолжила своё повествование, не уставая при этом тихонько шмыгать носом.        — Человеческие ДНК — это нити, из которых сама судьба плетёт полотно времени. Они представляют собой спираль — символ вечного изменения — каждый виток которой конец одного цикла и начало другого. Все люди, жившие, живущие или будущие жить на планете — лишь часть одного большого узора. И если присмотреться, можно увидеть, что пряжа не всегда однородна: кто-то выбивается из нормального течения времени, кто-то оставляет после себя огромную дыру в пространстве, а кое-где можно заметить, как нити скручиваются, переплетаются между собой и образуют узлы. Судьбы таких людей неотрывно связаны между собой. Если потянуть за нить и распутать узел — спираль станет прямой линией, означающей смерть. Есть люди, способные почувствовать тоску и боль друг друга или даже погибнуть, если одного из них вдруг не станет.       «Во-первых, это нечестно по отношению к тому, кто выжил, — резюмировал Кларк. — Во-вторых, только сказки про соулмейтов мне сейчас не хватало. В-третьих, если рассматривать время как полотно, то смерти в принципе не существует — человек просто движется на определённом куске верёвки. Бесконечный цикл. Хуже кошмара и придумать невозможно. И как ты тогда объяснишь существование призраков? А? Мелани Гордон?»       — Тебе нужно поспать, — гнусавым из-за рыданий голосом сказала старуха. — Завтра за тобой приедут родители.       «Радость-то какая, — мрачно подумал Мейсон. — Ну, хотя бы не придётся слушать по несколько часов безумные рассказы старухи».       Но всё же, природное любопытство взяло верх, и он вопросительно посмотрел на Мелани.       — Я не знаю, чем закончится его история, — прошептала она в ответ на невысказанные слова. — Сегодня он только родился.

***

      Его разбудил свет луны, проникающий сквозь плотно закрытые веки. Кларк резко сел в постели и поднял недовольный взгляд в сторону окна. Пора бы купить новые шторы.       — Мейсон? — тихо позвал Итан, выныривая из угла комнаты. — Ты чего проснулся?       — Кошмар приснился.              Он встал и босиком прошлёпал на кухню.       — Какой? — мальчишка и не думал отставать. По ночам ему обычно было очень скучно, а тут появилась возможность поговорить.       — Кошмарный, — отмахнулся Мейсон, наливая стакан воды. Почему-то это привычное действие показалось каким-то неправильным. Странное ощущение.       — Я, кажется, знаю, почему мёртвые с тобой не разговаривают, — таинственно произнёс призрак. — Ты просто сам никого не хочешь слушать.       — Чушь, — вытирая губы ребром ладони, ответил Кларк. — Будь это так, это бы значило, что я хочу слышать тебя.       Итан возмущённо всплеснул руками и высунул язык.       Мейсон хмыкнул.       — В детстве я не учил язык жестов, потому что не собирался ни с кем разговаривать, — протянул он, рассматривая свои кисти. — Но некоторые я всё же знал, — он наигранно удивлённо посмотрел на вытянутый средний палец, а потом поднял взгляд на мальчишку. — Смотри-ка, ещё не забыл.       — Ты невыносим, — простонал Итан. — Тебе нужно хотя бы изредка общаться с людьми, потому что с годами тебя становится всё сложнее вытерпеть.       — Ага, — сухо ответил Кларк, возвращаясь в комнату. Сон не шёл. Он ещё раз посмотрел в окно. Полная луна и не думала скрываться из виду. Пожав плечами, Мейсон принялся искать пульт от телевизора.       Красный огонёк скользнул по комнате, а потом экран загорелся тусклым голубым светом. В правом верхнем углу мелькнула дата: десятое сентября две тысячи двадцать второго года. Почему-то вспомнился разговор с бабушкой, произошедший много лет назад. Про что там было? Про чокнутого парня, который управлял чужими мыслями, оборотня и, кажется, ему самому предлагали в это не вмешиваться. Что ж. С этим он неплохо справился: никого похожего не встретил и искренне даже не пытался. Почему-то в голову постучали мысли о том, что бы он сделал в противном случае? Попытался бы остановить того парня? Не дал бы ему беспрепятственно распоряжаться чужими телами и сознаниями? Вот уж вряд ли. Пока единственное, с чем он хотел разобраться — призрак мальчишки, который не перестаёт донимать его разговорами. Мёртвые должны оставаться мёртвыми, а некоторым не помешает ещё и вечный покой обрести.       — Что хочешь посмотреть? — Итан без приглашения плюхнулся рядом.       — Игру престолов. Четвёртый сезон.

