Витраж из осколков магии и осеннего солнца

Кажется, ещё пара порывов ветра — и школьные ставни не выдержат, погнутся, проломятся внутрь, запуская в коридоры штормовое цунами. Николас морщится, дёргает плечами, пряча подбородок в ворот чёрного свитера, и спешит скорее преодолеть все ступени до родной подземной гостиной. На этажах почти никого нет: что студенты, что преподаватели предпочитают отсиживаться по своим комнатам, попивая горячий чай и кутаясь в пледы. В замке лишь завывает ветер, да портреты на стенах ворчливо переговариваются. Пахнет водой и камнем, Вульфвуду до одурения хочется курить, но на родную крышу даже выходить сейчас опасно, а на змеином факультете нет нормальных окон, как у гриффиндорцев с рейвенкловцами. Полный отстой, хоть чистый табак жуй. Когда каменная дверь в гостиную наконец открывается, Николаса встречает порыв тёплого сухого воздуха и шум голосов. Он сначала не обращает внимания на суету младшекурсников, скидывает сумку на кресло и падает следом. Вода в Чёрном озере за окном гудит и крутит какой-то мелкий песок, напоминая об уличном хаосе. Но потом Николас отрывает взгляд от мутного стекла и замечает в углу комнаты побледневшего сильнее обычного Ливио. Паренёк чуть не в слезах объясняет что-то окружившей его стайке сердобольных девчонок помладше (ну как же, любовный интерес половины слизеринок: красавец, с посторонними тихий, умный, начитанный), из неаккуратного хвостика на затылке выбилась половина прядей, юноша нервно заламывает пальцы. Вульфвуд тяжело вздыхает, снова вставая, и отодвигает девчонок в сторону. — Нико! Птенчик, он… Он куда-то пропал… — начинает бессвязно тараторить Фанг, растерянно бегая взглядом по всей гостиной. Николас хватает его за плечи и заставляет посмотреть себе в глаза. Где-то далеко в подсознании проскальзывает привычная мысль о том, что назвать кота "Птенчиком" — одна из самых тупых идей на его памяти. — Фани, глубокий вдох. Раз, два, три, четыре, пять. Глубокий выдох, — дождавшись, пока парень повторит за ним и немного придёт в себя, Нико продолжает. — Объясни ещё раз, почему ты решил, что Птенчик пропал? — Он почти всегда сидит у меня в комнате или тут, в гостиной. Иногда выходит на охоту. Но он всегда возвращается спустя пару часов, а тут его нет с самого утра, а на улице такая погода, и его никто не видел ни тут, ни в коридорах — я всё сам трижды проверил! И я боюсь, вдруг он потерялся на улице, на него что-то упало, или его смыло водой, или… — Ливио снова задыхается своими словами, роняя голову и цепляясь скрюченными пальцами в рукава свитера Николаса. Вульфвуд тяжело вздыхает, чувствуя, как на плечи давит привычная ответственность. — Пойдём поищем его, — Фанг удивлённо вздёргивает голову, снова пялясь своими большими совиными глазами. — Но тебе же могут влепить наказание, отбой начинается через десять минут… — Плевать, пойдём, Фани, — Николас кидает в него свою утеплённую мантию и идёт к выходу. — Ты же не хочешь, чтобы я один по всем этажам шлялся? Блондин позади ловит тёплый комок одежды и на секунду замирает, заламывая брови домиком. А потом жмурится, крепче цепляясь за тёмную ткань, и, дёрнув головой, бежит вслед за другом. — Сердечки в глазах спрячь, щеночек, — холодно произносит Найвз, всё это время спокойно восседавший в крайнем кресле с томиком истории магии. Слышит его только Ливио — и чуть не падает от ужаса. Но стоит ему бросить на Харрикейна испуганно-гневный взгляд, как тот уже безразлично возвращается к чтению. Как там говорил Нико, — "кусок говна"? Фанг полностью с ним согласен. Кота нет ни в подземельях, ни на лестничном пролёте, где они с Ливио разделяются: тот