To Make It Better

Все были в его гостиной. Он никого не приглашал, на самом деле он не хотел, чтобы кто-то из них был здесь. Кто-то сидел и ерзал, а кто-то прислонился к мебели, опустив глаза. Они не были счастливы. Он знал это. Он понимал это. Он тоже не был счастлив, Гарри не мог вспомнить время, когда был счастлив. Может быть, в его первый год в Хогвартсе? Наверное, там он был счастлив больше, чем когда-либо. Или, ну, он догадывается, что был счастлив в течение своего первого года жизни, но считается ли это? Скорее всего, нет. Но они были счастливы раньше, в течение многих лет. А потом началась война. Но они выжили, не так ли? Может быть, не все, но выжили. И Гарри выжил. Он не думал, что это произойдет, он был так уверен, что умрет. Гарри никогда не думал, что доживет до 21 года — возраста, в котором умерли его родители. В начале войны он убедил себя, что умрет еще моложе, чем Джеймс и Лили. Он действительно умирал раньше. Но все же не умер. Мальчик-Который-Выжил-Дважды. Или, еще лучше, Мальчик-Который-Уцелел-Дважды. Жил ли он вообще когда-нибудь? Конечно, жил. Гарри не хочет быть неблагодарным. У него было много счастливых моментов, но моменты счастья или блаженства отличаются от того, чтобы быть счастливым. У него хорошие воспоминания, действительно хорошие и счастливые, и если бы он мог игнорировать большую часть контекста, окружающего эти воспоминания, он мог бы сказать, что был счастлив. Или, может быть, он был счастлив, а теперь его нынешняя жизнь портит хорошие воспоминания, заставляя думать, что они не так уж и хороши. Годрик, он был жалок. С ним все в порядке. Он выжил, или уцелел, или что-то в этом роде. Он не умер, по крайней мере, не навсегда. С ним все в порядке, он справлялся, все нормально. Гарри одним глотком допил остатки в стакане и повернулся, чтобы снова наполнить его. Что бы они ни планировали, он был уверен, что ему нужно быть более оцепенелым, чем сейчас. — Гарри! — раздается раздраженный голос одной из его старых подруг, и он снова фокусирует на ней взгляд, слегка качая головой и снова садясь с вновь наполненным стаканом в руке. — Гермиона! — говорит он, копируя ее. — Друг, хорош, — говорит Рон с дивана, садясь рядом с ней. Рон и Гермиона были счастливы. Он потягивал свой огневиски и смотрел на них. Гарри хорошо знал своих друзей. Вместе и порознь. Он видел, как они влюбились, не обращая внимания на чувства друг друга. Он все еще помнил ревность Рона и неуверенность Гермионы. Они выжили. А после войны они помогали друг другу жить. Гарри наблюдал, как они восстанавливались. Гермиона помогла Рону, она была его надежным убежищем, пока он горевал о смерти Фреда, она поддержала его решение не идти в авроры и вместо этого работать во Вредилках. Гермиона позволила Рону стать самим собой после войны, и теперь его эмоциональный диапазон был больше чайной ложки. А Рон в свою очередь помог Гермионе. Он был с ней в Австралии, помогая восстановить воспоминания ее родителей, и после этого, он помог им снова доверять своей дочери, он поддерживал ее, когда травма от пыток была слишком сильной. Они вместе исцелялись, вместе росли. У них все было хорошо. Они счастливы и Рон даже сделал предложение всего месяц назад. — Гарри, мы просто хотим поговорить, — он обернулся, чтобы посмотреть на Молли. Артур сидел рядом с ней, держа ее маленькие ладони в своих, заставляя ее перестать собирать невидимую ворсинку с дивана Гарри. — Может быть, пока оставим выпивку на потом? — он смотрит на свой стакан и размышляет. Молли и Артур на войне потеряли сына. И Гарри чувствует, что эта потеря навсегда изменила их, они выглядели как прежде и вели себя в основном так же. Молли по-прежнему была наседкой, слишком много готовила и командовала всеми своими детьми. Артур по-прежнему был мягким рядом со своей женой, но чрезмерно волновался из-за магглов. Они по-своему заботились о людях: Молли угощала и обнимала, а Артур делился тем, что делало его счастливым, надеясь подбодрить другого человека. Страх потерять другого человека, которого они любили, заставил их проявлять больше заботы, сразу после войны это стало удушающим для всех, но с годами они научились обуздывать это. Гарри может себе представить, по какой причине они здесь. И он знает, что сейчас он слишком трезв для их любви. Поэтому залпом осушает стакан, который держит в руке, и убирает его: — Ладно, извините, — говорит он, игнорируя сердитый взгляд, который, как он чувствует, посылает ему Гермиона. — Ты гребаный засранец, — говорит стоящая у двери Джинни. Он знает. На самом деле он этого не хотел. Он ненавидит это. Они выбрали ужасный день для визита, Гарри почти не спал прошлой ночью и проснулся от кошмара, ему пришлось бежать прямо в ванную, чтобы его вырвало, это был плохой день. Обычно ему было немного лучше. Но иногда он просыпался, зная, что день будет тяжелее обычного, вот как сейчас. И сегодняшний день был неудачным. Эти люди были его семьей. И он любил их, Гарри очень заботился о них. И после войны, когда они все горевали и страдали от боли, он был рядом, отложив в сторону свои собственные страдания, чтобы помочь им. Обнимал Рона, пока тот плакал из-за Фреда. Успокаивал панические атаки Гермионы больше раз, чем мог сосчитать. Провел несколько дней с Артуром, помогая ему чинить магловские предметы. Гарри был рядом, когда Молли задыхалась от еды и любви, в то время как остальные еще не были к этому готовы. Он сдерживал свое горе и боль до тех пор, пока не убедился, что всем им стало лучше. Джинни ночевала в его постели все те разы, когда не могла уснуть, ей снились кошмары о его смерти, смерти Фреда, о том, что она одержима. Он кормил ее, купал, держал на руках. Заботился, пока она выздоравливала, а