***

      Адриан стоял, подперев плечом дверной косяк, и с осуждением смотрел на жену, которая, сгорбившись, паяла какую-то странную деталь неправильной формы. По мастерской растекался тошнотворный запах палёного пластика. Алиса, словно почувствовав его присутствие, выключила прибор и развернулась корпусом.       — Прости, — она виновато улыбнулась, — не могу уснуть.       — Сделать тебе чай? — тихо спросил мистер Томпсон. — Хотя, должен признать, я бы выпил чего-нибудь покрепче.       — Ты тоже это чувствуешь? — прошептала Алиса.       — Меня разбудил свет луны. Странное ощущение.       — Думаешь, есть повод волноваться? Снова начнём принимать лекарства?       — Это непохоже на то, что было в детстве… — Адриан вслушался в свои ощущения. — Я не вижу будущего и впервые в жизни об этом сожалею.       — Какая бы судьба нас не ждала, — протянула Алиса, поднимаясь на ноги, — мы справимся, — она подошла к мужу и невесомо чмокнула его в уголок рта. — И да поможет нам Бог. Аминь.

***

      Элизабет Гордон курила в приоткрытое окно. Лунный свет наполнял комнату, облизывая каждый предмет мебели. Опустевший дом казался таким огромным. Она не любила открытые пространства и всегда старалась заполнить мир вокруг себя чем угодно, лишь бы не чувствовать себя столь уязвимой. Со стен на неё смотрели лица дочерей. Застывшие улыбки, которые она никогда уже не встретит в реальности. Внезапно по телу прошла волна холода. Бетси вздрогнула и выронила сигарету. Не глядя, затушила её тапком. Руки дрожали, как в лихорадке. С журнального столика ей мрачно подмигивала папка с отчётом об аварии, полученная неделей ранее от одного знакомого копа. Элизабет изучила материалы от корки до корки, не обращая внимания на ноющую боль в груди от каждого написанного слова, однако сейчас что-то подсказывало, что призрачное чувство, кольнувшее между лопатками, вызвано отнюдь не ею.

***

      Кристофер оторвал взгляд от бумаг, которые изучал уже несколько часов. Его плечи массировали тёплые ладони, и, расслабившись, Янг запрокинул голову.       — Не хочешь прогуляться? — с улыбкой произнёс Майкл. — Сегодня полнолуние.       — Мне надо закончить работу, — устало ответил Крис. — Никак не могу сосредоточиться.       — В чём дело?       — Не пойму… Но у меня необычное ощущение…       — Как показала практика, твоему чутью лучше доверять, — протянул Роджерс. — Останемся дома. Пойдём, — он мягко потянул собеседника за локоть. — Посмотрим фильм. Никуда твои языки не денутся. На них всё равно уже никто не разговаривает.

***

      Адам сидел, обняв себя руками за колени. Лестница под открытым небом вот уже довольно приличное время была его самым любимым местом на Земле. Уезжать не хотелось, но и оставаться в Чикаго было выше его сил. Этот город, залитый лунным светом, не смолкающий даже ночью, вызывал в груди отторжение, нежелание быть здесь.       Хлопнула входная дверь, после чего раздались тихие шаги. Осторожные, словно человек боялся спугнуть его своим появлением. Даниель спустился на три ступеньки ниже, присел и чиркнул зажигалкой.       — Отец в ярости, — сообщил он, делая глубокую затяжку. — А вот мама считает, что мне будет полезно сменить обстановку. Вечеринку в честь моего отъезда никто, разумеется, устраивать не станет: ещё слишком свежи воспоминания о пожаре, но Норман обещал прийти к нам на ужин. Лиама с Харри я приглашать не стану.       Адам виновато опустил голову.       — Надо бы извиниться перед офицером Лейхи. Всё же я его сильно напугал, а ты вообще…       — Обойдётся, — фыркнул Даниель. — Я оплатил ремонт его тачки, пусть воспринимает это, как пламенное «прости».       — А как Рикки?       — Придумывает новые способы свести счёты с жизнью, — поморщился Лэм. — Он сломал ключицу в прошлое своё путешествие, и не успели его кости нормально срастись, как он начал планировать новое.       — Куда на этот раз? — тихо поинтересовался Адам.       — Африка. Габон. Он пытался рассказать нам с Норманом о цели поездки, но мы решили не слушать, чтобы не насиловать собственные мозги. Этот парень никогда не угомонится. А нам остаётся только надеяться, что он не втянет в свои авантюры ни в чём не повинных людей.       — У меня странное чувство… — прошептал Уортон, поворачивая лицо к небу. Лунный блин ответил ему анемичным молчанием.       — Какое? — напрягся Даниель. Он выбросил сигарету и опустил ладонь на колено собеседника.       — Это не то, о чём ты подумал, — поспешно заявил Адам. — Мои сны прекратились. Даже голоса смолкли. Сейчас это как будто… Помнишь, я говорил тебе про циклы? Так вот, каждый из них вёл к какому-то событию. Мрачному событию. Мой цикл завершён… — Уортон задумчиво провёл рукой по груди. — Но у меня есть чувство, будто где-то сейчас идёт другой цикл, неотрывно с нами связанный. И он вот-вот завершится… Чтобы начать новую цепочку событий, которые я больше не смогу увидеть.       — Ты жалеешь о том, что твои сны прекратились? — с опаской уточнил Лэм.       — Нет, что ты?! — воскликнул Уортон. — Ни за что! Но мне почему-то кажется, что на этом история не закончилась.       Даниель опустил голову. Он бы и рад сказать, что и сам проснулся этим утром со странным чувством опустошения во всём теле, но язык не хотел поворачиваться. Тучи сгущались, и речь шла не про небо над головой.