идёт на верхние этажи, а Вульфвуд — в холл и, при необходимости, на улицу. Нико тихо ступает по тёмным каменным плитам, каждую секунду шёпотом призывая кота и прислушиваясь. Замок к этому времени окончательно вымирает: только где-то наверху слышится грохот незакрытых ставень. Слизеринец крадётся через особо тёмный участок коридора, когда слышит знакомую походку завхоза. Чёрт-чёрт-чёрт, тут даже спрятаться негде. Пот и паника прошибают тело, Вульфвуд начинает оглядываться по сторонам, надеясь увидеть дверь или поворот, но вокруг только гобелены, колонны и картины. Чёрт! В этот миг кто-то цепляет Николаса за рукав и тянет в сторону стены, отчего парень чувствует, как в испуге душа покидает его тело. Умереть на рассвете лет от страха… Отстой полный. Поэтому он, только очутившись за одним из гобеленов, за которым обнаруживается небольшое пространство, соизмеримое со шкафом, начинает истошно ощупывать Нечто, схватившее его. Таинственный спаситель определённо имеет тощие руки и ноги, а ещё увесисто (и явно случайно) прикладывает Вульфвуда макушкой о стену, шикая "Да не возись ты, поймают!", и затыкает ладонью чужой рот. И, господи ты боже мой, Нико узнаёт этот шёпот. И запах мокрой травы — хотя, казалось бы, всё сейчас в замке пахнет ею, но от Харрикейна, она звучит как-то по-особенному. Внутренние органы тут же приветственно сжимаются под аккомпанемент неровных шагов совсем рядом и чужого тихого дыхания. А ещё каждое место чужих касаний — плечо, в которое упирается бледная кисть, держащая слизеринца, губы, покрытые мозолистой ладонью, бедро и нога, столкнувшиеся с чужими ногами, — всё горит и будто немеет, покрываясь сотней мурашек. И Нико, кажется, готов действительно вспомнить пару молитв из воскресной школы, лишь бы они помогли ему продержаться оставшиеся секунды этой сладкой пытки. Наступает полная тишина, и щёку щекочет чужое дыхание, когда Вэш расслабляется, с тихим свистом пропуская воздух сквозь сжатые губы. Вульфвуда от таких приколов прошибает током сквозь позвоночник, и он тут же отпихивает Урагана подальше. — Ой, Нико, так это ты, — невинно хлопает глазами хаффлпаффец, примирительно выставляя вперёд ладони. Почему-то от чужого (притворного?) удивления в груди что-то щемит, но Николас грешит на придавленные секундой ранее рёбра. — Прости, что так утянул. Подумал, ты бы не хотел быть пойманным Филчем. Они всё ещё стоят в абсолютной темноте за гобеленом, но глаза уже привыкли и могут различить силуэт Вэша, закутанный в бордовый свитер с высоким воротом и факультетскую мантию. Тот как всегда улыбается. Вульфвуд вспоминает, зачем шёл, но прежде, чем вернуться к поискам кота, всё же спрашивает: — Ты чего тут забыл, Хохлатый? — Харрикейн на вопрос снова хлопает своими слишком тёмными короткими ресницами и как-то неловко отводит взгляд. — Были… дела. — Ясно, — челюсть сама сжимается. В целом, Вэш ему и не обязан говорить. Они не друзья. Пока. Но настоящими и не будут — не с планом Ная. И всё-таки что-то внутри замерзает, заполняет оставленную мурашками и жаром чужих касаний пустоту. — А ты чего так поздно..? — Дела, — отрезает Вульфвуд и старается не смотреть, как на дне голубых глаз разбивается капля обиды. Он выходит из-за гобелена, прячет руки в карманы, снова жалея, что не может закурить прямо тут, и смотрит в окно, ведущее на улицу. Среди потоков воды ему мерещится светло-серый всклокоченный кот, и он тут же теряет всю свою строгость, восклицая: "Птенчик?!" — и бросаясь к входным дверям. Вэш почему-то следует за ним. — "Птенчик"? Ты потерял свою сову? — спрашивает он, помогая открыть тяжёлую дубовую дверь и морщась от воды и ветра, тут же