потом отпустил ее. Наблюдал за тем, как она вернулась в Хогвартс, писал письма и встречался с ней в Хогсмиде. Позволил ей поплакать у него на плече и сказать, что она больше не может оставаться с ним, сдержал свои чувства, чтобы она не расстраивалась из-за расставания. Болел за ее квиддичную команду и ходил на ее игры. Теперь им всем было лучше, они были счастливы и исцелились. Но Гарри — нет. Он только что снял паузу со своей боли. И это было чересчур. Так что да, он знал, что сейчас ведет себя как последний придурок. Но он устал, и это был действительно плохой день. — Ладно, Джиневра, ты права, — говорит он, потянувшись за своим стаканом на кофейном столике, но тут же вспоминает, что убрал его. — Ты тоже собираешься что-нибудь сказать, Джордж? Обзовешь меня, скажешь, чтобы я бросил пить? — спрашивает Гарри, наблюдая за рыжим, прислонившимся к стене позади того места, где сидели Рон и Гермиона. — А я должен? — спрашивает он, его взгляд отрывается от пола и фокусируется прямо на Гарри. Он единственный, кому Гарри не помог. Не потому, что Гарри не пытался или не хотел этого делать. Он так старался. Но некоторые раны невозможно залечить, а Джордж не хотел залечивать свои. Он по-прежнему управлял магазином и приходил на большинство воскресных обедов. Но он больше не рассказывал анекдоты и не выкидывал очередные розыгрыши. С ним все было в порядке. Но смерть Фреда непоправимо сломила его. Он потерял часть себя. И Гарри, как и остальным Уизли, пришлось смириться с новой версией Джорджа. — Думаю, что нет, — отвечает Гарри, опираясь локтями о колени. — Итак… К чему этот импровизированный визит? Не то чтобы я этого не ценю, потому что я ценю, то есть, я уверен, что могу попросить Кричера приготовить что-нибудь, и мы сможем поужинать, я просто никого не ждал, — спросил он их, не глядя никому в глаза. Он немного испугался, что они действительно захотят остаться и продолжить разговор. Потому что у него был огромный список важных дел. Выпить, поплакать в комнате Сириуса, выпить еще, подумать о своей дерьмовой жизни, поплакать, а потом отключиться в постели. Действительно большой список важных дел. — Приятель, ты же знаешь, что мы любим тебя. Мы правда любим тебя, Гарри, ты же наша семья, — начал говорить Рон, — ты всегда будешь нашей семьей. И мы… дружище, мы чертовски беспокоимся о тебе, — восклицает он в особенной манере Рона Уизли. — Гарри, ты не в порядке. И мы пытались относиться к этому деликатно, — Гарри хмыкает, но Гермиона игнорирует его и продолжает: — Но тебе не становится лучше. Ты слишком много пьешь, и мы тебя почти не видим! — он поднимает взгляд от своих ботинок, чтобы посмотреть на нее и Рона, у обоих глаза покраснели от слез. Они сидят на самом краешке дивана, держа друг друга за руки с прямыми спинами. — Вы видели меня всего три дня назад, Миона. Я ужинал у вас и даже остался на десерт, и мы много разговаривали, мы с Роном играли в шахматы и все такое, — обвиняет он, запрокидывая голову, теперь его глаза устремлены в потолок. — Нет, Гарри, это было… — она громко вздыхает, — это было больше недели назад. Он закрывает глаза и пытается сосредоточиться, вспомнить. Она права? Но алкоголь делает свое дело, затуманивая мозг, и он не может мыслить здраво. — Не так уж и долго, — заканчивает он словами, все еще глядя в потолок. — Ты можешь сосредоточиться на нас, Гарри? Ради всего святого! Мы пытаемся серьезно поговорить, а ты даже не можешь посмотреть на нас. Можешь ли ты проявить к нам хоть каплю уважения? — выпаливает Джинни. — Джинни, пожалуйста, — увещевает Молли свою дочь, но в ее голосе нет язвительности. — Гарри, дорогой, мы просто хотим тебе помочь. Ты уже месяц не был у нас на ужине, и в любое время, когда мы тебя видим… Ты выглядишь неважно. Ты выглядишь грустным, сынок. И мы просто хотим помочь, увидеть, что с тобой все в порядке. Как ты того заслуживаешь, — она заканчивает говорить, ее голос дрожит. И Гарри все еще не может опустить взгляд, потому что знает, что она изо всех сил старается не заплакать, и, увидев плачущую Молли, он заплачет сам. Заслуживает ли он этого? Быть счастливым? Большую часть времени он так не думает. Мерлин, ему нужно выпить. Это слишком. Наконец он отрывает голову от подголовника, не сосредотачиваясь на их лицах, предпочитая вместо этого сосредоточиться на ковре: — Я в порядке, Молли. Я зайду в Нору на этой неделе, обещаю. — Ты обещаешь уже месяц, сын. И ты никогда не доводишь дело до конца, что очень на тебя не похоже, Гарри, — говорит Артур, впервые за все время пребывания. — Ох, — это все, что Гарри может сказать, делая глубокий вдох, пытаясь почувствовать, как наполняются его легкие. — Мы думаем, тебе следует бросить пить, Гарри, — говорит Гермиона, выплевывая слова. — Я… я не пью много, Миона. Просто бокал в конце дня, перед сном. Множество людей так делают. Не нужно никакого вмешательства по этому поводу, — ворчит он, его щеки пылают. Он смущен и сердит одновременно. — Приятель, с тех пор, как мы здесь, ты выпил два полных стакана огневиски, а мы здесь еще и двадцати минут не пробыли, — говорит в ответ Рон, нахмурив брови. — Да, потому что вы, ребята, просто заявились без предупреждения, как чертова стая волков, готовых напасть, конечно, мне нужно немного выпить. У меня был трудный день в Министерстве, — и, наконец, он поднимает взгляд, начиная защищаться, становясь еще злее. Алкоголь полностью подействовал на него, затуманив мозг. Оцепенелый. Сердитый. — Тебе всегда нужно выпить! Ты либо пьян, либо в депрессии настолько, что уже мне хочется выпить, — взрывается Джинни, указывая на него руками, лицо краснеет, сливаясь с рыжими волосами. — Джинни права, Гарри, с тобой не все в порядке. Ты заперт в