Витраж из осколков магии и осеннего солнца

Николасу, в общем-то, всегда было плевать. Плевать, кто там лучший в учёбе, какие сплетни ходят по Хогвартсу, какой галстук повязан вокруг шеи очередного придурка и какие там важные шишки его — придурка — родители. Пусть бы просто Вульфвуда и его приют (конкретно — поступившего в школу магии вслед за ним Ливио) лишний раз не трогали. Ну и не мешали бить морды выскочкам, которые это правило злостно нарушили. Так было... до некоторых пор. Пока одна белобрысая принцесса с маниакальным блеском в глазах — он же Най Харрикейн — не предложила ему "попрактиковаться". Тонко намекнув, что иначе "практиковаться" он пойдёт с Ливио. И как бы Николасу ни было плевать на все факультетские слухи, один он всё-таки запомнил: переходить дорогу Харрикейну опасно, но практиковаться в его экспериментальной тёмной магии порой — ещё хуже. Только малая часть этого и так невеликого множества "избранных Найвзом Миллионзом" (как высокомерный придурок открыто звал себя в окружении единомышленников. интересно, а чего это не "миллион вондс", раз он так ратует за волшебников?) становилась удивительно сильной в боевой и защитной магии. Нико бы сказал — они становились немного монстрами. Отдавать на растерзание таким монстрам наивного Ливио не хотелось. Да и, откровенно говоря, Вульфвуд боялся, что молчаливый паренёк на год младше, временами больше похожий то ли на призрака, то ли на ангела, чем на человека, такие "тренировки" не переживёт. Николас выругался, нащупал в кармане свою любимую "контрабанду" из приюта — толстые крепкие сигареты — и на авантюру Ная согласился. А потом позорно сбежал на одну из полузаброшенных башен. Время близилось к ужину, и над холмами, окружавшими Хогвартс, разливался золотисто-розовый закат. В воздухе стояла полупрозрачная искрящаяся дымка, у стен замка возились чёрные точки студентов, выбравшихся на вечернюю прогулку. Было удивительно тихо, — за это Николас и любил это место. Щелчок зажигалки, горячий воздух от огня щекочет кончик носа, — и вот Вульфвуд уже делает первую затяжку, запрокидывая голову и отправляя сизое облачко под крышу. Какая же дрянь, честное слово. И надо же было в такое ввязаться. Чёртов Харрикейн со своим чёртовым заскоком на идеальном мире для чистокровных. Как будто его притесняли. Как будто необходимость прятать магию от магглов так сильно портит ему жизнь. "Они сжигали наших предков на кострах! Они сами разрушают свой мир, НАШ мир шаг за шагом — мы что, должны на это спокойно смотреть?!" Тьфу ты. Ещё одна долгая затяжка, и Нико закрывает глаза, пряча их от малинового солнца. Тут сзади резко хлопает дверь, гремит удар чего-то тяжёлого об пол и следом звучит короткое удивлённо-виноватое "Ой!". Вульфвуд совершенно точно не подпрыгивает на месте, роняя изо рта сигарету куда-то вниз, к земле, и не давится испуганно дымом, сгибаясь пополам в кашле. Точно нет, он не такой трус. Когда в лёгкие наконец попадает живительный кислород, Нико поднимает взгляд на взволнованно скакавшего вокруг него чужака. Потом стирает выступившие от дымного удушения слёзы и смотрит ещё раз. Он не может понять, что сейчас смущает его больше: что незнакомец будто сияет ярче самого солнца или что перед ним... Най Харрикейн. Непривычно взъерошенный, заломивший брови домиком и с лёгкой улыбкой в уголках губ. Ещё пару раз проморгавшись, Вульфвуд хватает эту суетящуюся катастрофу за руку, заставляя перестать мельтешить, и смотрит ещё раз. — Эээ, прости? Я не знал, что тут кто-то есть? Мне очень жаль, что я напугал тебя! — наконец слышит взволнованную болтовню Нико. Чуть опуская взгляд от чужих распахнутых глаз, он видит жёлтый скособоченный галстук, — и тогда паззл в голове складывается и Николас облегчённо выдыхает. Золотые солнечные лучи обманули его, заставив думать, что перед ним Снежная Королева всея Слизерина. Но желтоватые