***

      Три экрана были единственным освещением в его рабочем кабинете. Рикки сидел, быстро барабаня пальцами по клавиатуре, внимательно вчитываясь в текст. Чёрная ибога — вещество, воздействие на психику которого, так и не было до конца изучено, потому что желающих его испытывать оставалось меньше с каждым годом. Неудивительно, ведь те, кто смог пережить данный опыт, в большой восторг от него не приходили: галлюцинации, переосмысление собственной жизни, ожившие ночные кошмары, клиническая смерть — и это только самые оптимистичные побочные действия.       Однако, одна статья несколько отличалась от остальных. Человеку, пустившему в свой организм смертоносное вещество, было на тот момент шесть лет. Парень заблудился в лесу и случайно сожрал листок, который есть не следовало. Содержание ибогаина в нём было не очень высоким, но если учитывать вес и возраст испытуемого, то вштырить его должно было знатно. Спасатели нашли ребёнка без сознания и видимых признаков жизни. Вертолёт быстро доставил пострадавшего в Либревиль — звучит, как эльфийская деревушка, однако, это всего лишь столица Габона — и там ему оказали первую помощь. Мальчишка пришёл в себя и начал рассказывать удивительные вещи о том, как вместе с самопознанием к нему пришли видения. И голоса. Совсем, как у Адама.       Рикки расслабленно откинулся на спинку стула. Поиски будут не из лёгких. Придется прошерстить почти весь бассейн реки Огове, а это, на минуточку, большая часть всей страны. Что ж. Когда возможные трудности его останавливали?       Внезапно что-то кольнуло в области сердца. Шепарт замер и прислушался, после чего снял наушники и осмотрелся по сторонам. В комнате было тихо.

***

      Саймон Вега медленно поднёс стакан ко рту и сделал большой глоток виски. Боль утихла, однако перевязанные при помощи Луи кисти отказывались нормально слушаться. Нервная дрожь начала преследовать его ещё в тот момент, когда они ввалились в номер дешёвого мотеля, и не отпускала до глубокой ночи. Адреналин, наполнивший кровь во время погони, сошёл на нет, и теперь можно было нормально проанализировать ситуацию. Если бы мысли могли собраться в кучу, не перебиваемые бесконечным потоком голосов.       Брикс сидел за столом, обхватив голову руками. Его всё ещё заметно потряхивало, и Сай счёл нужным налить выпить и ему тоже.       — Спасибо, — химик принял стакан и залпом осушил содержимое. — Прости, что втянули тебя во всё это.       — Очень вовремя приносишь извинения, — безрадостно хмыкнул Саймон, морщась от очередного приступа головной боли. — Кто это был?       — Мой бывший работодатель.       — Ты сказал, — к горлу подступила волна желчи, — что я должен отправиться в Ратленд и вложить одну мысль в голову парня. Как с этим связаны взрывы и перестрелки?       — Вы же ничего не знаете… — с горькой усмешкой произнёс Луи. — Против вас ведут войну, а вы даже не в курсе.       — О чём это ты? — нахмурился Вега.       — Не все согласны жить под одним небом с мутантами. Они знают кто вы, знают, на что вы способны, и собираются уничтожить вас всех до единого.       — Кто они?       — Люди.       Брикс вкратце пересказал историю возникновения «Нитрогениум», и об основном направлении его деятельности. Саймон слушал, кривился, а потом запрокинул голову и звонко расхохотался.       — Что смешного? — заплетающимся после третьей порции алкоголя языком поинтересовался Луи.       — Мне надо позвонить, — Сай резко прекратил смеяться и вышел на балкон.       Брикс тихо предупредил, что говорить о таком кому попало — не очень хорошая идея, однако Вега уже запер дверь и вдохнул прохладный ночной воздух.       Трубку подняли после первого же гудка.       Он передал информацию своему старому другу, на что тот ответил долгим молчанием. В самом конце, когда Саймон уже хотел сбросить вызов, хриплый голос сообщил, что если кто-то хочет войны, он её обязательно получит. Очень туманное заявление на самом деле. Впрочем, долго размышлять над этими словами не получилось: острая боль в виске согнула его пополам, и он обессилено упал на колени. Взгляд упрямо цеплялся за очертания предметов, освещённых тусклым молочным светом.