этом забытом богом доме, работаешь круглые сутки, постоянно пьешь, даже до того, как ты перестал приходить на ужин в Нору или ко мне домой, ты всегда был тихим, рассеянным. Ты выглядишь так, словно не ел неделями или не принимал душ несколько дней. Когда ты в последний раз спал целую ночь? — Гермиона отпускает Рона, пока говорит, ее голос несколько раз дрожит, но всегда восстанавливается. Гарри некоторое время молчал, переваривая ее слова, глядя в карие глаза, наполненные непролитыми слезами. — Ну и что? Теперь у парня не может быть пары тяжелых недель? Избавь меня от драмы, Гермиона. Я справляюсь с этим, ладно, извини, мое горе длится немного дольше, чем твое. И это мой дом, дом Сириуса, я был бы признателен, если бы ты перестала жаловаться на это, когда в нем живешь не ты, — теперь его плечи были напряжены, спина прямая, он смотрит прямо на нее. — Сириусу даже не нравился этот дом, Гарри. Ты должен отпустить его. Он мертв уже много лет, Гарри, и я знаю, ты скучаешь по нему, но ты должен двигаться дальше, а пребывание здесь не позволит тебе этого сделать, — огрызнулась Гермиона, и хотя ее тело было в режиме защиты, лицо говорило совсем о другом. Пара слезинок скатилась вниз, хотя она и не обращала на них внимания. — О, я должен двигаться дальше? Отпустить его? — его голос повышается, и он встает с дивана: — Пошла ты, Гермиона! Он был моей единственной семьей. Он был единственным живым родным человеком, — выкрикнул он ей, его сердце учащенно билось, причиняя боль в груди. Легкие горели от желания кричать еще, вопить во все горло. — Мы тоже твоя семья! — закричала Джинни. Какого черта они это делали? Почему они продолжали ковырять рану? — Чувак, ну же, успокойся, она просто пытается помочь, — говорит Рон, вставая и придвигаясь ближе к Гарри. — О, теперь она хочет помочь? Как благородно. Кого она потеряла на войне, Рон? Кто она такая, чтобы говорить о моем горе? — Гарри бьет своего друга в грудь, отталкивая его назад. — Мне, блять, не нужно вмешательство, у меня все в порядке. Годрик, он не в порядке. Голова пульсировала, а легкие молили о большем количестве воздуха. Ему просто нужно было еще выпить, чтобы боль немного утихла, чтобы гнев утих. Он не мог этого сделать. Это уже слишком. — Не ори на нее, черт возьми. Ты впустую тратишь свою жизнь, и мы беспокоимся. Это не ты, Гарри, — Рон продолжал говорить, он пытался сохранять спокойствие, но Гарри знал характер Уизли. Ему просто нужно было надавить еще немного, и Рон взорвался бы, и, возможно, тогда они бы ушли. — Послушай, дружище, мы говорили об этом, хорошо? Миона нашла целителя, который специализируется на травмах, он будет осторожен. Ты мог бы переехать к нам, мы будем присматривать за тобой и следить, чтобы ты ел. Ты должен прекратить пить, мужик. Ты далеко зашел. Ему нужно было заставить их уйти. Прямо сейчас ему просто нужно было побыть одному. Он извинится позже, обязательно извинится. Он любил их и не хотел, чтобы вся эта боль разозлила его. Гарри ненавидел разочаровывать людей, на самом деле кого угодно, но особенно людей в этой комнате. Он не хотел слышать крики Молли, видеть слезы Гермионы или беспокойство Джинни, замаскированное под гнев. Мерлин, Гарри ненавидел это, ненавидел человека, которым становился, и он не хотел, чтобы окружающие видели это, были свидетелями его падения. Но он знал, что с ним все будет в порядке, ему просто нужно было время, чтобы переварить все и пройти через это. Не похоже, что он неделями сидел взаперти дома, он ходил на работу каждый день, навещал Тедди через день, ходил в пару маггловских баров на выходных. Он знал, что был немного сломлен, и в такие дни, как сегодня, знал, что ему было еще хуже, но он справится. Ему просто не нужно было, чтобы они портили систему. — Впустую трачу свою жизнь? Я лучший аврор в отделе, Рон. Я выполнил наш план, я сделал это, в отличие от тебя, ты-то сдался через месяц, — ему захотелось стошнить, слова обжигали его, как кислота. — Мне не нужен целитель, и я не ребенок, за которым надо присматривать. Я был рядом с тобой, я не давил ни на тебя, ни на кого-либо еще. Я не искал за твоей спиной психотерапевта, когда ты скорбел по Фреду. Или когда Джинни едва вставала с постели. Я не говорил тебе двигаться дальше, отпускать. Я просто был рядом! — теперь он кричал, слова царапали горло. Гермиона поднялась с дивана, а Джинни встала перед Роном, убирая руку Гарри с груди своего брата. Молли уже вовсю плакала, Артур держал ее в объятиях. Джордж не двинулся с места. Пусть это закончится. Пусть это закончится. — Тогда ты был рядом с нами. И сейчас мы здесь ради тебя! — закричал Рон из-за спины Джинни. — Тогда, блять, уходите! — закричал Гарри в ответ. Его магия была подобна огню в венах, сжигая его, путешествуя по телу и выплескиваясь наружу, заставляя волосы на теле вставать дыбом, статические помехи в комнате отяжелели от этой энергии, окна задрожали, а диваны и стулья придвинулись ближе к стене, подальше от него. — Иди и живи своей гребаной счастливой жизнью, Рон. Женись, заведи кучу рыжих детишек и забудь о моем существовании, если я такая проблема в твоей идеальной в остальном жизни. Я учусь жить со своей болью, я не впадаю в депрессию, лежа в постели каждый день, и никогда не хожу на работу пьяным. Мне и так хорошо, может, и не так, как ты хочешь, но я в порядке. Если вы все так легко отошли от войны, от потерь. Если вы смогли просто отпустить. Тогда уходите. Потому что я, блять, не могу. Я, наверное, никогда не смогу… Они всегда будут мертвы, и это всегда будет моя вина. Моя! Так что просто идите к черту. Уходите. Убирайтесь нахер. Они все замолкают после того, как он заканчивает кричать, грудь быстро поднимается и опускается, рот