волосы и более насыщенно-голубые глаза не были виной вечернего освещения. Просто Вульфвуд как-то совсем забыл, что Харрикейнов на их курсе двое (как будто одного было мало, честное слово). Близнец всё ещё стоял напротив, неловко и виновато улыбаясь, но теперь наконец молчал — и на том спасибо. И руку не высвобождал, терпеливо выдерживая крепкую хватку слизеринца. Тут уже Николас почувствовал неловкость и поспешил отодвинуться от него на приличное расстояние. — Тебя как звать-то, Хохлатый? — буркнул слизеринец, с досадой глядя куда-то вниз, жалея безвозвратно утерянную сигарету. На языке горчило, а лёгкие всё ещё саднило: то ли от кашля, то ли от недостатка никотина. — И ничего ты меня не напугал, — ворчливо добавляет он, чувствуя укол уязвлённой гордости. — Вэш, — тут же начинает сиять будто в сто раз сильнее хаффлпаффец. Вульфвуд жалеет, что не взял солнечные очки: так недалеко и до потери зрения. — Вэш Харрикейн, хаффлпафф! Мы с тобой вместе на травологию, защиту и историю магии ходим, если не ошибаюсь. Николас же, да? Что-то внутри противно скручивается в узел от этой наивной открытости, готовое выдать глупое "Для тебя хоть Волчок, хоть мистер Ди". Но Нико себя тормозит, кивает Харрикейну и поспешно идёт к лестнице вниз. Он не сбегает, нет. Просто солнце уже почти село, становится темно и проморзгло: хочется поскорее поесть и завалиться спать. — А... мм... Хорошего вечера, Нико! — неуверенно-доброжелательно доносится сзади, и Вульфвуд позволяет себе удовольствие бросить на Вэша взгляд через плечо, чтобы ухмыльнуться и салютовать. Но в этот же миг с грохотом обо что-то спотыкается, засмотревшись на золотой ореол вокруг чужого силуэта, и едва не пропахивает носом каменный пол. — О БОЖЕ, прости, я же выронил их, когда пришёл, ты в порядке? — снова суетится Харрикейн, и Николас чувствует, как в висках начинает стучать, а щёки заливает стыдливым румянцем. Хотел быть крутым, а? Хрен тебе, Вульфвуд. Точнее — металлическими коробками с какими-то семенами по ногам. — Будь, блять, аккуратнее, Хохлатый! Себя угробишь и других не пожалеешь! — рявкает он, устало потирая переносицу, и даже не замечает наступившей тишины. Потом всё-таки чувствует какой-то подвох и оборачивается. В глазах Вэша мерещатся слёзы, от чего у Нико сердце пропускает удар ("Вот блядство"), но на губах всё ещё улыбка — кривая и грустная. — Извини, Нико... — блондин опускает взгляд в пол. Николас душит желание помолиться богу. Эти Харрикейны его, честное слово, добьют.

***

Стоило один раз столкнуться с Вэшем Харрикейном, как Николас стал замечать его повсюду: на занятиях, в холле, у Чёрного Озера и на обеде за столом барсуков. Или львов. Или воронов. Ураган, казалось, общался сразу со всем Хогвартсом, — только слизеринцев будто опасливо обходил стороной. Хотя скорее просто не особо хотел встречаться с Наем. Вульфвуд его не осуждал: от такого братика он бы тоже держался за пару (десятков) миль. А ещё Ураган постоянно куда-то нёсся. Сбивая встречных студентов и преподавателей, задирая ноги выше головы и громко по пути извиняясь, бегал по этажам Хогвартса то от Филча, то от медсестры, то от сворованного из леса лукотруса. Он будто был жизненно необходим сразу всем вокруг: для дружбы, общения, наказаний, драк и дуэлей (от которых Вэш тоже — удивительно — вечно сбегал). Николас не понимал, как раньше мог так спокойно жить, если сейчас вечно натыкался то на взъерошенную макушку в толпе, то на небесный взгляд и рассеянную улыбку на обеде. Внутренние органы, наверное, тоже не понимали и считали хаффлпаффца какой-то природной аномалией на блядских тонких ножках, иначе Вульфвуд не мог объяснить, почему при виде Вэша внутри всё скручивалось и тянуло. И курить хотелось вдвое больше, чем он и занимался, прогуливая совместные занятия под любимой крышей. А потом вдруг стало совсем не до Харрикейна. Точнее — не до