бьющих в лицо. — Это кот Ливио, — когда они выбираются на улицу, приходится уже даже не говорить в полный голос, а почти кричать: ветер бушует катастрофический, всеуничтожающий, и Николасу уже не верится, что он мог разглядеть кота через створки окна. Да и не стало бы глупое животное шататься по окрестностям в такую погоду: спит, небось, себе где-то в ванной старост и в ус не дует… — Я помогу тебе его найти, — неожиданный ответ заставляет Николаса повернуться к собеседнику. Брови Вэша снова заломаны домиком, губы складываются в грустно-поддерживающую улыбку, уже через секунду перерастающую в более широкую и подбадривающую, а по лицу уже вовсю текут потоки воды. — Вдвоём всё равно быстрее! В груди Николаса что-то снова горит и греет.

***

Но даже сорок минут спустя, когда в ботинках переливаются собственные маленькие озёра, свитер можно выжимать, а конечности, кажется, окончательно переполнились водой и заледенели, они так ни к чему и не приходят. Кроме того, что Нико успевает свалиться в какую-то размытую дождём яму, утянув за собой попытавшегося помочь Вэша, и они оба оказываются покрыты земельной жижей. Вульфвуд злится, пытается встать, снова подскальзывается, жалеет убитые сигареты в кармане и десятый раз проклинает глупого кота, но Харрикейн (как иронично в данной ситуации) лишь тихонько смеётся, протягивая ему руку. Нико кажется, он снова падает всем своим естеством. Час спустя Вульфвуд хочет вернуться в замок. Он уже думает, что видение было галлюцинацией, что Ливио наверняка нашёл Птенчика и давно ждёт его в гостиной с радостной новостью, что тощий и нескладный Вэш наверняка после такой "прогулки" заболеет. — Пойдём, Хохлатый, — он дёргает хаффлпаффца за ворот мантии от очередного куста, который тот детально осматривает. Харрикейн удивлённо оборачивается и вопросительно выкидывает брови. Дождь затекает в непонимающе распахнутый рот. — Мы его тут не найдём. Да и не факт, что он здесь. Пошли в замок, — но Вэш только отрицательно трясёт головой, грустно и упёрто поджимая губы. — Мы его найдём. — Да он наверняка уже сто лет в замке, придурок! — взрывается Нико, оттаскивая Урагана за шкирку на пару метров, но тот упирается, выскальзывает из схваченной мантии и поднимается, скрещивая руки на груди. — Если надо, я сам его найду. Я чувствую, мы уже близко! Вот баран. Просто последний придурок. И сдался ему чужой кот? Ну вот что он из себя строит Мать Терезу? — Своих проблем мало? — последняя фраза вырывается вслух, и Нико стискивает кулаки. Он совсем этого Вэша не понимает, и от этого в груди саднит ещё сильнее, поднимаясь к горлу и мешая дышать. Как можно волноваться сразу обо всех вокруг? Вульфвуду всегда было на всех плевать, и столкнуться со своей полной противоположностью — это… Хотелось Харрикейну то ли мозги вправить, то ли завернуть его в плед и спрятать ото всех вокруг. — Но он же так важен Ливио, что ты пошёл искать его в такую погоду, — Вэш опускает лицо, позволяя мокрым волосам облепить виски и лоб, а потом смотрит из-под бровей грустно-грустно и губы кусает. — Раз он так кому-то нужен, он должен знать об этом. Что-то в этой фразе не так. Что-то неправильное, надломленное, будто Харрикейн снова говорит не о частном, а в общем, в каком-то своём, вселенском масштабе. Дождь незаметно становится слабее, будто тоже к чужим словам прислушиваясь, а на горизонте облака расходятся, пуская на землю слабый лунный свет. Он бликует в голубых глазах хаффлпаффца, и Николас снова замечает ту же странность, что и на уроке Травологии. Взгляд Вэша всегда — искристое зеркало, бликующее солнцем и сотнями чужих улыбок, обращённых не к нему. И впервые за