быстро хватает воздух. Зеленые глаза блестят от слез. Гарри переводит взгляд с одного лица на другое в своей гостиной. Гнев, разочарование, печаль. — То, что мы не пытаемся напиться и выплеснуть свои проблемы наружу, не значит, что мы двигаемся дальше, — тихо говорит Рон, не сердясь, как ожидал Гарри, не крича в ответ и не ударяя его кулаком. — И мне больно слышать это от тебя. Я не буду давить. Я не смогу тебе помочь, если ты не хочешь, чтобы тебе помогали. Пойдем, Миона, — он поворачивается, таща плачущую Гермиону к камину. — Дерьмово с твоей стороны бросать нам в лицо ту помощь, которую ты нам оказал, Гарри, — Джинни подходит к нему, поднимает руку, чтобы коснуться его лица, и он судорожно втягивает воздух, но в конце концов она решает отступить. — Это не твоя вина, она никогда не была твоей. Я хотела бы, чтобы ты мог видеть себя таким, каким видим тебя мы. Напиши мне, когда решишь действительно помочь себе, — и затем она уходит. Он оборачивается, чтобы увидеть уходящего Артура, но не Молли, она подходит к нему, совсем как Джинни. — Я уже потеряла сына, Гарри. Я не позволю войне забрать еще одного человека. Я отказываюсь смотреть, как ты уничтожаешь себя. Я не могу и не буду. Тебе больно. И ты не можешь сделать это в одиночку, ты ничего не можешь с собой поделать. Так давай же. И если не мы, то кто-нибудь другой. Я знаю, ты думаешь, что у тебя все хорошо, но только потому, что все твои дни не так плохи, как сегодня, не значит, что ты в порядке. Просто потому, что ты не пьешь на работе и не приходишь туда пьяным, не значит, что ты не пьешь слишком много. Позволь нам помочь, — Молли берет его лицо обеими ладонями, немного наклоняя его, и целует его в лоб, ее слезы капают ему на лицо. Ее духи остаются в воздухе даже после того, как она уходит. Гарри оборачивается туда, где стоит Джордж, все еще прислонившись к двери. — Это не прекратится, — говорит оставшийся Уизли. — Что не прекратится? — спрашивает Гарри, но в глубине души он знает. — Боль, обида, зияющее чувство, что какой-то части тебя не хватает. Темнота, затягивающая тебя внутрь. Это не прекратится. Это отнимет всё. Пока ничего не останется, — говорит Джордж и впервые с тех пор, как он пришел, смотрит на Гарри, по-настоящему смотрит. Их взгляды встретились. И Гарри видит. Всю боль, которую он испытывает, отражается в глазах — глазах, так похожих на глаза Фреда. И он не может себе этого представить: Джордж смотрит на себя в зеркало и видит потерянного близнеца. Какая это, должно быть, невыносимая мука — ходить, держа в руках недостающую часть себя. Быть им. — Я не могу. Мне нужно, чтобы это прекратилось. Как… как ты это делаешь? — спрашивает Гарри, садясь на пол, спиной к стене, обнимая ноги и кладя голову на колени. — Я не знаю. Но я могу сделать всё лучше. У меня есть план, я сделаю все лучше, как и должно было быть всегда. Я работал над этим много лет, мне просто нужны еще две вещи. И я заставлю это прекратиться. Я могу остановить это, Гарри, — Гарри поднимает на него взгляд, снова смотрит в его глаза, в которых читаются отчаяние и надежда. — Джордж, о чем ты говоришь? — спрашивает он, волнуясь, протирая глаза под очками, пытаясь заставить свою голову сосредоточиться. — Я создал ритуал, который сделает все лучше. Он все исправит. Облегчит боль. — Джордж… — пытается он. — Мне просто нужна твоя помощь. Я… мне нужно это, Гарри. Я не могу так жить, как будто от меня оторвали часть, и это разлагает меня изнутри. Я могу помочь тебе, Гарри. И тебя тоже сделаю целым, — продолжил разглагольствовать Джордж, почти маниакально. И Гарри хотел того, что он обещал. Потому что тоже чувствовал, что какой-то части его самого не хватает. Он всегда чувствовал себя так, и с каждым, кто умирал, уходила другая часть, и мало-помалу он становился менее цельным. Он так сильно хотел того, что предлагал Джордж, что мозг уже умолял об этом. Но даже пьяный, он знал, что это невозможно. — Ты несешь чушь, — сказал он, пытаясь сосредоточиться настолько, чтобы без помощи палочки налить себе стакан. И через пару секунд стакан оказался у него в руке, поэтому он посмотрел на кофейный столик и левитировал бутылку с огневиски к себе, наполняя стакан до краев. — Нет, Гарри, я изучаю это уже много лет. Ты просто нужен мне. Посмотри только, ты пьян в стельку и все еще можешь творить беспалочковую и невербальную магию. Я не могу провести ритуал сам, для этого требуется слишком много магии. И она у тебя есть. — Джордж опустился перед ним на колени, уставившись на него широко раскрытыми глазами. — И твоя мантия. Мне нужны две эти вещи. И тогда все станет лучше. Все это. Пожалуйста, Гарри, — умолял он. Но ничто в жизни Гарри никогда не было простым, и редко получалось так, как он хотел, а это? Это кажется слишком большим, слишком волшебным. Слишком безумным. Он хотел этого, Мерлин, правда. Но что вообще предлагал Джордж? Ритуал, призванный сделать все лучше. Что это вообще значило? — Ты не можешь вернуть Фреда. Даже магия не может этого сделать, Джордж. Даже самая темная. Так не работает, — Гарри пытался урезонить его, но Годрик, его мозг был настолько затуманен, что он едва мог разобрать смысл слов. — Но дело не в этом. Я не собираюсь вмешиваться, я не собираюсь возвращать его обратно. Это совсем другое. И дело не только в нем. А во всем. Пожалуйста, Гарри, — Джордж плакал, и Гарри попытался вспомнить, видел ли он, чтобы Уизли плакал с тех пор, как закончилась война. Но он не мог. — Нет, Джордж. Ты обещаешь что-то, чего не можешь сдержать. Просто уходи, пожалуйста, уходи, — Гарри поднялся с пола и вышел из комнаты, оставив его позади. У него был список дел. Первым делом нужно было ещё выпить, а затем отправиться в комнату Сириуса.