Вэша. Потому что у Ника начались "тренировки" с Найвзом. И, кажется, вместе с этим закончилось всё остальное: вечера с Ливио, ворчание на гриффиндорку Страйф, вечно пристающую со своими статьями для "Хогвартского вестника", письма в приют, спонтанные драки и дуэли... Будто кто-то выключил свет над головой Николаса, оставив его в кромешной тьме подземелий, раскрашивающихся лишь режущими глаз вспышками боевых заклинаний. Боль, запах дыма, хруст вправляющихся костей, вкус крови на губах и горечь самых сильных лечебных зелий, свист в ушах от грохочущих взрывов и звенящая тишина бессловесной магии. Страшно. Мерзко. Безразлично. В конце концов Николасу снова стало плевать. В «Оке Михаила» (библейская блять тема. В магическом сообществе. Вульфвуду всё сильнее казалось, что у Ная фляга давно свистит похоронный марш в направлении всей планеты) его стали звать то Карателем, то Похоронщиком — за невероятный талант к дуэлям. Всего пару недель спустя мало кто мог его победить (девять побед из десяти и пятеро соперников в Больничном крыле) — кроме самого Миллионза, конечно. И тогда Най стал отправлять его на "задания". То слежка за какими-то хаффлпаффцами, то поиск книг в запрещённой секции библиотеки. Николас приходил в спальню глубокой ночью, бросая негодующий взгляд на мирно посапывающего в изумрудных простынях пепельного блондина — абсолютно призрачно-белого в серебристом свете луны. Блядская красота. Настоящий демон. Вульфвуд падает лицом в подушку и матерится. С соседней кровати доносится хриплое "Завались, Каратель". Ник матерится ещё громче — но про себя. — Приведи ко мне брата, — требовательным тоном заявляет Найвз, дожёвывая свою крохотную порцию абсолютно зелёного салата. Он вообще ест слишком мало для нормального человека, — может, поэтому и ходит как белая поганка? Николасу, в целом, плевать: он не расстроится, если Миллионз где-нибудь свалится в обморок. Лишь бы не ему эту тушку потом до Больничного крыла тащить. Ухмыльнувшись своим мыслям, Вульфвуд накалывает на вилку ещё один кусок жареной колбаски, но не доносит её до рта. Что эта Снежная королева сейчас сказала? — Ты головой ударился? Как я это сделаю? — Най в ответ только вздёргивает бровь и смотрит с тем самым выражением «Я что, блять, всё тебе объяснять должен?». Николасу призрачно бьёт в нос запах крепких сигарет и почему-то сандала. Библейское, блять, сочетание. Как "Ножи" и волшебные палочки. Как "Око Михаила" и ненависть к магглам. Ник хмурится. Харрикейн тяжело вздыхает. — Так, ладно, Каратель, объясняю для тупых…

***

В общей гостиной слизерина было душно от разгоревшегося камина, мирно потрескивающего в углу. Сквозь окна, выходящие в глубину Чёрного озера, на пол падали дрожащие солнечные лучи, бледно танцующие по тёмному паркету голубоватыми рыбками. Многие ещё не проснулись, и изумрудно-пряную комнату захватила тёплая тишина. — Ты выглядишь уставшим, — Ливио прожигает Ника взглядом золотых, будто светящихся в полумраке глаз. Он сидит рядом, подобрав под себя ноги и нахально оперевшись о чужое плечо. Ну точно взъерошенный сыч, вон как таращится любопытно-тревожно. Вульфвуд по-доброму фыркает и по привычке ерошит чужие отросшие уже почти до плечей волосы. Они знакомо щекочат ладонь, и Нико чувствует, как натянутая до предела струна внутри чуть расслабляется. — Забей, Фани, — старое прозвище легко срывается с губ, заставляя парня рядом недовольно дёрнуть носом. — Просто сложное время. Ты новости-то вообще читаешь? Мир сходит с ума, — он неопределённо поводит рукой в воздухе, пока лёгкие распирает эта очевидная ложь. Дыши, Вульфвуд, иначе пацан почувствует твой страх и вообще больше не отлипнет. Вон, при поступлении даже Шляпу попросил в слизерин его отправить, вслед за "братом". Сам же потом Николасу и хвастался, как спорил со "старой тряпкой". А казалось бы, святая невинность… — Хватит строить из