Клетка под номером

      Совесть не дала мне спокойно провалиться в забытье — я всю ночь тревожно бродил по каким-то темным коридорам и кого-то искал. Вокруг чернела пустота, совершенно тихая и безразличная, в общем-то, почти такая же, как в реальности. Проснувшись, я принял душ, поспешно оделся, вышел в коридор, и только привычно похлопав по плечу впереди стоящего и не получив никакого ответа, разом вспомнил все события вчерашнего дня. Пятый не счел нужным как-либо отреагировать на меня и в целом сделал вид, будто мы не знакомы, что, конечно, подбросило дров в костер моей вины перед ним.       Мне очень хотелось как-то извиниться, но я не имел ни малейшего представления о том, как к нему теперь подступиться. Он все-таки оставался посторонним человеком.       Смена в повторяющихся по кругу мыслях о Десятом тянулась мучительно долго — почти весь день прошел за удобрением растений и прополкой сорняков. Вечером после смены я решил обойти ближайшие отсеки, в надежде найти комнату Пятого и узнать что-нибудь там. Прошел из начала в конец шесть ближайших коридоров по двадцать комнат — дальше отходить боялся, так как с каждым поворотом шанс не найти дорогу назад увеличивался в геометрической прогрессии. Мне не повезло — в других отсеках в отличие от нашего комнаты часто шли не по порядку, некоторые номера и вовсе оказались пропущены. Комнаты «4» и «6», на которые я возлагал такие надежды вообще находились в концах двух разных коридоров, пятой не обнаружилось в принципе. Перебором отыскав три комнаты без номеров, я рассудил, что в бывшей комнате Пятого скорее всего никого не будет, поэтому не придумал ничего лучше, чем настойчиво постучать в каждую из них. В одной из комнат мне открыли почти сразу, после чего житель комнаты, схватив меня за запястье, написал несколько нелицеприятных вещей мне на руке и захлопнул дверь прямо перед моим носом. Видимо, я ему как-то помешал. В двух других, похоже, никого не было, что мне и требовалось. Тогда я переключился на соседние с пустующими комнаты, в надежде получить какую-то информацию от соседей. Но и тут не повезло — мне отвечали либо что они не знают, кто живет в соседней комнате, либо что они не следят за соседями и вообще не обязаны отвечать на такие вопросы. Это хоть и казалось подозрительным, все еще оставалось бесполезным для поисков.       Не солоно хлебавши я вернулся к себе, упал на кровать и провалился в какую-то полубредовую дрему. Мне было плохо без Десятого — я привык проводить вечера рядом с ним. Должно быть, я уже давным-давно привязался к нему, поэтому сейчас ощущал себя так, словно у меня вдруг отняли одну из рук. Наверное, стоило чем-то занять себя, но я мог сосредоточиться только на том, чтобы перебирать в голове варианты событий того злосчастного дня: куда пропал Десятый, зачем его забрали, и все ли с ним в порядке. Чертовски обидно, что вся необходимая информация вполне могла быть перед глазами, но я тыкался вслепую в прямом смысле этого слова. Собственное тело впервые за несколько лет настолько отчетливо ощущалось как тюрьма.       На следующий день я снова машинально «поздоровался» с Пятым и снова не получил никакого ответа. Кажется, стоило уже признать, что любое потенциально возможное общение с ним я запорол на корню. Печально, но неудивительно. Мне всегда с большим трудом удавалось сходиться с людьми, даже когда я старался понравиться, а тут я буквально зашел с козырей: шантаж в день знакомства — это слишком даже для меня.       Смена текла ужасно монотонно, вдобавок к концу я вспомнил, что сегодня день генеральной уборки в теплице, а значит, перед уходом придется в темпе мыть полы. По локоть натянув резиновые перчатки, я разводил дезинфицирующий раствор, как вдруг меня осенило: Пятый ведь работал в медицинском блоке. Травмпункт находился в том же блоке. Какое-то время я сидел, задумчиво крутя бутыль с очистителем в руках, а потом решился, чуть приспустил перчатку и плеснул немного жидкости на предплечье.       Сначала вообще ничего не произошло и я пару минут сидел как дурак в ожидании непонятно чего. Потом кожу начало щипать, а потом очень резко начало жечь, да так сильно, что я мигом пожалел о своей идиотской идее. Стиснув зубы от боли, я дошел до трубы и снова подал сигнал дежурному — как назло, в этот раз ему потребовалось не тридцать секунд, а почти минута, и к моменту, когда он вошел в теплицу, я проклинал себя, его и этот чертов очиститель на чем свет стоит.       