всё это время Николас может всмотреться в него и видит в лунном свете на обратной стороне этого зеркала множество десятков царапин, трещин и сколов. Вечно чистый взгляд трещит по швам, надрывно визжит царапаемое стекло. Вэш улыбается и бросает "Я посмотрю вон там", отворачиваясь. И Нико рад, что он больше не смотрит. Внутри резонирует звук царапин по зеркалу и какая-то знакомая тянущая боль. Одиночество. — Вот ты где! — радостно звучит от угла теплицы, обрывая не до конца сформировавшуюся мысль, и уже через секунду к Вульфвуду выходит хаффлпаффец с продрогшим и взъерошенным серым котом на руках. — Прятался в дыре под теплицей. Ваш же? У Вульфвуда невольно губы поджимаются. Он даже не заметил за своей собранностью, как переживал за дурака Птенчика. — Наш, — он переводит взгляд на чужое сияющее радостью лицо и вдруг не сдерживает порыва: обнимает Вэша вместе с котом, прижимает к мокрому свитеру до недовольного шипения одного и мягкого смеха другого. Свободная рука Харрикейна сначала нерешительно замирает в воздухе, но затем ерошит его мокрые волосы, разбрызгивая вокруг ледяные капли. Ник упирается лбом ему в плечо (тут же получив по щеке тройку царапин от недовольного наглого кота) и облегчённо выдыхает: — Спасибо. — Вот и отлично. О, дождь закончился! Вернувшись в замок и получив на руки недовольное животное, Николас замечает на чужих оголившихся запястьях пару свежих ссадин и ожогов, но ничего об этом не говорит.

***

Ливио ревёт как девчонка. Размазывает сопли по аристократичному носу, трёт глаза до красных пятен и всем лицом утыкается в грязную свалявшуюся шерсть Птенчика. Нико по-отечески треплет обоих по взъерошенным головам и хочет уже уйти в горячий душ (на полу под ним образуются лужи, а вода проникает, кажется, даже в самую душу), но Фанг хватает его за рукав, сажает кота на своё нагретое кресло, тут же становящееся из изумрудного мокро-коричневым, и, на секунду запнувшись, виснет у Николаса на шее. Вульфвуд хочет отмахнуться, отпихнуть пацана: вон, вся его одежда тут же становится такой же прилипчиво-мокрой, — но сдаётся, гладит успокаивающе по плечам и спине и старается не смотреть на странно покрасневшую шею Ливио. Друг вздрагивает всем телом, бормочет что-то восторженно-благодарное, а Нико только неровно вздыхает. В памяти так некстати всплывают картинки: вот он панически водит руками по силуэту во тьме, пытаясь понять, кто его схватил (боже, он буквально ОБЛАПАЛ Харрикейна, а тот стоял там спокойно с этой своей идиотской улыбкой); вот тянет Вэша за шкирку, оголяя на чужой шее острый седьмой позвонок; вот чужие истекающие водой волосы липнут к его шее, а тонкие пальцы массируют кожу головы… Вульфвуда пробивает жар и запоздалое осознание, что вообще-то он не так уж любит трогать людей. И что Вэш ему разрешения на такую тактильность не давал. Господи ж ты блять боже. — Эм, Н-нико? — звучит хрипло чуть снизу, и брюнет резко выныривает в реальность, осознавая две ужасные вещи: он чуть не придушил объятиями лучшего друга, и у него есть некие физиологические сложности в данный момент, явно замеченные Фангом: тот краснел уже всем лицом и всей шеей, стыдливо пряча жёлтые глаза за почти белыми ресницами. — Сорян, естественная реакция, — отрезает Нико, рывком отодвигая Ливио на расстояние вытянутых рук. А потом отворачивается. — Душ. Ты тоже прими потом: весь грязный, — и чуть не бегом бросается в спальню, громко захлопывая за собой дверь. Ливио давится воздухом и оседает на кресло, чуть не задавив Птенчика. Прижимает ледяные и влажные ладони к горящим щекам и громко стонет: "Бляяять, Нико". Хорошо, что кроме них в гостиной никого не было.