себя вселенскую мудрость и усталость, Нико, ты старше меня меньше, чем на год, — внезапно цедит Ливио, закатывая глаза на чужую растерянность и отодвигаясь на другой конец дивана, чтобы лучше видеть лицо друга. — Твои речи перестали на меня работать ещё лет в тринадцать. Выкладывай, Вульфвуд. Николас рассматривает чужие мешки под глазами и недовольную морщинку между бровей, думая: когда же так случилось? Когда эта несмышлёная мелочь вдруг стала такой серьёзной и начала ему язвить, а не молча сидеть рядом за очередной толстенной книгой? Совсем он в проблемы Харрикейнов закопался, пропустил чужой пубертат… Вульфвуд себя одёргивает: прошёл дай бог месяц. Значит, Ливио действительно волнуется. А он и правда ведёт себя как дед. Твою ж… — Я ввязался в одно дерьмище, о котором не хотел бы распространяться. Имя этому куску говна — Най Харрикейн… — О БОЖЕ, ТЫ ЧТО, В НЕГО ВЛЮБИЛСЯ? — шокировнно верещит Ливио чуть не на всю гостиную, теряя всю строгость из образа и тараща глаза, от чего Нико тут же совершает бросок вперёд, затыкая чужой слишком болтливый рот. Фанг кусает его за пальцы. Вульфвуд в ответ давит коленом под чужие рёбра. Блондин сбрасывает его с дивана, прижимая колени к груди. В голове что-то трещит неисправной электропроводкой от столкновения с чайным столиком, а в глазах скачут солнечные зайчики, подозрительно копирующие золотой ворох волос одного конкретного хаффлпаффца. Нет, ну хуже уже быть не может. Ливио сверлит его требовательным взглядом. Вульфвуд понимает: может. — Я с психами не вожусь, — наконец хрипит он, цепляясь за всё тот же многострадальный стол и возвращая себя в сидячее положение. — …Я только почему-то следую их прихотям, — неохотно выдавливает он, чувствуя, как эти слова проходятся наждачкой по взрощенному годами авторитету. — Но не из симпатии, Ливио. У меня, спасибо тебе, Господи, ещё есть мозг. — Сомнительное утверждение. — Ой, да пошёл ты. Нико отвешивает не успевшему увернуться другу щелбан и, вставая и проверяя палочку в кармане, отворачивается к двери. — Держись от Ная подальше. Я буду в порядке. Если я влюблюсь в идиота, поверь, ты узнаешь первым. Он выходит из гостиной, чувствуя, как в груди возится какое-то противное ощущение фальши и боли от собственных слов, и не слышит тихого и надломленного "Поверь… я бы не хотел знать". Солнечные блики на полу рассеиваются как чужое присутствие, а огонь в камине, надрывно трескнув, тухнет. Снова становится холодно.

***

Сблизиться с Вэшем. Эта задача казалась такой простой и такой невыносимо сложной одновременно, что Николас уже десять минут к ряду не мог заставить себя войти в теплицу, где вскоре начинался совместный с хаффлпаффом урок Травологии. Мялся на влажной от дождя траве, вытирал отвратительно потеющие ладони о мантию и чувствовал, что галстук начинает его душить. Вдох, выдох, вдох, выдох… (Сдох). Да что за чертовщина вообще? Ему не двенадцать, чтобы так трястись от идеи предложить другому пацану сегодня работать в паре. Внутренние органы спорят: ментально в данный момент ему явно двенадцать. Они там то ли танцуют фокстрот, то ли вовсе хотят покинуть бренное тело слизеринца, — лишь бы не мучался. Николас закатывает глаза, снова душит желание кому-нибудь помолиться (хоть Будде, хоть Мерлиновым кальсонам) и наконец толкает запотевшую стеклянную дверь. Отче наш, Иже еси́ на небесе́х… Или просто: ох ты ж блять. Николас бы не удивился, скажи ему кто, что он только что умер и вознёсся на небо. Потому что на него с широченной улыбкой смотрел не иначе как ангел. С перепачканными землёй щеками и в дурацких, слишком больших рабочих перчатках, в обтягивающей эфемерно тощее тело чёрной водолазке и с — мать его — божьей коровкой на кончике носа — личный ангел Вульфвуда, пришедший за его грешной душой. Вэш Ураган. — Нико! — радостно восклицает хаффлпаффская катастрофа, в очередной раз заставляя