Клетка под номером

      После того дня мы договорились ненадолго встречаться после работы, чтобы обмениваться информацией и обсуждать, что делать дальше. Обычно я заходил к нему, потому что мне нравилось самому решать, когда уйти, если вдруг чувствовался какой-то дискомфорт. Постепенно это стало чем-то вроде привычки. Пятый продолжал выходить на смены в лабораторию — к счастью, их с Десятым специальности считались смежными, так что у него достаточно быстро получилось наверстать необходимую информацию, чтобы не вызывать подозрений. Иногда, когда мне становилось скучно, я даже сидел с ним в комнате, пока он штудировал свои книжки по химии.       Наше расследование застопорилось: всю доступную информацию мы собрали за первые несколько дней, а после эффективность упала в разы. На работе и в свободные часы мы общались с другими номерами, время от времени задавая осторожные вопросы о кураторах и связанных с ними слухами, но это приходилось делать очень ненавязчиво, чтобы не вызывать лишних подозрений. Впрочем, кое-что выяснить все-таки удалось: комнаты кураторов располагались в первом, самом дальнем отсеке от нашего, находящемся в другом крыле станции. Кроме того, просто так попасть в тот отсек не вышло: путь в коридор преграждала дополнительная дверь с магнитным замком, ключ от которой, по всей видимости, имелся только у жильцов. Мы старались нащупать какую-то связь, кого-то, чей знакомый или детский друг стал куратором, но пока шло тяжело.       В один из таких вечеров мы сидели в комнате Десятого, Пятый по обыкновению читал, устроившись на кровати, а я игрался с головоломкой для мелкой моторики, сидя рядом на полу. Несколько сложных контуров из толстой металлической проволоки, сцепленных между собой, которые при должной аккуратности можно было разъединить, полностью занимали мое внимание. Мне нравились такие головоломки, хотя я уже давным давно знал, как разгадываются они все — в центре досуга их осталось всего около тридцати штук, а новых давно не появлялось. Наверное, их было сложно изготовить.       Я снова разъединил металлические колечки и, рассеянно играя ими между пальцев, второй рукой потянулся к Пятому.       «Ты обещал только закончить тридцать страниц. Почему ты читаешь так медленно, ты точно ученый?»       Наверное, я немного действовал ему на нервы, но, будь его воля, — он читал бы все время до отбоя. В любом случае я надеялся, что если он устанет от моего общества, он даст мне знать.       «Вообще-то я читаю медленно…» — теплые пальцы пробежались по ладони, — «потому что эта штука в твоих руках звенит и я постоянно отвлекаюсь.»       Я положил колечки на ладонь и задумчиво взвесил их.       «О. Вот как. Я…» — внутри вдруг заскреблось неприятное чувство, — «я не слышу. Извини. Я уберу.»       Он не дал мне забрать протянутую на кровать ладонь, удержал ее на месте.       «Это не то, что я имел в виду. Знаю, тебе скучно просто сидеть тут и ждать.»       «Да мне же не обязательно сидеть прямо тут, пойду к себе.»       «Не уходи», — он остановился, будто на мгновение растерявшись из-за собственных слов, — «Я ведь сам тебя позвал.»       Чем больше времени мы проводили вместе, тем сильнее менялось его поведение: судя по всему, он постепенно привыкал ко мне, к тому, что я где-то поблизости. Я не мог не отметить, что это происходило удивительно быстро для человека, который не желал общаться с коллегами и отдергивал руку на заданные вопросы. Наверное, нас сближали тесные отношения с Десятым — мы не казались друг другу совсем чужими с самого начала. Ему не хватало брата, мне не хватало товарища, вот мы и поддерживали один другого как могли.       Пожевав губы, я несмело написал:       «Так… долго тебе там еще?»       «Потом дочитаю. Ты вроде хотел о чем-то поговорить?»       На самом деле я собирался опять завести свою шарманку о лекарстве, но вместо этого почему-то спросил совсем другое.       «А ты можешь описать, на что похож этот звук?» — на раскрытой ладони я протянул ему колечки.       Какое-то время он медлил, потом взял головоломку в руки.       «Ну… это довольно высокий короткий звук. Очень звонкий. Как тонкий щелчок», — он снова положил игрушку на ладонь. — «Он гладкий, как будто скругленный, как эти колечки. Не знаю, как-то глупо формулирую, я никогда раньше не пробовал описывать звуки.»       