***

Нико ворочается полночи, за что в итоге получает прилетевшей подушкой по затылку — от Легато, ещё одного придурка с его курса, лучшего друга Ная. "Мальвина", как зовёт его — мысленно — Вульфвуд за синие волосы, матерится ещё пару минут, а потом встаёт и шлёпает босыми ногами до чужой кровати, плюхаясь рядом. — Ну и зачем ты меня будишь, Каратель? — недовольно сипит он, отбирая обратно подушку и прижимая её к груди. Нико тоже садится, скрещивая ноги под одеялом. В комнате стоит голубоватая, дрожащая волнами за окном дымка от выглянувшей луны, пахнет свежими простынями и морозом. Хотя последнее вполне может быть его глюками от чужого холодного взгляда. Сонный и перегруженный впечатлениями мозг Нико отказывается понимать, с чего вдруг этот псих ("У меня расстройство прерывистой вспыльчивости, придурок") вообще подошёл к нему и чего ему, собственно, от Вульфвуда нужно. — Я тебя не будил, — ворчит он и невольно дёргается, стоит Блусаммерсу резко приблизиться, хватая его за ворот футболки. Сразу вспоминаются их совместные тренировки, когда голубоволосый выбивал из него всю дурь своими экспериментальными заклинаниями, контролирующими тело и разум лишь россыпью прозрачных нитей. Нико чувствует, как по виску стекает капля пота, но упорно выпячивает челюсть и хмурит брови. Легато несколько долгих секунд сверлит его своим безумным светлым взглядом, а потом вдруг устало вздыхает, выпуская его, и по-свойски откидывается на кровать, глядя в зачарованный потолок. Звёзды на нём свиваются в спирали галактик, плывут по волнам, растворяются в призрачной синеве. Николаса всегда начинало укачивать от одного только взгляда, но остальным всё нравилось. Он и молчал. — Как думаешь,.. — снова шепчет Блусаммерс, заставляя Вульфвуда придвинуться ближе, чтобы расслышать. Кажется, однокурсник просто нашёл повод поговорить с Николасом без свидетелей. В темноте идеальный профиль синеволосого кажется совсем уж магическим, вызывающим ассоциации с феями и пикси, но не такими ебанутыми на голову засранцами, как Легато. Нико в очередной раз матерится на смазливые личики своих долбанных однокурсников и трёт свежую царапину на щеке. Да уж, ему до этих ходячих греческих статуй как до неба пешком. Хотя, на его вкус, лучше уж быть живым с простенькой внешностью, чем ходячими каменюгами с мёртвым взглядом. Тепло притягивает. — …Идеи Ная, они… правильные? — вопрос выбивает Николаса из колеи, заставляя оторваться от своих размышлений. Он на пару секунд замирает, опасливо поглядывая на ворох одеял на соседней кровати, под которым сейчас спит сам предмет обсуждения. Или не спит. И тогда им обоим, что Блусаммерсу, что Вульфвуду, утром ой как не поздоровится. Легато видит чужую тревогу, закатывает глаза и рывком задёргивает шторки балдахина, отделяя их от всего