***

— Эй, приятель, — говорит Гарри, поднимая Тедди с пола и сажая мальчика себе на бедро, а тот немедленно тянется за очками Гарри, поднимая их за линзы, — ты выглядишь больше, чем на прошлой неделе, как ты так быстро растешь? — Я большой мальчик, Хаз. Больше тебя, — он хихикает, уже меняя прическу, чтобы она соответствовала цвету волос Гарри, и делая глаза ярко-зелеными. Раньше это нервировало Гарри, из-за того, что он видел себя в миниатюре, ему слишком хотелось украсть Тедди у Ремуса, он не мог толком объяснить это чувство. Но после того, как Тедди так долго занимался этим, Гарри привык. Теперь ему было легче, он меньше осознавал, что Тедди — сын Ремуса, и ему было легче не вспоминать о том, что маленький Люпин был таким же сиротой, как и Гарри. — Ты определенно больше. И побольше бабушки, держу пари. Скоро ты не поместишься в доме, — говорит он, заходя на кухню в поисках Андромеды. Как только он прошел через камин, Тедди уже был рядом с ним, но Блэк нигде не было видно, а именно она позвала его сегодня. — Это глупо, Хаз. Я не могу быть таким большим, — он хихикает, ерзая на коленях у Гарри. — Хаз? — тихо спрашивает он секунду спустя. — Да, Тед? — он смотрит сверху вниз на трехлетнего малыша, отмечая его слегка встревоженные глаза. — Бабушка снова грустит, она даже плакала сегодня, — шепчет он, пряча лицо на шее Гарри. Гарри закрывает глаза и пытается придумать, как утешить своего крестника, но понятия не имеет, как это сделать, не солгав, а он отказывается лгать Тедди. Гарри не лжет. Ремус доверял ему и выбрал его, пусть даже в основном потому, что Гарри был единственным, кто остался, но все же он хотел все исправить, убедиться, что Тедди пришлось легче, чем ему. Андромеда была замечательной бабушкой, но ей нужна была помощь, она оплакивала свою дочь и мужа, и часто Гарри слышал от Тедди о том, что Бабуля грустит или плачет. И он не хотел, чтобы тот тоже видел Гарри таким, поэтому всегда прилагал дополнительные усилия, чтобы быть в наилучшей форме для Тедди. Виделся с ним только в хорошие дни и всегда без алкоголя. Гарри сделал бы все для Тедди. — Знаешь, мы должны пойти куда-нибудь и купить ей подарок. Что-нибудь, что могло бы ее подбодрить. Что думаешь? Мы могли бы купить ей цветов? И мороженого по дороге? — мальчик запищал в руках Гарри и стал извиваться, пытаясь спуститься на землю. — Ладно, пойду надену свои туфли. Подожди, Хаз, не уходи без меня, — говорит он, выбегая из комнаты. — Я не уйду, — кричит Гарри в ответ и открывает дверь во внутренний дворик. Он находит Андромеду в саду, та сидит на скамейке и наблюдает за цветами. Лицо совершенно бесстрастное, идеальная осанка, ноги элегантно скрещены, руки сложены на коленях. Идеальный образ чистокровной женщины. Но Гарри знал лучше. Она была очень похожа на него, все еще не двигалась дальше, все еще тонула в горе. — Энди, — говорит он тихо, чтобы не напугать ее, — я заберу Тедди погулять. Тебе нужно, чтобы я позвал Цисси? — предлагает он. Нарцисса и Андромеда помирились сразу после войны, во многом поддерживая друг друга, и Нарцисса была единственным человеком, который мог вернуть Энди. Он не знал, как ей это удавалось, но это работало, и это то, что ему было нужно. То, что было нужно Тедди. Энди слегка кивает, но в остальном не двигается. Так всегда бывает, когда она впадает в одно из своих настроений — молчание и минимальные кивки, поэтому ей всегда удавалось отправить Гарри сову с просьбой прийти за Тедди. Дольше всего ее плохое настроение длилось неделю, а это было почти год назад. Гарри переехал к ним на ту неделю, чтобы не слишком нарушать распорядок дня Тедди. Поэтому он возвращается в гостиную и звонит в поместье Малфоев, сунув голову в камин. — Гарри, — он слышит слова Нарциссы, видит ее каменное лицо, позеленевшее от пламени. — Нарцисса, ты нужна Энди, если ты можешь прийти, — говорит он, наблюдая, как немного волнуется выражение ее лица. — Конечно, я приду через минуту, — и с этими словами она уходит, отменяя звонок. — Гар, я готов, — он оглядывается и видит, что Тедди действительно готов, держа в руках змею, которую Гарри никогда раньше не видел, но не успевает он спросить об этом, как появляется Нарцисса. — Тетя Цисса, ты здесь для того, чтобы сделать бабушку счастливой? — спрашивает Тед, как только она входит, она идеально стоит, на ее одежде ни пятнышка сажи. — Это так, Эдвард, — она одаривает его легкой улыбкой, не без теплоты, и поворачивается к Гарри: — Где она, Гарри? Он указывает в сторону кухни: — В саду. Она медленно кивает и уходит в ту сторону, оставляя его наедине с Тедди. Она не из тех, кто говорит слишком много, сразу переходит к делу. — Маленький Люпин? — спрашивает он. — Да, Большой Поттер? — Где ты раздобыл этого плюшевого змея? Тедди смотрит на него снизу вверх, ухмыляясь. — Кузен Драко. — Чертов Малфой, — выплевывает Гарри. Тедди смеется.