Николаса вздрогнуть (надо уже попросить у медсестры настой валерьяны, иначе его скоро хватит сердечный приступ). Солнце, как специально подыгрывая Харрикейну, впервые за утро выглядывает из-за туч и бликует в голубых глазах, будто в чистейшем озере. Нико слышится звон небесных колоколов, и только через пару секунд он осознаёт, что это колокол к началу занятия. — Харрикейн, а ты… — Вульфвуд еле заставляет себя оторвать взгляд от красного жучка на чужом тонком носу и переводит его на чужие руки, но снова впадает в ступор. И тупо пялится на удобно расположившийся в ладонях Вэша то ли цветок, то ли животное — бледно-бирюзовое, с цветочком на башке и ручками-корнями. Какого… — Милашка, да? — искрит восторженным взглядом хаффлпаффец, аккуратно поглаживая Нечто по лепесткам. — Это новый вид! Выведен из геномов пикси и мандрагор, но с намного более приличным характером, — щебечет он, постепенно уводя Николаса от двери в глубь теплицы и в конце концов садится за свой забитый горшочками всех размеров и перемазанный землёй стол. — Присоединишься? Мы сегодня с ними по парам работаем, а ты, как я знаю, эм… Не очень ладишь с магическими существами. Щёки в тот же миг окрашиваются в цвет стоящих недалеко алых маков. Ник плюхается на скамейку рядом, скидывая на землистый пол сумку и, кажется, недовольно дёргает губой. Ну да, было дело на втором курсе, наступил на лукотруса — со всеми бывает, зачем вспоминать-то! Вэш рядом тонко и неловко улыбается, ссаживая малышку-не-мандрагору в горшок со свежей землёй, и просяще заглядывает в чужие глаза. — Извини, я не думал тебя обидеть… Если хочешь, можешь выбрать другого партнёра! — Нет, — ответ срывается слишком быстро, и Нико не уверен, что всё это только из-за плана тупого Ная. Сердце уж больно подозрительно грохочет, запах земли и солнца щекочет нос, а под рёбрами что-то саднит, отзываясь на очередное чужое извинение и этот какой-то неправильный светлый взгляд. Такой взгляд бывает только у детей, которые слишком долго живут в приюте и знают, что их уже вряд ли возьмут в семью. И которых никто от издёвок старших не защищает. Николас хочет приблизиться к этим глазам, всмотреться внимательнее, понять, что так тревожит его в этой медовой лазури, но Вэш в этот миг громко и радостно смеётся, смаргивая наваждение и суёт ему пару таких же кожаных перчаток. — Тогда давай приступать. Те восторг и нежность, которыми сияет Харрикейн, держа бирюзовых существ за лапки (ручки? корни? что это, господи, вообще такое?), будто освещают всю теплицу, вводя всех вокруг в умиротворённый транс. Шуршат листья растений и перешёптывающиеся студенты, запах дождя и тепла пропитывает мантии насквозь, под пальцами мнутся влажные комки земли и глины. Вэш мягко сажает существ в горшки, скармливает им какие-то разноцветные капельки с кончиков пальцев ("Это эликсир из разных цветков. В будущем они будут получать нужные вещества через опыление насекомыми," — шепчет хаффлпаффец на чужой недоумённый взгляд) и улыбается-улыбается-улыбается как самый блаженный человек на свете. "Вэш по боевой магии сильнее тебя и меня вместе взятых," — эхом бьются в висок слова Найвза. Ураган в это время утирает пот со лба, пачкаясь грязью как последний трубочист, и аккуратно пересыпает землю из мешка в горшок. "Он может спалить Хогвартс до тла вместе со всеми защитным чарами, если захочет…" Вэш слегка оттягивает ворот водолазки, оголяя бледную шею с тонким полупрозрачным шрамом, отчего в жар бросает уже Николаса. "Его меткость достигает четверти дюйма на расстоянии пятисот ярдов…" — Хочешь тоже попробовать? — Харрикейн широко улыбается, глядя Нико прямо в глаза и протягивая на ладонях, кажется, совсем взрослую особь, но всё ещё не превышающую в размерах и пяти дюймов. Вульфвуд нерешительно замирает, с усилием выдёргивая себя из вороха разрозненных мыслей и наблюдений. Вэш буквально протягивает