окружающего мира. А потом для верности шепчет какое-то заклинание, отчего пространство по периметру кровати начинает слабо мерцать. — Теперь не услышит, — поясняет он, снова укладываясь в кромешной темноте. Наглый синий котяра. Нико прислушивается ко всем своим органам чувств, пытаясь определить место чужого движения, но в конце концов сдаётся, наугад вытягивает ноги, злорадно слыша обиженное "Ой", и наконец отвечает. — Не думаю. Хрен знает, что его в детстве так перемкнуло — он же приёмный, да? может, в приюте издевались, так бывает, по себе знаю, — но он явно просто зациклился на своей утопичной мысли о мире только для магов. И забыл, что построили этот мир как раз таки магглы. Да, при помощи волшебной палочки можно возвести дом или сварить зелье от простуды, но не-маги давно научились делать это при помощи технологий — именно они движут мир вперёд. Убери их — и мы окончательно зачахнем как вид и вымрем лет через триста. Легато присвистывает где-то рядом — Вульфвуд видит только очертания его светлого силуэта на тёмных простынях. И думает, что, наверное, болтнул лишнего. Что лучший друг Найвза вряд ли просто так бы к нему посреди ночи залез с философскими вопросами, и вполне вероятно, что уже сейчас шторы раздвинутся, а его пойдут топить в Чёрном озере. Но минуту спустя так ничего и не происходит, Блусаммерс молчит, слышно лишь его свистящее дыхание. — Я тоже, — вдруг отвечает парень, и Нико кажется, его брови взлетели куда-то к астрономической башне. — Чего? — тупо переспрашивает он, нащупывая в темноте чужой лоб, чтобы проверить температуру, но тут же получает ощутимый удар по ладони и шипит. Легато зажигает огонёк на конце палочки, свет ослепляет, и Нико несколько секунд пытается унять резь и слёзы в глазах, пока товарищ садится напротив. Сейчас Вульфвуд замечает, что однокурсник выглядит совсем непривычно. Обычно он встаёт раньше всех, чтобы помыться и уложить волосы, так что таким взъерошенным, с синяками под глазами и каким-то болезненно-землистым лицом Николас видит его впервые. — Я думаю, Най не прав. — И нахуя ты мне это говоришь? — кривится Нико. — Потому что ты, Вульфвуд, центр его плана, хотя этого явно не понимаешь, — язвит Легато, а потом изучающе обводит взглядом чужое лицо, замирая на секунду на кошачьих ссадинах, и слегка безумно ухмыляется. — И потому что ты, как и я, не хочешь этот план претворять в жизнь. А потом маска безумия с чужого лица спадает, и Блусаммерс рассказывает Николасу то, что тот обещается унести с собой в могилу, — если не хочет сдохнуть раньше положенного срока. Вульфвуд на утро думает, что к концу учебного года ему понадобится не только ящик успокоительных, но и консультация мозгоправа. Так, для верности. Потому что давление ответственности на больных плечах он уже не выдерживает.

