Juntos

Старинный фонарь в её руках не спасает от тьмы, что сгущается над ней, вокруг неё, внутри неё, навевая ужас на любого, кто осмелился пойти заброшенными коридорами проклятого замка; Грэхэм сглатывает, голос разума приказывает ей побороть внутренние страхи и продолжить путь по бесконечно-длинному коридору библиотеки, лишь бы отыскать путь к свету и спасти Леона из рук поехавшего графа, осмелившегося разделить их. Внутри неё клокочет страх вперемешку с яростью; будь она такой же, как Кеннеди — сильной и храброй, — то её бы не пришлось спасать из рук фанатиков и трусливо блуждать по тёмным, подобно бездне преисподней, коридорам, таящих в себе скрытую угрозу и нечто, от чего Эшли часто оборачивается через плечо, прислушивается к подозрительно скрипучим половицам и, щурясь, вглядывается в белые занавески, которые легко сойдут за силуэт неупокоенный души, наверняка умершей долгой и мучительной смертью в стенах этого замка-лабиринта. Эшли шепчет под нос успокаивающие слова, жмурит глаза особо сильно, когда рядом с ней раздаётся неясный шорох, невольно вспоминает, как в детстве маленькая Грэхэм прибегала в родительскую спальню, пряталась за родным теплом и одеялом от того, что её может поджидать в глубине тьмы, пока мама читала ей книжки, никогда не выключала ночник и заваривала успокаивающий травяной чай; воспоминания не вызывают радости, только сильнее усиливают тоску по дому, по отцу, с которым — если они выберутся из этого кошмара, она поклянётся хоть на библии, что исправит это, — они не на шутку поссорились; а как там, кстати, Леон? Что он делает в таких ситуациях, когда кажется, что выхода нет? Леон…Как же ей его не хватает; с ним Эшли чувствует себя в безопасности, как за надёжной стеной, что выдержит и гром с молниями, и пронизывающие холодом метели, с ним надежда на то, что всё будет хорошо, увеличивалась, цвела наивным лютиком в глубине души. Невольно девушка приостанавливает шаг, погружается слишком сильно в мысли, уже не обращая внимания на мрачную обстановку; она прикрывает глаза, делает глубокий вдох — и вспоминает: его беззлобные ухмылки, от которых было трудно удержаться, чтобы не улыбнуться в ответ; его волосы, такие же солнечные, как у неё, только немного темнее, медового оттенка; пальцы невольно сжимаются, когда вспыхивает мысль в голове, что, будь они дома и с его позволения, она бы зарылась в его волосы пятернёй, долго-долго рассматривала его пряди под лучами солнца, сравнивая со своими волосами, постепенно спускаясь на умиротворённое лицо, по которому она легонько проведёт пальцами, точно рисуя без красок и кистей. — Леон, — шепчет она в пустоту, и едва слышно охает, когда ей кажется, что на её плечи опускается призрачная тяжесть его рук, а его тёплые дыхание касается затылка, щекоча мелкие пряди; сердце вдруг наполняется изнутри светом, силой и будто указывает невидимой рукой судьбы направление к выходу, к нему.... Теперь на губах блуждает тень улыбки, ссутуленная под гнётом тьмы спина выпрямляется, становится прямой как лезвие ножа, рассекающего злосчастный мрак, а фонарь в руке словно читает её мысли, видит насквозь душу, пылая голубым огнём ярче, рассеивая пугающие тени. Эшли медленно вдыхает, встречает неизвестность без прежней дрожи в теле и делает шаг вперёд, зная, что страха больше нет.