ему чужую жизнь, уверенный, что Нико её обязательно сбережёт. Ну, накормит эликсиром и усадит в коричневый горшок, если быть точным. Но после напоминания про историю с лукотрусом это кажется доверием самой жизни… — А... — во рту совсем не вовремя пересыхает, и Нико с трудом сглатывает комок, переводя взгляд с существа на однокурсника. Они даже чем-то похожи: совсем не от мира сего. — А можно..? Не боишься, чт-..? — фраза обрывается, не закончившись, потому что Ураган тут же начинает отрицательно крутить головой. И как ещё не отвалилась? — Ты точно справишься. Ты же такой аккуратный и добрый человек. Я вижу это в твоих глазах, — он поджимает губы в мягкой улыбке и слегка дёргает плечами. Ник внутренне воет. Фраза звучит так, будто относится совсем не к теме урока и даже не к существу в чужих руках. "Да ты, блять, издеваешься надо мной". Сердце сладко и болезненно колет. Когда в последний раз кто-то, кроме Ливио, ему доверялся? Ладони начинают мелко дрожать, и Вульфвуд хочет отказаться от этой затеи, но Вэш уже усаживает недо-зверька в ладони Нико, тихо приговаривая "Не бойся, всё хорошо, он совсем не страшный, вот так", — и кажется, адресует это обоим. Мапи (как Ник обзывает букашку в своей голове, объединяя "мандрагору" и "пикси") недоверчиво возится на грязных перчатках, будто принюхивается и просматривается, а потом уверенно хватается ручками-корешками за большой палец слизеринца. Вэш рядом пищит и чуть не хлопает в ладоши от радости, а сам Николас замирает, даже не дыша. В районе солнечного сплетения тянут тёплые и, казалось, забытые чувства: благодарность, детский восторг, трепет. Тепло из одной точки разливается по всему телу, искря солнечными зайчиками в мозгу. Он не замечает, как губы расползаются в тонкой улыбке, тянется свободным пальцем к макушке существа и, едва касаясь, заворожённо гладит по лепесткам. Мапи ластится к неловкой руке, щурится и трётся корешками-веточками. Бум. Кажется, это его сердце взорвалось от переизбытка эмоций. Но нет, это Вэш свалился со своей низкой табуретки у цветника, заставив студентов вокруг пооборачиваться, а Ника снова подпрыгнуть, и сейчас неловко ерошил грязными перчатками волосы. — Извини, засмотрелся, — щурит глаза он и неловко хохочет. Теперь уже все его лицо и водолазка перемазаны землёй, из-под которой выглядывает лёгкий румянец, а на узких брюках не осталось места, не покрытого зеленью и влагой. Мапи в ладонях Ника фыркает, отпуская схваченный в испуге галстук слизеринца. Вульфвуд мысленно копает себе могилу, чтобы спокойно умереть и больше не чувствовать этот жар в щеках и стук выносящего рёбра сердца.

***

Коридоры Хогвартса переливаются разноцветными витражами под лучами позднего осеннего солнца. Младшекурсники мешаются под ногами, с щебетом убегая на занятия, на узких подоконниках с кружками кофе восседают студенты постарше. Где-то на нижних этажах грохочет хлопок петарды: наверняка опять Пивз развлекается с бомбами-вонючками. Николас сонно подпирает каменную стену замка плечом, пытаясь заставить свои глаза оставаться открытыми. Вэш в другом конце коридора помогает Мэрил собрать рассыпавшиеся конспекты и параллельно перекидывается фразами с преподавателем маггловедения и куратором "Хогвартского вестника" — профессором Де Ниро. Старик пытается незаметно развеять заклинанием дым от затяжки тонкой самокруткой, а девчонка пинает его локтём под рёбра, восклицая "Профессор, ну тут же дети!" Харрикейн смеётся, протягивает ей стопку пергаментов и, махнув на прощание рукой и поправив сумку на плече, бежит в сторону Вульфвуда. — Ой, Нико! — замечает он его в последний момент, тормозя на пятках и едва не сшибая рыцарские доспехи у стены. Хаффлпаффский галстук скособочен, под рубашкой снова водолазка — в этот раз бежевая, мантия нараспашку — и как ещё в полах не запутался на бегу? — Привет, Хохлатый, — кивает парень