Казалось, он почему-то смутился из-за своих слов, так что я подбодрил его:       «Ничуть не глупо. Отлично получается. А это», — я взял из его рук книгу и перелистнул несколько страниц, под пальцами пробежали ровные ряды выпуклых точек, — «у этого есть звук?»       «Конечно. Он приятный. Немного шершавый и неровный, сначала совсем тихий, потом чуть хрустит. А в конце похож на дуновение воздуха.»       Он провел рукой рядом со мной, и я ощутил мягкое движение прохладного воздуха на коже. Конечно, я лишь фантазировал, но, казалось, я почти услышал шелест бумаги.       «Понятно», — я улыбнулся. — «А вот этот?»       Стукнув костяшками по массивной книжной полке, я затаился, ожидая ответа.       «Этот глухой и низкий. Мне кажется, звук дерева теплый, быстро затухающий.»       Задумчиво погладив гладкую деревянную плашку, я снова повернулся к Пятому.       — А как звучит… мой голос?       Как и в прошлый раз, я ощутил лишь вибрацию связок. Я старался говорить потише на всякий случай, но не мог быть уверен, как получилось, по понятным причинам. Оставалось надеяться, что я более-менее правильно произнес слова, несколько лет без практики не могли не сказаться на речевом аппарате.       Пятый медлил, будто вопрос был адресован кому-то другому, его пальцы не двигались. Может быть, он просто не смог разобрать слов, а может, вместо звука из моего горла раздалось лишь сипение. Подождав еще немного, я все-таки решился переспросить, несмело тронув его ладонь.       «У меня не получилось произнести, да?»       «У тебя… все получилось.»       В некотором замешательстве я насупился. У него была раздражающая привычка не отвечать, если его чем-то не устраивал вопрос, при этом он даже не утруждался как-то объясняться.       «Ну так и почему ты тогда ничего не ответил?»       И снова он не торопился. Его пальцы немного двигались, будто он думал начать писать что-то, но потом останавливался.       Очень простой вопрос. По какой причине он ввел его в такое замешательство?       «Просто твой голос…»       И все, он не продолжил. Издевается что ли? Я ждал, но все же не вытерпел:       «Мой голос — что?»       «Погоди-ка секунду.»       Он прикрыл мою ладонь, а потом поднялся с кровати и пошел в сторону выхода. На секунду мне показалось, что он просто возьмет и уйдет. А что, это бы вполне уложилось в его противоречивый образ. Я ощутил вибрацию — он открыл дверь, должно быть, выглянул в коридор. Подойдя к нему, я робко обхватил предплечье и написал прямо на нем, там, где засученный рукав открывал кожу:       «Что там?»       «Я слышу ритмичный стук откуда-то снизу. Ты не чувствуешь ничего?» — Пятый немного обернулся ко мне.       «Нет…» — совершенно растерянный, я напряг весь свой достаточно посредственный спектр восприятия. — «Ничего.»       Не было особого смысла прислушиваться к ощущениям — для меня в обступающей черноте не существовало ничего, кроме примерных границ собственного тела и тепла его руки. Ни звука. Ни запаха. Ни картинки. Наверное, даже если бы кто-то неподвижно стоял прямо перед дверью и смотрел на нас, я бы не понял.       Дверь закрылась.       «Прекратилось. Ну и что это было?..»       «А было ли?» — я легонько ущипнул его за локоть. — «Или ты просто так топорно пытался съехать с темы?»       «В смысл…» — он не сразу понял, а потом возмутился моим недоверием до глубины души. — «По-твоему, я стал бы выдумывать?»       «Ты мог бы.»       Подобрав с кровати головоломку, я направился к выходу и уже у самой двери насмешливо произнес:       — Ну и пожалуйста.       И вышел.       * * *       В следующий раз мы вернулись к теме слуха спустя пару дней, когда валетом лежали на полу в моей комнате, и я по памяти воспроизводил свежую сплетню о новом совсем молодом кураторе, которую узнал от номера на работе.       «…ну это уже потом, а тогда он сохранил обоняние. Вроде как за ним наблюдали несколько недель, прежде чем вынести решение. А потом ему сменили номер, причем никто его новый номер не знал, и переселили в первый отсек. Вот и выходит, что распределение он прошел, а на работу так даже и не вышел, как будто у кураторов какие-то свои специальности.»       Я обессиленно уронил затекшую руку.       «Я устал. Напомни, почему я не могу просто рассказать тебе это вслух?»       Настал его черед писать.       «Потому что это небезопасно. Нас могут услышать.»       «Но почему ты думаешь, что кто-то может нас услышать тут? Отсек кураторов вообще в другом крыле, с одной стороны твоя комната, с другой — комната Двенадцатого, а он точно глухой, готов спорить на завтрашний СУПС, ни один слышащий не вынес бы двадцати минут непрекращающихся ударов по трубе.»       Перевернувшись на живот, я подвинулся ближе и подпер лицо рукой. Про себя я надеялся, что Пятый хотя бы улыбнется этой шутке.       «Это не обязательно должны быть люди. Могут быть и другие способы наблюдать. Мы не знаем, используются ли здесь какие-то прослушивающие устройства.»       Зануда. Пора это признать. Он мог быть три тысячи раз умным, с самыми аккуратными руками и с самым прямым носом в мире, но он был настоящим занудой. Наверняка у него имелся собственный свод правил поведения пунктов на триста, который он повторял каждый день перед отбоем. И самым первым пунктом значилось бы…       Внезапно у меня появилась идея — я склонился к нему, но немного не рассчитал и ткнулся кончиком носа ему в ухо, а потом как мог тихонько прошептал:       — Эти устройства услышат, даже если говорить вот так?       Мне казалось, что это забавно и он рассмеется, но он будто окаменел. Даже его рука в моей ладони напряглась. Смутившись, я отодвинулся. Непонятно, что именно я сделал не так, но сам факт был очевиден.       «Я… Извини.»       Ответил он не сразу.       «Не делай так больше, ладно? Пожалуйста.»       Может быть, я чего-то не понимал о слухе, неправильно помнил из детства, и то, что я сделал, было на самом деле очень неприятным или раздражающим, я не знал. Да и откуда я мог знать это. Мне казалось немного несправедливым, что он вместо объяснения пристыдил меня. Как будто я был виноват в том, что я глухой.       «Да, извини.»       Еще какое-то время мы общались, но мое внимание стало крайне рассеянным, я то и дело терял нить беседы, с трудом подбирал слова и почти не обращал внимания на его шутки. Все больше закрывался.       Проанализировав свое состояние, я пришел к выводу, что почему-то чувствую обиду из-за его слов. Должно быть, дело усугублялось тем, что у него был способ вылечить меня, но он, как и прежде, отказывался это делать. Будь у меня хотя бы некоторые чувства, и поиск Десятого бы спорился, не то что сейчас — в час по чайной ложке. Откуда вообще всплыло это выражение? Я вдруг понял, что не знаю, что такое чайная ложка, помню только общий смысл фразы — очень медленно. Очень очень медленно. Разве Пятый не хотел найти брата? В его интересах было использовать это экспериментальное лекарство на мне, вдруг у меня восстановилось бы зрение? Мы тогда со всем разобрались бы за несколько дней, и он отправился бы читать свои вожделенные книжки, наконец избавившись от моего обременительного общества. Но нет, он оставался непреклонен.       «Ничего, если я попрошу тебя уйти к себе?» — в горле явственно ощущался комок. — «Я что-то устал.»       «Конечно.»       Он поднялся и быстро вышел из комнаты, а я сел на кровать, несколько минут сидел, прокручивая в голове его слова, а потом вдруг взял и разревелся. Это началось так неожиданно, что я даже не сразу понял, что происходит, когда почувствовал на щеках горячие влажные дорожки. Из-за чего? Просто накопилось? Утирая слезы рукавом кофты, я думал о том, как бы на все это отреагировал Десятый. Наверное, он тоже высказался бы против испытаний лекарства. Хотя, может, он не хотел проверять на брате, а насчет меня бы не возражал. Ведь без экспериментов не бывает открытий. Как иначе воплотить его мечту о лучшем обществе?       А я точно знал, что бы я написал Десятому, будь он рядом.       Я написал бы:       «Твой брат — придурок.»       * * *       Пару дней мы не общались. Я за это время предпринял несколько попыток пролезть в первый отсек, впрочем, совершенно безуспешных. Но неожиданно выяснил другое — кураторы не посещают общие приемы пищи. И вот это показалось мне очень странным. Выходило, что они либо едят что-то другое, что маловероятно, так как производственная линия была заточена под СУПС и никаких других субпродуктов на станции не производили — это я знал не понаслышке. Либо что они ели то же самое, но отдельно от номеров. И это порождало больше вопросов, чем ответов. Зачем дублировать линию подачи питательной смеси, воды и витаминов, какая в этом необходимость? Разве не целесообразней скорректировать расписание, если есть потребность разделить социальные группы?       