***

На следующий день горло как-то незаметно начинает драть, и вот Вульфвуд уже не может спокойно просидеть и десяти минут, не пытаясь выплюнуть лёгкие. А он-то надеялся, штормовое приключение прошло для него без последствий. Запихнув в сумку разбросанные по столу вещи и отпросившись у преподавателя, Нико торопливо покидает подземелье, направляясь в Больничное крыло. Проходили такое, знаем: один глоток "Бодроперцового зелья" — и к вечеру он уже будет на ногах. Но чей-то громкий спор за дверьми заставляет его замереть на пороге Крыла. Голоса до жути знакомы, и Вульфвуд не сдерживает соблазна приоткрыть дверь и прислушаться: он не помнит хотя бы раз, когда братья Харрикейн при нём разговаривали — не то что спорили во весь голос. — Най, я тебе уже давно сказал, я не буду участвовать в твоём плане, как ты не понимаешь! — голос Вэша срывается и сипит как при сильной простуде, и Нико думает, что за своими странными мыслями даже не удосужился удостовериться, не заболел ли хаффлпаффец после их "прогулки" под ливнем. — Вэээээш, — почти рычит сквозь зубы Миллионз, явно окончательно теряя и доводы, и терпение. — Это ты ничего не понимаешь. Неужели какие-то магглы тебе дороже семьи, дороже меня?! — Мы уже сотню раз об этом говорили, — на этот раз Урагана почти не слышно, фраза доносится усталым, почти безжизненным шёпотом. — Я люблю тебя, Най. Но я не прощу то, что ты сделал. Не до тех пор, пока ты сам не осознаешь свою ошибку. Тяжёлые шаги слишком быстро приближаются к двери, и Нико не успевает отпрыгнуть, нос к носу сталкиваясь с обезумевшим от злости Найвзом. Тот замечает Вульфвуда, бешено ухмыляется ему, искря полупустыми глазами, отчего Ник с отвращением чувствует, как внутри всё холодеет, и уносится прочь. Из светлого, пахнущего лечебными травами и чистотой помещения на него красными слезящимися глазами смотрит Вэш. Он сидит на белой койке, с растрёпанными волосами и, заметив чужой взгляд, старается незаметно стереть капельки слёз с ресниц, тут же широко улыбаясь: — Хееей, Нико! — такой фальши Вульфвуд давно не слышал: а казалось бы, каждое утро наблюдает оправдывающихся перед преподавателями однокурсников. Но раз Харрикейн не хочет, чтобы он обращал на эту мелочь внимание, он и не будет. — Привет, Хохлатый, — он кидает сумку на стул для посетителей и садится на корточки перед шкафом с медикаментами. Медсестры явно сейчас нет, а он и так знает, что ему нужно принять, чтобы вернуться в здоровое состояние. — Простыл? — не глядя, спрашивает он куда-то назад, стараясь унять почему-то заколотившееся сердце. Надо бы всё-таки и валерьянку заодно прихватить. Вот она как раз стоит в зелёном бутыльке. — Уже выписываюсь, — доносится сиплый ответ, и Вульфвуд только фыркает. Ну да, как же, с таким-то голосом. А потом с койки доносится такой свистяще-кошачий "Пчх", что Нико тут же оборачивается, чуть не валясь на задницу от удивления. Ураган забавно дёргает головой и утирает красный кончик носа, а потом смущённо улыбается, поймав чужой взгляд. Не кот даже. Котёночек. От живота вверх по всем внутренностям проходит какая-то искристая тёплая дрожь. — Будь здоров, — растерянно тянет слизеринец, а потом делает-таки глоток лекарства, закрывает шкаф и, помедлив, садится на край чужой кровати. — Ты зелья-то выпил? Вэш утвердительно кивает, очаровательно заливаясь краской и отводя взгляд. Нико чувствует, как кончики пальцев предательски немеют, а где-то в районе сердца сжимается что-то болезненно-сладкое. Харрикейн секундно смотрит на него, замершего, и вдруг опускает кончики губ, позволяя лицу расслабиться в грустном призраке прошлой улыбки. Комок в груди отдаётся противной болью, хочется уйти прямо сейчас: Вульфвуд чувствует, что после такой перемены должно что-то произойти, что-то, что ему, вероятно, совсем не нужно. Неважно, не к месту, его не касается, — потому что о чужих чувствах и проблемах. Но душу зачем-то предательски