Посетовав на мои кривые руки, он отвел меня в травмпункт, где мне промыли рану и попшикали на руку каким-то чудесными охлаждающим раствором, после чего я наконец-то смог здраво мыслить и решился пообщаться с номером, обрабатывающим результат моего нездорового авантюризма. Я аккуратно задел его руку ребром ладони и ненадолго задержал ее в таком положении — это считалось наиболее вежливым способом привлечь внимание.       «Да, все в порядке?»       «Спасибо, мне уже намного лучше. Я просто хотел спросить: в прошлый раз, когда я оказался тут, мне помогал другой номер, если не ошибаюсь, Пятый. Он сейчас здесь?»       «Пятый?» — я ощущал, как на кожу аккуратно наносят прохладную мазь. — «Странно. Он вообще-то обычно не занимался таким. В любом случае, он больше не работает в этом отделе.»       У меня появилось ощущение, что я перехожу черту, но истязать себя еще раз, чтобы попасть сюда, совершенно не хотелось.       «Неужели он получил перевод? Ни с кем из моих знакомых такого еще не случалось, наверное, это очень захватывающе.»       «Ну…» — похоже распространяться об этом не следовало, но очень уж хотелось посплетничать, — «с ним получилось странно. Вроде его пригласили в закрытую лабораторию работать над специальным проектом. Но сняли его почему-то прямо со смены, разве не подозрительно? Пришли двое кураторов, увели его, а потом обратились к каждому из сотрудников, задавали… вопросы.»       Стараясь сохранять невозмутимость, я внимательно считывал каждое слово.       «А что спрашивали?»       «Да всякое. Над чем мы трудились помимо работы, вели ли какие-то свои проекты. Спрашивали, общался ли Пятый с кем-то вне работы, вот это, конечно, меня рассмешило, к нему даже по рабочим вопросам на пушечный выстрел подойти нельзя было.»       «Такое мог спросить только тот, кто ни разу с ним не общался», — ненавязчиво поддакнул я.       «А я о чем! Он же совершенно себе на уме, какая там дружба. Заденешь его случайно — и все, катастрофа, он потом несколько дней даже не здоровается. А про беседы вообще молчу, если он руку не отдернул после какого-нибудь вопроса — считай, уже повезло.» — делился накипевшим номер.       Как все-таки любопытно получалось. То есть к Пятому и притронуться было нельзя, и общаться с другими он желанием не горел. Но как тогда объяснить эпизод с узнаванием лица и прочим? Великая жертва во имя сохранения его тайны? Но ведь сразу после этого он пошел на принцип и поставил на кон собственное разоблачение. Ерунда какая-то. Впрочем, с обидами и нежеланием здороваться пока все сходилось.       «И правда…» — медленно вывел я. — «А после назначения общались, может, хотя бы парой слов перекинулись? Не интересно, что за работа такая?»       «Интересно, конечно, только его переселили, я даже и не знаю, где он теперь живет. В квартире отдельной небось.»       Я хмыкнул. Квартира — это фантазия номеров о жилище кураторов. До эпидемии так называлось просторное жилье из нескольких комнат. В книгах пишут, что там целая комната отводилась для приемов пищи. Нелепость, конечно. Прием СУПСа занимает не больше нескольких секунд, выделять под это целую комнату в условиях ограниченного пространства — просто абсурд.       Через несколько минут с моей рукой закончили, обработали и наложили тугую повязку. Настрого запретили мочить и взяли обязательство прийти на смену бинта, а значит, оставался еще один шанс позадавать вопросы общительному номеру, хотя что-то подсказывало мне, что больше ничего полезного я не узнаю.       Вернувшись к себе, я принялся раскладывать по полочкам полученные сведения. Даже другие номера считали произошедшее странным, и это не могло не тревожить. Связь с кураторами подтвердилась, определяя дальнейшее направление поиска, — теперь предстояло собрать как можно больше информации о них. Заданные ими вопросы также подтверждали теорию о том, что причина исчезновения Десятого именно в разработке лекарства. Это немного успокаивало, ведь если рассуждать предельно цинично, то такая разработка, как и ученый, который сделал открытие — невероятно ценный ресурс. Следовательно, Десятого спрятали, но вот причинять ему вред вряд ли стали бы. Во всяком случае, на это очень хотелось надеяться.       