в ответ и, закатив глаза, тянется к чужой шее. — Ты бы хоть себя в человеческий облик привёл, а то встретишь сейчас Слизнорта — и он тебе пару баллов скинет за неподобающий вид, — Вульфвуд точными движениями завязывает чужой галстук как надо и на прощание проводит ладонями по мятой рубашке. А потом поднимает взгляд к чужому растерянному и покрасневшему лицу и давится воздухом. — Кхм, да, так лучше, — пытается выдавить он, пряча руки в карманы и нащупывая там сигареты. Взгляд отводит в сторону: такой интересный узор на рыцарских латах, и как он раньше не замечал? — Сп… спасибо, — Вэша голос тоже подводит, он тянется ладонью расслабить удавку на шее, но в последний миг будто обжигается и одёргивает руку. Жалко чужих стараний, что ли? Ник даже немного расслабляется, самодовольно наблюдая из-под ресниц, как тонкие губы складываются в смущённую улыбку, а румянец заливает даже кончики ушей Урагана. — У нас же История магии тоже вместе сейчас? Пойдём? — Как раз думал, где вздремнуть, — потягивается слизеринец, отлипая от уже ставшей родной стены и покровительственно цепляя Вэша за плечо. Полчаса спустя сон уже не идёт. В аудитории витает пыль, смешиваясь с солнечными лучами и забивая нос запахом спокойствия и старины. Вульфвуд ковыряет ногтём лак на столе, слушая нудный бубнёж преподавателя-призрака и беззастенчиво изучая лицо парня справа от себя. Харрикейн, в отличие от него, отрубился почти сразу же: лежал сейчас щекой в парту с открытым ртом и едва не пускал слюни на дубовые доски. Какая беспечность: столько лет избегать змеиный факультет, а сейчас так спокойно дрыхнуть рядом с одним из самых нелюдимых его представителей. И что у этого парня в голове вообще творится? Нико опускает голову на скрещенные руки, — между их с Вэшем носами остаётся дюймов семь, не больше. Он душит внутри странное взволнованное чувство, уверяя себя, что просто хочет понять, что с этим хаффлпаффцем вообще не так. И всматривается. В тёмные подрагивающие ресницы, в почти прозрачные следы веснушек на носу и тёмную, такую девчачью родинку прямо под глазом. Блондинистые вихры сейчас в беспорядке спадают до самой парты, и одна прядь пересекает высокий лоб с едва заметными мимическими морщинками. Вэш тихонько сопит носом — но на таком расстоянии это слышно даже за бубнежом профессора Бинса. Само умиротворение, сконцентрированное в одном человеке в эту секунду. Блять, он слишком красивый — даже с этим глупо открытым ртом и каплей чернил у уха. Вульфвуд прячет лицо в руках и внутренне стонет. А потом одним глазом бросает взгляд на чужие розоватые потрескавшиеся губы. И снова стонет, но уже тоном ниже, чувствуя какие-то неправильные мурашки вдоль позвоночника. Тут в затылок прилетает что-то лёгкое, и Николас разгибается, гневно щуря глаза и готовясь убить того, кто решил ему помешать анализировать аномалии своего тела. Рядом на столе лежит самолётик из пергамента. На два ряда выше мечет молнии ледяным взглядом Най. "Ну и чем ты, позволь спросить, занят?" — гласит записка. И рядом с подписью — рисунок глуповатого чёрного волка с сердечками в глазах и яростного персидского белого кота позади. Вульфвуду всё меньше кажется, что чужое сумасшествие — только его предположение. Но от Вэша он покладисто отодвигается, не забыв напоследок показать его брату уверенный фак. Хаффлпаффец же рядом как-то недовольно хмурит брови и дует губы. Как будто чувствует, что тепло отдалилось на пару дюймов. Когда спустя пять минут он открывает глаза, Нико уже мрачно дремлет, отвернув лицо в другую от Урагана сторону. Вэш только тихонько по-доброму фыркает и смахивает с чужого плеча пылинку. А потом, чувствуя чей-то гневный взгляд, тревожно прячет ладони под колени и пытается вслушаться в наполовину пропущенную лекцию. Смятый самолётик на столе под влиянием чужих чар превращается в горстку искрящейся в солнечных лучах пыли.