тянет к этому пареньку напротив, то бегущему куда-то со своей ненастоящей улыбкой, то позволяющему ему, Нику, присутствовать вот в такие неправильные моменты. — Не рассказывай никому, что слышал, — просит Ураган, незаметно цепляясь пальцами за чужой рукав мантии. Нико серьёзно кивает, "обещаю", но сам не может оторвать взгляда от чужой кисти. Вэш в широченной больничной рубахе, совсем не скрывающей узких запястий, и Вульфвуд снова задыхается. Но в этот раз не от необъяснимого жара внутри, но от шока. Все волшебники с малых лет знают, что лечебные зелья не позволяют остаться на коже даже малейшим шрамам, если вовремя их принять и намазать. И если заклинания и объекты, оставившие их, — не из категории экспериментальных или проклятых. Но тогда почему — Нико внутренне рычит — почему на бледных руках десятки рваных старых и новых шрамов?! Слизеринец хочет дёрнуть чужую ладонь, задрать рукав, изучить локти и предплечья, хочет встряхнуть Харрикейна, чтобы выбить всю дурь и эту дурацкую полуулыбку вместе с признанием, но Вэш лишь отбрасывает одеяло и спрыгивает с койки, следом закрывая шторку, отделяющую спальное место от остального помещения. — Дай мне водолазку и брюки с тумбочки, — бросает через плечо снова с привычной улыбкой и вдруг, не дождавшись, пока Нико выйдет из состояния оцепенения, стягивает рубаху через голову, отбрасывая её на кровать и оголяя крепкое тело. Ох ты ж блять боже… Вэш стоит к нему спиной, оставаясь в одних боксёрах. Николас давится воздухом, чувствуя, как лёгкие отказываются принимать кислород, в щеках вскипает кровь, а в голове пустеет. И не отводит взгляда от чужой узкой задницы, параллельно ненавидя себя за это. И чувствует, как предательница-кровь отливает от щёк куда пониже. Предчувствуя катастрофу и благодаря Мерлина за широкую мантию (правда, старик, от души), он панически отворачивается, вскакивая за чужой одеждой. И протягивает её назад, закрывая другой ладонью глаза. Вэш тихонько и нервно смеётся, забирает брюки и, судя по звукам как раз натягивает их, прыгая на одной ноге. Вульфвуд проклинает внутренних демонов, но не может отказать себе в желании ещё раз взглянуть на чужое тело хотя бы одним глазком. В конце концов, Харрикейн сам виноват. Вэш всё ещё стоит спиной, воюя с застёжкой на штанах, но Нико всё равно замечает румянец на чужих ушах и скулах. Почему-то от осознания чужого, такого очаровательного смущения, сердце дёргается сильнее, чем от возбуждения. Нормально функционировать становится всё сложнее, но Вульфвуд всё равно опускает взгляд на довольно мускулистую спину Вэша. Зрелище действует куда лучше ледяного душа. Когда Харрикейн оборачивается за своей водолазкой, Нико даже не обращает внимания на чужой крепкий пресс и розовые ореолы сосков. Он просто стоит в ступоре, пытаясь принять увиденное. Десятки синяков, заживших рваных ран, ссадин, ожогов, порезов… Самое страшное — старое пятно, перетекающее с бедра на правый бок, будто кто-то разлил акварель, рубцами стянувшую бледную кожу. Явно ожог. Старый, но так и не исчезнувший. Нико поднимает непонимающий взгляд. Всё его сознание будто в ступоре, информация не обрабатывается, в голове гудит пустота. Только в желудке что-то крутит, как будто его сейчас стошнит. Не от отвращения, нет. От ужаса. — Ты… — хрипит он и сам не знает, что хотел сказать. Вэш тонко улыбается, натягивая кофту, и пожимает плечами. — Не делай такое лицо, Нико, — просит он, позволив губам секундно дрогнуть. — Иначе я не знаю, что мне нужно будет сделать, — слова звучат искренне-просяще, так, будто Вэш сделал что-то плохое и теперь думал, как исправить ситуацию. Будто случайно дал ребёнку невкусную конфету и не нашёл в карманах никакой ей замены. Их разделяет белая койка со смятыми простынями и серый больничный воздух с запахом чистоты и лекарств. Нико закрывает глаза, выдыхая через нос, и не задаёт вопросов. Но Вэш почему-то всё равно рассказывает.