***

Приведя Тедди домой с новым плюшевым львом, Гарри наконец возвращается на площадь Гриммо, его голова раскалывается, ужасная мигрень вторгается в и без того достаточно тяжелую жизнь. Все, чего он хочет, — это лечь в постель, но разум лихорадочно работает, воспоминания о Сириусе и Ремусе преследуют весь день. Вид его крестного отца, падающего в арку, руки Лунатика, удерживающие его, собственные крики. Боль, которую он испытал в тот день. Он трясет головой, как будто это может прогнать кошмары. — Гарри, — он слышит, как кто-то его зовёт. Он быстро поворачивается с палочкой в руке, указывая в направлении голоса. Готовый сразиться, обезоружить. Мысленно возвращается на войну, в свободное пространство солдата, готового к битве. Сердце учащенно бьется, голова на секунду проясняется. — Это всего лишь я, сынок, — спокойно говорит Артур. Гарри все еще медлит пару секунд и опускает палочку. С момента Вмешательства прошла неделя, и с тех пор он ни с кем из Уизли не разговаривал. Не то чтобы ему особенно этого хотелось. — Почему ты здесь, Артур? — спрашивает он, заходя в комнату, направляясь прямо к бару, наполняя свой бокал, намеренно игнорируя взгляд Артура. — Сегодня воскресенье. Ты обещал, что придешь, Молли ждет тебя, я пришел убедиться, что ты не забыл. Мы ждем тебя, Гарри. Даже нам приходится приходить, чтобы вытащить тебя. Ты сегодня ужинаешь с нами, — говорит он так твердо, как Гарри никогда от него не слышал. Он забыл, но, если быть честным, даже если бы вспомнил, он бы не пошел. — Ради Мерлина, Артур. После прошлой недели ты действительно хочешь, чтобы я пришел? Правда? Ты думаешь, это хорошая идея? — спрашивает он, опустошая бокал и быстро наполняя его снова, уже чувствуя, как приятное жжение в голове становится тише. — Да. Ты — наша семья. И тебе лучше быть там, Гарри Поттер. Моя жена плачет уже несколько недель, мой сын волнуется больше, чем я когда-либо видел, и мы пережили войну. Если ты не будешь там через четыре часа, ровно в семь, мы придем и притащим тебя за уши, — и с этими словами он поворачивается и уходит. Оставив Гарри ругаться в пустой гостиной: — Блять. Он оставляет стакан на столе, берет бутылку и идет вверх по лестнице, но вместо того, чтобы пойти в свою комнату, отдохнуть и подготовиться к ужину, он идет в комнату Сириуса. С гриффиндорским декором и плакатами с полуобнаженными женщинами. Здесь все еще почему-то пахло им, везде разбросана одежда, а книги и пустые бутылки валяются на полу. Но Гарри знает, что ему нужно: маленькая коробочка под кроватью, та, что наполнена фотографиями. Он садится на пол, отхлебывает из бутылки, потом еще раз, чтобы убрать в комнате после того, как закончит, и открывает маленькую черную коробочку. Тянется к первой фотографии, своей самой любимой. На снимке, сделанном незадолго до его рождения, его мама, Лили, уже была беременна, сидела на диване, папа стоит прямо за ней, положив руку ей на шею, а другой обвив плечи Сириуса. Ремус сидит на полу, прямо перед Лили, положив голову ей на колени. Все они улыбались и смеялись. Гарри наблюдает за ними, группа друзей громко смеется. И он плачет. Как и каждую ночь. Затем он видит фотографию своего первого Рождества, на ней не хватает только Ремуса, но Гарри там, висит на Сириусе, держа черную собаку так, словно от этого зависит его жизнь, Лили волнуется, что он упадет, и обе ее руки подняты, на всякий случай. А отец лежит на полу и смотрит на них так, словно они — это всё. Гарри пьет и плачет так сильно, что едва может дышать. Потому что несправедливо, что у него был всего год такого счастья, несправедливо, что они умерли такими молодыми, что Бродяга провел 12 лет в Азкабане за то, чего не совершал, только для того, чтобы умереть пару лет спустя. Что Ремус остался один, умерев до того, как вырастил Тедди. Это нечестно. Но жизнь не была справедлива. Никогда. По крайней мере, не для Гарри. Поэтому он делает глубокий вдох, втягивая в себя весь кислород, на который способен, и кладет фотографии обратно в коробку, закрывает ее и снова убирает под кровать, приберегая на другой день. А потом встает и еще раз оглядывает комнату, прежде чем уйти. Гарри принимает отрезвляющее зелье, затем долгий горячий душ, на насадке для душа есть удобное заклинание, увеличивающее давление, наслаждается снимающими напряжение струями на плечах, он слишком долго остается под водой, в основном наслаждаясь хорошим душем, и может признаться себе, что избегал этого уже несколько дней. По какой-то причине в плохие дни само купание требовало столько усилий, что иногда это было непосильно для Гарри. И в хорошие дни это было долгожданным облегчением. А сегодня он хотел выглядеть презентабельно. Не как тот сломленный мальчик, которым они все его считали. Гарри обернул полотенце вокруг бедер и вышел из кабинки, с него капала вода, пока направлялся к раковине. Он смотрит на себя в зеркало, почесывая щетину, на самом деле это еще не борода, но она уже появляется. Это заставляет его казаться старше, не таким, каким он себя чувствовал, когда ему еще даже не исполнилось 22. Поэтому он предпочитает не бриться. В комнате он сбрасывает полотенце и внимательно разглядывает свое тело в зеркале в полный рост, замечая, каким худым он выглядит, вплоть до того, что потерял часть мышц, которые он с таким трудом набирал, будучи аврором. Он выглядит немного больным. Сломанным. Внутри и снаружи. И на минуту он понимает, почему они сочли таким необходимым прийти без предупреждения и попытаться вмешаться. Он плохо выглядел, может быть, немного хуже, чем думал сам. Но сейчас он ничего не мог с этим поделать, поэтому повернулся и оделся: уютный синий джемпер и кроссовки. — Темпус, — колдует он, сбегая трусцой вниз по лестнице. 18:47 Он может это сделать. Всего лишь один вечер, пара часов. Месяц назад он приходил каждое воскресенье, даже после того, как они с Джинни расстались. Они — семья. Он может это сделать. О, Годрик, он не может этого сделать. Его руки дрожат, он вытирает их о бедра, смотрит на новую неоткрытую бутылку огневиски и дрожащими руками берется за нее. Просто шот. Чтобы не ходить вот так совершенно трезвым. — Гарри. Не надо, — он опускает руку и поднимает глаза. Он даже не слышал, как вошел Рон. — Я… я трезв. Я просто… — но в конце концов Гарри ничего не говорит, щеки у него кроваво-красные. — Все в порядке. По крайней мере, ты принял душ, я пытался убедить Миону сесть рядом с тобой, ты же знаешь, я не люблю, когда что-то портит мне аппетит, — ухмыляясь, говорит рыжий. И Гарри ценит, что он пытается сделать так, чтобы все казалось нормальным. — Придурок, — и он даже слегка улыбается, быстро глядя в пол. — Ладно, пойдем, пока мама тоже не пришла. Пришлось убедить ее остаться. Эта женщина представляет угрозу, — говорит Рон, доставая щепотку летучего порошка из камина. — Нора. А потом наступает очередь Гарри. — Нора.