Когда я ощутил настойчивый стук по трубе, первой мыслью пронеслось — что я своими неосмотрительными действиями обратил на себя внимание определенных людей, поэтому несколько секунд я всерьез рассматривал вариант не открывать вообще, ощущая, как лихорадочно быстро колотится сердце. Запоздало пришло осознание, что вышеупомянутые все равно войдут, если возникнет необходимость, ведь даже у дежурных номеров имелись ключ-карты от всех комнат, а мне в любом случае бежать некуда, да и прятаться разве что под кровать. Выждав еще немного, я все же подошел к двери и приоткрыл ее.       Чтобы не шарить руками наугад, для визитов в чужие комнаты завели очень простое правило — и гость, и хозяин прикладывали ладони к магнитному считывателю, так как он легко находился на ощупь, после чего спокойно начинали коммуницировать. С Десятым подобная условность не требовалась, а других гостей у меня отродясь не бывало, так что я немного неловко потянулся и почти сразу наткнулся на теплую узкую ладонь. Я сразу понял, кто это — их руки казались почти одинаковыми.       «Я зайду?» — спросил он без лишних предисловий.       Вместо ответа я просто отошел в сторону. Я был крайне заинтригован — что же могло привести его ко мне после нашего предыдущего… Фиаско, назовем это так.       Неожиданный гость вошел, аккуратно прикрыв за собой дверь, а потом подошел ко мне — я почувствовал легкое дуновение воздуха. Сам-то он ориентировался на слух, не иначе, на дыхание и малейшие шорохи одежды, и я завидовал, о, как сильно я ему завидовал. Я отдал бы очень многое, чтобы получить возможность слышать, даже если совсем слабо, просто почувствовать хоть что-то кроме этой бесконечной, плотной тугой тишины, которая давила на уши.       Его пальцы коснулись запястья левой руки, но не спустились к ладони, а медленно поднялись выше по предплечью, пока не наткнулись на бинт у локтя. Пятый совершенно точно знал, что искать. Интересно, откуда? Обстоятельно ощупывая бинт, второй рукой он написал на ладони:       «Зачем ты это сделал?»       Из моей груди почти вырвался утомленный вздох. Только не еще один экземпляр с обостренным чувством ответственности за всех окружающих. Уже становилось очевидно, куда это пойдет.       «Я добывал информацию.»       «То есть облить себя кислотой тебе показалось проще, чем спросить у меня?»       Я не удержался и хмыкнул. А ведь и правда было проще.       «Это не смешно.»       «Вообще-то…» — я снова прокрутил в голове его фразу, — «это довольно смешно.»       Если подумать, его действия не особенно-то вязались с общим психологическим портретом, который мне выдал его коллега. По всему выходило, что Пятый либо ненавидел тех, с кем работал (а что, всякое бывает), либо в силу неизвестных мне обстоятельств делал очень существенное исключение для меня. И то и другое вызывало вопросы.       Что Десятый рассказывал ему обо мне? Может, дело в этом?       Его профессионально-методичные прикосновения нервировали, поэтому я повел плечом, отводя раненую руку назад.       «Всю информацию, которую ты собрал в обмен на это, я получил после минутного разговора с коллегой.»       Молодец какой. Непонятно, как это работало, но каждая последующая его фраза раздражала больше предыдущей. Редкий талант, не иначе.       «И что? У меня такой опции не было.»       «Была. Ты мог обратиться ко мне.»       «Могу ошибаться», — я отступил назад и присел на край стола, не отпуская его руки, — «но ты, кажется, не горел желанием со мной общаться после той неудавшейся попытки шантажа.»       На этот раз он не торопился с ответом. Несколько раз начинал писать что-то, но смахивал пальцем, не закончив даже слова.       «Ты прав. Я злился.»       Склонив голову набок, я пытался понять, в чем причина его внезапной нерешительности. Он казался мне странным и непоследовательным, впрочем, ничего удивительного — я почти не знал его.       «Погоди, ты что, чувствуешь вину за то, что я сделал со своей рукой? Думаешь, поведи ты себя иначе, этого бы не произошло?»       Он молчал.       То есть все-таки ответственный. Понятно.       «Давай проясним, у меня к тебе ноль претензий. Я сделал, что сделал, и нашел, что искал. Методы поиска информации у всех свои.»       «Это не метод. Это дурость и безрассудство.»       Словечко-то какое книжное. Продолжая тенденцию, с каждой фразой он становился все более отталкивающим. Изначально я собирался извиниться, но теперь, когда он неприкрыто нападал, причем на каких-то сомнительных основаниях — мне оставалось только уйти в оборону.       «Да? Ну… спасибо за эту оценку. Не припомню, чтобы я спрашивал, что ты думаешь.»       Сердито выдохнув, я отпустил его ладонь и скрестил руки на груди, непрозрачно намекая, что разговор окончен. Продолжать общаться в том же духе было чревато — мы рисковали разругаться в пух и прах. Почему он так сильно отличался от своего брата? С Десятым всегда было легко, но этот…       И вообще, с какой стати он мне выговаривал как какой-то воспитатель? На каких птичьих правах? Игнорировал меня, никакой информацией не поделился, а теперь, видите ли, его не устраивают мои методы, и ему жизненно необходимо поставить меня в известность.       Я не переваривал его совершенно.       Видимо, намеков он тоже не понимал, потому что вместо того, чтобы уйти, он наугад потянулся рукой вперед и ткнулся пальцами мне в грудь, чуть-чуть выше соска. Кофта была довольно тонкой, поэтому я вздрогнул от неожиданности и на автомате, звонко шлепнув, отбил его руку в сторону, но он среагировал мгновенно и перехватил мою ладонь за запястье.       Вообще-то это было очень невежливо. Все это. Если кто-то прекращал общение, отняв ладонь, другой стороне оставалось только принять это. И уж точно не стоило искать руки наощупь — такое позволялось только близким, и то сбоку, слегка коснувшись плеча, а не вот так.       «Извини, я не хотел. Извини», — торопливо написал он, видимо, смутившись от случайного прикосновения. — «Я пришел не за тем, чтобы ругаться.»       «Неужели.»       «Да. Ты не ошибся, у меня правда есть ощущение, что я вынудил тебя пойти на это.»       «Я уже дал понять, что в случившемся нет твоей вины.»       Он ничего не отвечал. Да и что он мог на это ответить? Ладно, тогда я пойду? Мы стояли напротив в стремительно сгущающейся неловкости. Ничего не изменилось от его прихода, не сдвинулось с мертвой точки. В лучшую сторону уж точно. Мы топтались там же, где закончили в первый день знакомства, но отчего-то медлили, не хотели просто разойтись и оставить друг друга в покое.       Я сердился на себя, потому что на ходу выдумывал ему оправдания — мне казалось, что у него и правда не было намерения ссориться, он как будто наоборот надеялся, что мы как-то сможем найти общий язык. Просто он не привык выбирать выражения и был не слишком хорош в выражении чувств. Впрочем, как и я.       Это раздражало, ведь я чувствовал — мне иррационально хочется сделать шаг навстречу. И чем дольше он держит меня за руку, тем больше хочется. Почему? Непонятно.       Пожевав губы я неуверенно вывел:       «Ты… меня тоже за шантаж извини, некрасиво получилось. Я не ожидал, что ты раскусишь мой блеф, думал, окажусь хитрее.»       Он сжал мою руку крепче, с облегчением, будто в буквальном смысле ухватившись за возможность продолжить беседу.       «А ты и оказался.»       Я не был уверен, что именно он имеет в виду, поэтому уточнил:       «То есть ты поверил, что я выдам тебя?»       «Поверил.»       Мне все сложнее давалось понимание логики его поступков. Каким образом надменность и смирение могли идти рука об руку? Видимо, так же, как шли заботливость и отстраненность.       «И все равно предпочел безропотно стоять там?»       «После твоих слов о том, что моего брата могут вернуть, получив меня, я подумал…»       Я поперхнулся воздухом.       Невозможно. Ну не мог он воспринять ту неприкрытую провокацию за чистую монету. Да на это даже Десятый не купился бы, а он в распознавании провокаций был мягко говоря не силен. А этот решил, что я готов сдать его с потрохами неизвестным, потенциально представляющим угрозу людям, ради мизерного шанса вернуть друга? Мало того, он еще и принял такой расклад?       Нет, я совершенно его не понимал.       «Это… очень трогательная самоотверженность. Я надеюсь, что ты не настолько наивен, чтобы правда допускать возможность, что твоего брата вернули бы. Ежу понятно, что я просто пытался вывести тебя из равновесия, чтобы ты принял мои условия, я и представить не мог, что ты…» — мои пальцы замерли, потому что я не мог подобрать слов. В голове настойчиво крутилось «идиот», но я гнал его прочь, это точно не помогло бы прийти к взаимопониманию. — «Я виноват. Мне не стоило использовать тех слов, прости. Правда.»       «Думаю, я тоже должен извиниться. Прости за то, что заставил тебя думать, что в поисках моего брата ты сам по себе — это было нечестно. Он дорог тебе, как и мне, но у меня куда больше информации.»       Этого я не ожидал.       Даже немного растерялся.       Нет, он не был глуп или наивен, ничего подобного.       На несколько долгих мгновений возникла неловкая заминка. Казалось, никто из нас не знал, что нужно говорить дальше. Я чувствовал себя не в своей тарелке из-за того, что он так и не отпустил моей руки, хоть держать ее и не осталось никакой необходимости, ведь он ничего не писал мне. Может, он просто погрузился в мысли и не обращал на это внимания, но я почему-то думал только об этом. Мне хотелось забрать руку, чтобы перестать ощущать это странное беспокойство внутри, но я боялся, что это может показаться грубым и повредит нашему хрупкому перемирию. Я решил, что надо что-то написать, перевести тему, но в голове, как назло, стало совершенно пусто, я не мог придумать ни единого вопроса, даже дурацкого. Так и стоял как истукан, пока он не перехватил ладонь поудобнее и не вывел на ней:       «Если я могу о чем-то тебя попросить…»       Он замешкался, и я подбодрил его вежливым жестом.       «Да?»       «Не мог бы ты больше не делать такого?» — его пальцы осторожно обхватили мою руку прямо под бинтом.       Ну вот опять.       Этот вопрос был сложнее, чем могло показаться на первый взгляд. С одной стороны, Пятый таким образом показывал, что он не хотел бы, чтобы я калечился, что ему это небезразлично. Понятная реакция на произошедшее, хоть и странноватая лично для него, но отчасти даже приятная. Забота и все такое. С другой стороны, из-за его просьбы создавалось ощущение, что он по каким-то причинам чувствует своего рода обязательство оберегать меня. И вот это уже было лишним. Мне это пришлось не по душе — последнее, что мне сейчас требовалось, это непонятно откуда взявшийся читающий нравоучения опекун.       «Это можно отнести к экстренным методам, и я не в восторге от таких вещей», — осторожно начал я, — «поэтому не прибегну к такому без необходимости. Однако…»       Подобрать правильные выражения и не звучать при этом как хамло оказалось неожиданно затейливой задачей.       «Я не пытаюсь сейчас тебя обидеть, но я все-таки сам по себе. Мы можем искать вместе, но тебе не нужно нести ответственность за меня, пока его нет рядом.»       Ему потребовалось время, чтобы переварить это.       «Ладно… Думаю, я понял.»       Интонация, которую я выбрал для этой его фразы, в моей голове прозвучала крайне неубедительно. Я очень сомневался, что он действительно понял, и мы не вернемся к аналогичной ситуации при первом же расхождении взглядов.       «Точно понял?»       «Да, я понял.»       «Правда?»       «Да.»       «Правда-правда?» — я уже открыто дурачился.       «Правда.»       Пальцы сжали его ладонь крепче.       «Ты абсолютно уверен?»       Его руки затряслись, кажется, он рассмеялся.       «Да, уверен.»       «Ну тогда ладно.»       Я отпустил его руку, наконец сбросив неясное напряжение внутри, но вместе с тем ощутив мимолетное сожаление. Казалось, разговор окончен, но он не уходил. Стало любопытно, чего он ждет. Хотелось бы знать, какое выражение на его лице; одно то, что он не рассердился из-за довольно раздражающей глупой шутки можно было считать хорошим знаком. Десятый к моему странненькому чувству юмора привыкал довольно долго. Впрочем, тут слепота и глухота давали неожиданные преимущества: не обремененный необходимостью сталкиваться с реальностью, я верил в лучшее и предполагал, что веселю окружающих.       Я почувствовал легкое прикосновение к плечу.       «Может, поделишься тем, что тебе удалось выяснить? А потом я.»       Уже почти начав ворчать для виду, я вдруг с удивлением обнаружил, что губы сами растянулись в едва заметной улыбке.       «Конечно.»