На смене я как следует осмотрел фасовщик — все выходящие от цистерны трубы оказались пронумерованы, и я был почти уверен, куда ведет каждая из них. На всякий случай я откопал в шкафу со справочными материалами руководство по эксплуатации, обложка которого гордо гласила «Пищевой промышленный измельчитель SF”530», и прихватил его с собой. Все равно шанс, что кто-то неожиданно заинтересуется устройством энтолейтора, держался около нуля.       Аккурат когда я дочитывал смертельно скучный абзац про мукомольные вальцы и нарезные цилиндры, из раза в раз прощупывая подушечками заковыристые слова, по трубе постучали. Теряясь в догадках, кто же это может быть, я распахнул дверь. Какая неожиданность — снова Пятый. Я вернулся на кровать, даже не потрудившись поздороваться. Открыл — уже хорошо. Чувствовал ли я все еще обиду? Вполне возможно. Но отчасти мне было любопытно, что он собирается делать.       Какое-то время он мялся на пороге, потом прошел, прикрыл за собой дверь и сел на пол возле кровати. Я демонстративно перелистнул страницу. Он потянулся к обложке, прочел название, потом мягко коснулся моей руки. Если он сейчас начнет спрашивать что-то про книгу, клянусь…       «Ты обижен на меня?»       «С чего ты взял?»       «Просто показалось.»       «Тебе просто показалось.»       Он вздохнул — кожу обдало теплым воздухом — а потом уткнулся кончиками двух пальцев в ладонь. Сначала я не понял, что это значит, но потом до меня дошло.       «Одиннадцать.»       Наверное, я вел себя по-детски. Но кто сказал, что я всегда обязан оставаться рассудительным и спокойным? В нашем тандеме уже есть один такой экземпляр.       «Да, я обижен.»       «Расскажи мне, пожалуйста?»       Вроде бы хотелось еще немного поворотить носом, вот только было немного боязно, что Пятый не захочет возиться с моими капризами. А помириться с ним хотелось сильнее, чем упрямиться.       Я фыркнул, отложил книжку и с неохотой начал выливать на него все, о чем думал эти пару дней. Сначала шло тяжеловато, и собственные претензии все как одна вдруг показались незначительными, но постепенно это ощущение пропало, и стало попроще.       «Мне обидно, что ты не хочешь позволить мне лечиться. У нас уже сейчас есть существенные различия в восприятии, из-за чего возникают всякие дурацкие ситуации. Я причиняю неудобства из-за того, какой я. Не делай то, не делай это… Но я не всегда могу понять, что сделал не так.»       Даже сокращая, я писал, наверное, целую вечность, с большими паузами, когда не мог найти правильных слов, но он не торопил меня, терпеливо ждал и читал.       «Дальше этот разрыв будет только увеличиваться. Тебе будет доступно все больше, но я так и останусь заперт в черной коробке. Буду бесполезен, как в телеге пятое колесо. Дело не в том, что я тебе завидую…» — я шумно выдохнул. — «Ладно, я безумно тебе завидую. Но разве не проще будет искать Десятого с большим количеством чувств? Или брат так тебе надоел, что ты передумал расследовать его пропажу?»       Пальцы двинулись по моей руке очень медленно, казалось, он тщательно обдумывает каждое слово. Не про брата, конечно, в целом про ситуацию.       «Я хочу, чтобы ты вылечился. Я не хочу, чтобы это лекарство тебя покалечило, ты понимаешь разницу?»       Одна эта фраза перевела разговор в другую плоскость, не оставив в нем места подшучиваниям и иронии. Он был неожиданно серьезен.       Из-за его слов стало тревожно.       А вдруг это лекарство покалечило его самого?       Эта мысль оказалась резкой и пугающей, почему-то до этого момента мне не приходило в голову, что он может уже страдать от побочек. Я просто не думал об этом. А теперь вдруг представил и…       «Подожди. У тебя… уже проявились какие-то побочные эффекты?»       «Что?» — его пальцы замерли. — «Нет, я говорил о тебе, не о себе.»       «Ну а я спрашиваю про тебя», — я выделил последнее слово.       «Нет. Нет, я в порядке.»       Я выдохнул и вдруг обнаружил, что вся моя спина и плечи до этого момента были напряжены. Почему я отреагировал подобным образом? Неужели возможные последствия лечения настолько меня пугали? Не похоже, что дело было в этом.       «А если побочки проявятся через несколько лет? Когда ты посчитаешь свой эксперимент завершенным?»       Видимо, он не нашелся, что на это ответить.       «Ты ведь прекрасно знаешь, что это такое, быть запертым в собственном теле. Знаешь, что многие из нас готовы променять годы в темноте и тишине на несколько месяцев… жизни?»       «Я знаю.»       