***

Они все пытались. Он мог бы сказать, что так оно и было. Пытались притвориться, что прошлой недели не было, пытались игнорировать то, как иногда дрожали руки Гарри, пытались быть тише, потому что они заметили, что громкие звуки беспокоят его, пытались не обращать внимания на тот факт, что он едва притронулся к еде. Они правда пытались. И Гарри не мог любить их за это ещё больше. Но все равно было так тяжело. Внутри него бурлило так много чувств, которые он ненавидел, чувств, которые он отказывался признавать, все они так много сделали для него, что испытывать что-либо из этого казалось неблагодарным. А Гарри не был неблагодарным, он не был злым. — Они все сплетничают об этом, но, честно говоря, он делает действительно хорошую работу, и кажется довольно искренним. Я изучила это, просто чтобы убедиться, знаете, и я думаю, что он пытается измениться, — сказала Гермиона. Теперь все были в гостиной, пили сок и сливочное пиво вместо вина, и хотя они говорили, что это не из-за Гарри, он знал, что из-за него. — Кто пытается измениться? — спросил Гарри, пропустив первую часть разговора, погрузившись в собственные мысли. Гермиона уставилась на него, нахмурив брови: — Малфой. Его благотворительность, — когда она видит замешательство на лице Гарри, она продолжает: — Он открыл что-то вроде приюта, используя поместье Малфоев. В основном оно для сирот войны, но уже расширяется, принимает магглорожденных сирот из магловских приютов. Он предоставляет репетиторов, заставляет всех детей посещать уроки маггловской и магической культуры, с детьми круглосуточно работает целитель разума. — Ох, — говорит он, кивая. — Это мило… с его стороны, — выдавливает он. Было странно снова получать весточку от Малфоя, второй раз за один и тот же день, после нескольких месяцев, когда от него ничего не было известно. Сначала от Тедди, который, очевидно, любит кузена Драко, а теперь это. Гарри на самом деле не знал, что и думать, он был рад, что мерзавец взрослеет, что у него появляется второй шанс, и он использует его для чего-то хорошего. Но в то же время он… ревнует? Не то чтобы. Завидует? Завидует. Тому, каким хорошим он стал, в то время как Гарри был… Гарри. — Я пойду подышу свежим воздухом и мигом вернусь, — говорит он и, заметив обеспокоенные взгляды, добавляет: — Мне просто нужна минутка, я пытаюсь, я трезв, и я… я правда пытаюсь, но это трудно. Я скоро вернусь, мне просто нужно подышать свежим воздухом, — он разворачивается и уходит в сад. Он садится на траву, смотрит на луну и делает глубокие вдохи. — Они говорят о тебе, — говорит Джордж, садясь рядом с ним. — Могу себе представить, — отвечает Гарри, все еще глядя в небо. — Мама пытается убедить Рона, чтобы тот убедил тебя переехать к нам, — говорит он с легкой веселостью в голосе, удивляя Гарри. — О, черт. Я не перееду. Возможно, мне снова придется обезопасить Гриммо Фиделиусом. — шутит Гарри, представляя, как живет в старой комнате Рона, просыпается от того, что Молли зовет его завтракать. Он вздрагивает. — Или ты мог бы надеть свою мантию и провести ритуал. Тогда не нужен ни Фиделиус, ни переезд, — говорит Джордж, снова становясь серьезным. Гарри стонет, уронив голову на колени: — Джордж, я же уже сказал «нет». Это безумная идея, я даже не знаю, что ты пытаешься сделать. — Да ладно тебе, Гарри. Ты меня знаешь. Я бы никогда не сделал чего-то, что причинило бы боль другим людям. Моей семье. Я не играю с темной магией и не пытаюсь воскресить Фреда. Это другой вид ритуала, он просто должен сделать все лучше, — пытается он убедить Гарри. — Ты продолжаешь повторять это: «сделать все лучше», что это вообще значит, Джордж? — подталкивает Гарри, поворачивая голову, чтобы посмотреть на него. — Предполагается, что он изменит ситуацию к лучшему, изменит саму ситуацию. Перепишет её. Я даже не делаю это специально для себя. Это просто общее заклинание, чтобы сделать все немного лучше. Разве ты не хочешь, чтобы это прекратилось, Гарри? Боль, обида. Ночные кошмары и приступы паники, чувства ненависти и гнева. Необходимость заставить себя почувствовать оцепенение? Это прекратится. Пожалуйста. Разве ты не хочешь, чтобы это прекратилось, Гарри? Разве ты не хочешь, чтобы это прекратилось, Гарри? Разве ты не хочешь, чтобы это прекратилось, Гарри? Через пять минут, когда Гарри ничего не говорит, Джордж встает, чтобы вернуться в дом. — Мне нужна уверенность в том, что это не темная магия, ни в коем случае не зло. Что это не эгоистично и что в твоих намерениях нет злого умысла, — внезапно говорит Гарри, заставляя собеседника остановиться. — Да, конечно, — он снова садится и призывает пергаменты со всеми заметками и шагами для ритуала, передавая их Гарри. Сначала он перечитал их, в основном просто в поисках каких-либо темных или аморальных рун, любых заклинаний, написанных на страницах, которые могли бы содержать враждебность или жажду мести. Он все еще толком не понимал, что должен был делать ритуал, вся эта арифмантика проносилась у него над головой. Он распознал только пару рун, например, одну, которая, как он знает, переводится как «изменение» или «модификация», и другую, которая переводится как «исправление». Затем он применил к ним пару стандартных заклинаний обнаружения авроров. И все было чисто. Никаких признаков какой-либо темной магии или намерений. В основном руны упоминали изменение, трансформацию, созидание или воссоздание. — Хорошо, как мы это сделаем? — спрашивает он, возвращая пергаменты. — Нам нужна полная луна, твоя мантия-невидимка и твои магические способности. Я проведу ритуал. И тогда жизнь должна просто наладиться, ещё нам нужно провести его через две недели, в ночь на первое февраля. Если нет, то нам придется подождать до конца марта, — Гарри просто кивнул, все еще свыкаясь с мыслью, что он действительно согласился на это. Но он так, так устал. Он истощен. И он хотел быть лучше — ради Тедди, ради Рона и Гермионы. Ради Молли и Артура. Ради себя. — Мы можем сделать это за две недели. — Ладно. — Вы двое закончили сосаться? Мама испекла пирог с патокой, а ты обещал не встречаться больше ни с кем из моей семьи, Гарри. Двое — уже перебор, — кричит Рон от двери. — Эй! Я был очень вежливым и с Джин, и с Чарли, — жалуется он, смеясь Рону в лицо.

***

Была полночь, а Гарри лежал в постели и плакал. Без причины. Из-за всего. Он больше ничего не знал, слишком погруженный в свои мысли, в свои эмоции. Притворялся перед самим собой, что с ним все в порядке, что его сердце не болит из-за вещей, которые он не в силах изменить. Умолял свой мозг перестать винить себя во всех этих вещах, отпустить его, позволить уйти. Но ничего не произошло. В доме по-прежнему было тихо и одиноко. Очень похоже на него. Гарри не хотел быть один, но он привык быть одиноким в своей боли, с тех пор как был всего лишь ребенком, он знал, как успокоиться, как регулировать эмоции, он должен был научиться этому с ранних лет, но сейчас, в 21 год, это было слишком, он был переполнен, и больше не мог за этим угнаться. Гарри хотел позвать Рона, чтобы друг утешил его, но ещё он не хотел зависеть от кого-то. Поэтому он ничего не предпринял. Просто плакал в одиночестве в своей постели. И в какой-то момент он заснул, только чтобы проснуться от звуков собственных криков, кожа была покрыта потом, сердце все еще билось так быстро, что почти причиняло боль, от адреналина в голове помутилось из-за кошмара, который он даже не мог вспомнить. — Темпус, — хрипит он, съеживаясь от того, как звучит его голос, хриплый от собственных криков. 03:23 Почти три полных часа сна. Такое ощущение, что это один из самых плохих дней. На прошлой неделе у него было много хороших моментов, он повеселился с Тедди и вкусно поужинал в Норе, в прошлую пятницу его трахнул действительно симпатичный маггл, так что он просто ждал, что плохой день будет по-настоящему плохим, хотя ему хотелось, чтобы это было не сегодня, не с Джорджем и сегодняшним ритуалом. Гарри начинает свой день рано, предвкушая ночную встречу с Джорджем. Он идет в ванную, намереваясь принять душ, но просто не может этого сделать, в тот момент усилие было слишком велико, поэтому он просто почистил зубы — акт гигиены, на который у него хватило сил. Гарри не хотел будить Кричера, чтобы просить приготовить ему завтрак, особенно учитывая тот факт, что ему редко удавалось съесть много, поэтому он делает тосты и пьет чай. Даже съедает яблоко, довольный тем, что чувствует себя достаточно хорошо, чтобы съесть еще. Остаток дня Гарри ходит по комнатам или дому, ничего толком не делая, он пытается начать читать книгу в библиотеке, но, прочитав одно и то же предложение шесть раз и по-прежнему не зайдя дальше, пробует позаниматься в саду, что немного помогает. Затем Гарри ложится вздремнуть, а проснувшись, заказывает итальянское блюдо в близлежащем заведении и поглощает его до конца дня. Некоторое время он смотрит телевизор, на самом деле не сосредотачиваясь на фильме, но наслаждаясь шумом. К тому времени, как наступает ночь, он решает доесть приготовленную ранее еду на вынос. В девять он слышит шум камина и встает, хлопает ладонью по столу, заставляя тарелку и чашку переместиться в раковину для чистки, только после этого направляется к камину, где видит Джорджа, держащего большую сумку, и пачку пергаментов, которые чуть ли не выпадают из его рук. Его руки немного дрожат, а глаза широко открыты. Он выглядит нервным. — Привет, Гарри. Ладно, мы… — Джордж останавливается на секунду, чтобы сделать глубокий вдох, — нам нужно начать поскорее, нам нужно закончить ритуал, когда сменятся дни, мы начнем первого февраля и закончим второго. Мантия с собой? — говоря, он заходит дальше в дом, стараясь, чтобы все предметы, которые он держит в руках, не упали, его голос немного выше, чем обычно, слова произносятся быстрее. — Да, уже снаружи. Джордж, остановись на секунду, — просит Гарри, дотрагиваясь до плеча рыжеволосого, заставляя его остановиться. Джордж оборачивается, глядя Гарри в глаза. — Ты уверен? Уверен, что это не какой-нибудь дурацкий способ вернуть Фреда? Справиться с горем, но не справляясь с ним? — спрашивает он, чувствуя, как его собственные нервы дают знать о своем присутствии. — Мерлин, Гарри, кто ты такой, чтобы говорить о том, что нельзя справиться с горем? — обвиняет он, выплевывая слова. — Это не только для меня, но и для тебя, — он на секунду отводит взгляд, — для мамы и папы, для Рона и всех моих братьев, для Энди и Тедди. Это способ помочь. Поэтому Гарри кивает и выходит на улицу. В течение часа они все готовят на заднем дворе, прямо там, где можно видеть луну в небе, они выжигают огнем круг на траве, а внутри него Джордж рисует руны жидкостью, которую Гарри не узнает, некоторые из них Гарри запомнил по пергаменту, те, что означают изменение и исправление, и даже одну, означающую судьбу, некоторые из них он видел раньше, но не может перевести. Затем Джордж поджигает руны, сжигая траву под ними, шепчет пару заклинаний, которых Гарри не знает, хотя знает, что эти заклинания старые, основанные на диалекте. Джордж продолжает повторять слова до тех пор, пока руны не перестают гореть, а огонь и дым не исчезают, оставляя изображение выжженных на земле рун. — Тебе нужно немедленно залезть под мантию, Гарри. О, и надень это. Когда все будет готово, прикоснись палочкой к подвеске на браслете, — он надевает Гарри на запястье серебряный браслет с подвеской, очень похожей на восковую печать: — Тебе нужно сосредоточить свою магию в круге, он сам попросит об этом. Ты будешь знать, когда остановиться, — Джордж накидывает ткань на Гарри и возвращается на свою половину круга. Гарри так и делает. Он направляет свою магию в круг, в руны. Чувствует шипение внутри, почти как когда затекают ноги, и он пытается пошевелить ими, но в десятикратном размере и во всем теле. Это больно в том смысле, что отличается от того, когда тебя вскрывают, больше похоже на то, что тебя подавляют. Он падает на колени, касаясь руками земли, подталкивая магию все больше и больше, земля просит большего. И тогда он чувствует боль, мучительную, отупляющую боль. Пока всё не темнеет.