Мне катастрофически не хватало информации. Он молчал, а я не мог найти себе места. Какое у него сейчас выражение лица? Поза? Каким тоном он бы говорил со мной? Мне оставалось только гадать. Все снова и снова упиралось в чувства, которых я был лишен. Я мог выдумать себе все, что угодно, но с ним мне не хотелось выдумывать, я хотел знать.       «Тогда почему не хочешь дать мне сделать этот выбор? Это твое лекарство, и ты можешь распоряжаться им как угодно, но если у тебя достаточно материала… я готов рискнуть. Я доброволец и возьму ответственность за последствия на себя.»       «Если бы ответственность снималась парой слов, всем бы жилось намного легче.»       «Какой же ты невыносимо упрямый!»       Я выдернул ладонь из его рук и с негодованием хлопнул по кровати, потом снова нашел его руку и сердито написал:       «Бесишь!»       Я понимал, что мое раздражение вызвано в основном тем, что он не желает поддаваться на уговоры, с какой бы стороны я не заходил. Ни шантаж, ни торг, ни просьбы его не брали. Просто невероятно. Ну ничего, вода камень точит.       Очень хотелось высказать ему все вслух, но я же не мог! Он же мне запретил!       Головы коснулась теплая рука — он невесомо погладил меня по волосам, якобы успокаивая и даже не подозревая, что этим снисходительным жестом бесит меня еще больше.       «Что дальше по списку? Ты упомянул, что доставляешь неудобства из-за того, какой ты. Что это значит?»       От недовольства я пыхтел почти как фасовщик в теплице.       «Например, тогда с шепотом…» — я коротко черкнул в знак протеста.       «Это не то, что ты думаешь», — как-то слишком быстро ответил он.       Откуда он мог знать, что я думаю?       Настал мой черед вопрошать, как это понимать.       «Я попросил тебя перестать делать так не потому, что мне это пришлось не по нраву. Причина в другом, но я не могу назвать ее тебе.»       Ну класс. Стало намного яснее. Неизвестно каким образом, но ему удавалось отвечать так, что вопросов становилось только больше.       Не потому, что это ему пришлось не по нраву…       Я замер.       Погодите-ка.       «О чем ты задумался?»       «Да так. О том, что ты пока не слишком-то стараешься извиниться.»       «Мне жаль, что я обидел тебя», — он погладил мою ладонь большим пальцем. — «Я этого совсем не хотел.»       Конечно, отголоски раздражения еще клокотали в груди, но многое из упомянутого добавило мне некоторой пищи для размышлений. Я понимал, что уже не держу на него обиду, но ничего не мешало мне повыделываться на сдачу.       «Приму твои извинения, если опишешь, как звучит мой голос.»       Пускай я все еще был глух, я почти услышал его фантомный драматично тяжелый вздох.       — Хочешь, я поговорю, чтобы тебе было проще? — произнес я совсем тихо и отметил, как слегка вздрогнули его пальцы.       «Я… помню и так, спасибо.»       Нда, забавно будет, если мой голос какой-то жуткий, например, кряхтящий или наоборот визгливый, и пугает его до ужаса — не просто же так он вздрагивает каждый раз. Тогда спокойной жизни ему не будет. Губы злорадно растянулись.       Откинувшись на кровать, я повернул к нему лицо и широко раскрыл ладонь, терпеливо ожидая, пока он соберется с мыслями. На это ушло больше времени, чем я предполагал.       «Твой голос… обычно негромкий. Думаю, он довольно низкого тембра.»       Он замолчал, и я нетерпеливо потянул:       — И-и-и?..       «Ровный и спокойный. Тягучий. Он грудной и иногда будто немного вибрирует.»       Его рука снова замерла. Я остался совершенно не удовлетворен — даже шелест страниц он описывал с большей степенью детализации и с большим энтузиазмом. А так выходило что голос у меня самый обычный, скучный. Неинтересно даже.       — Так… это все?       Последующая пауза была настолько долгой, что я уже перестал ждать чего-либо и немного погрустнел. Сам не знаю, чего я ожидал. С чего вообще в моей голове появилась мысль, что будет любопытно понаблюдать, как он подбирает слова… Я собирался сменить тему, когда он все-таки написал:       «Когда ты говоришь, он… отдается внутри. Твой голос очень теплый. Мне кажется… он похож на музыку.»       Неожиданно я не нашелся, что сказать. Оказался к такому не готов.       Хотел понаблюдать за его смущением, а в итоге смутился сам. Надолго замер, прислушиваясь к неожиданно яркому отклику, вызванному его словами.       «Музыка… это что-то хорошее?»       «Да. Я покажу тебе.»