Клетка под номером

      Настал день смены бинта. К этому визиту в травмпункт я подготовился получше: с самого утра в моей голове утвердился упорядоченный список вопросов, которые потенциально могли бы даже мертвого разговорить и вытянуть все детали исчезновения Десятого до мелочей, но судьба решила сыграть со мной злую шутку. Именно в этот день в холодилке, он же блок охлаждения, произошло ЧП — из-за сбоя электроники двери холодильного отсека закрылись, когда там оставался номер-рабочий. Бедолага просидел в камере несколько часов и естественно заработал гипотермию, поэтому когда я пришел в травмпункт ближе к концу смены, там все носились как ужаленные. Мне был выдан тугой моток бинта и пара капсул с мазью, которые номер-медработник торопливо всучил мне прямо в руки, после чего я поспешил удалиться, чтобы не отвлекать врачей от действительно важной задачи.       Конечно, я мог бы сделать перевязку и сам, но зачем, когда у меня под рукой имелся свой собственный эксклюзивный специалист. Я даже почти не расстроился и сразу после работы направился к нему.       — Надеюсь, у тебя не было планов на вечер, — негромко произнес я, когда за моей спиной закрылась дверь.       «Какие уж с тобой планы», — он мимолетно коснулся ладони, проходя мимо.       — Зря-зря, я вообще-то пунктуален как часы.       «Присядь на кровать, пока я все подготовлю, я убрал книги. И…» — он сделал паузу, — «я ведь просил тебя не разговаривать вслух.»       Он собирался уйти к душевой, но я удержал его за запястье. Что-то в моем отношении к нему неуловимо изменилось.       — Ты думал, — я проговорил вкрадчиво и совсем тихо, — я буду молчать после того, что ты сказал про мой голос? Знаешь, скажи ты то же самое табуретке, и та бы заговорила.       Пауза, прежде чем его пальцы четко вывели:       «Какая смелая табуретка.»       Он все же отошел за полотенцем.       На эмоциональном спектре я находился где-то посередине между восторженным любопытством и азартом. Подколки и шутки вдруг стали очень важны, почему-то я бессознательно начал прилагать усилия, чтобы шутить смешно и даже немного фильтровать то, что говорю, чего отродясь за мной не водилось. Я никак не мог распробовать это новое ощущение будто от новой головоломки, но оно мне очень нравилось. Это напоминало увлекательную игру, и Пятый потворствовал мне, принимая в ней участие.       Устроившись на кровати, я снял и положил на край жилетку, закатал рукав кофты. Почему-то промелькнула шальная мысль снять ее тоже, но так как рана была расположена ниже локтя, это показалось мне явным перебором. Матрас прогнулся: Пятый сел рядом и начал осторожно разматывать бинт.       «Ожог тебя больше не беспокоит?»       «Нет, только немного чешется.»       «Это нормально. Сейчас будет неприятно», — предупредил он и снял последний виток вместе с марлевой салфеткой.       Я поморщился.       Влажным полотенцем он промокнул уже затянувшуюся рану, а потом, едва касаясь пальцами, ощупал ее. Очевидно он был профессионалом, но даже с учетом этого все его движения были необыкновенно бережными.       «Очень хорошо. Тебе повезло, что состав средства оказался щадящим.»       «Нет, на мне просто все заживает как на кошке.»       Я ощутил его смешок.       «Ты используешь идиомы, смысла которых не понимаешь. На собаке, а не на кошке.»       «Но кошки мне нравятся больше. Почему ты думаешь, что на собаках все заживает быстрее, чем на кошках? И вообще, смысл я как раз-таки понимаю. А ты зануда.»       Рана подсохла, и его пальцы начали легкими движениями наносить мазь.       «Как тебе могут нравиться кошки, если ты никогда их не видел?»       «Как тебе может нравиться кислород, если ты его никогда не видел?» — передразнил я. — «Никто их не видел, и что теперь? Я читал о них в детстве, разглядывал картинки. Они милые.»       Теплая ладонь обхватила руку, поддерживая предплечье, и я поежился от пробежавших по телу мурашек. В его прикосновениях вроде не было ничего такого, но они почему-то очень сильно отвлекали меня.       «Я даже знаю, о какой книжке ты говоришь. Там еще в середине не хватало десятка страниц, потому что корешок разошелся.»       «Да! Она была моей любимой.» — почему-то я обрадовался этому незамысловатому совпадению. — «А того косого кота с двумя хвостами помнишь? На развороте.»       Книг в нашем распоряжении было не так уж много, очевидно, они ходили по этажам год от года. Те, что имелись, на своем веку повидали всякого от небрежных детских рук, и часто были разрисованы, с надорванными или испачканными страницами, но выбирать, очевидно, не приходилось. Новых книг, к сожалению, не появлялось: согласно годам издания, указанным на разворотах, все книги были отпечатаны задолго до эпидемии.       «Да, я помню это», — он начал наматывать чистый бинт. — «Ты много читал в детстве?»       Воспоминания в большинстве своем были тусклыми и вязкими, почти как питательная смесь, бултыхающаяся в цистерне измельчителя. Даже если поднапрячь память, проступали только смазанные силуэты и короткие мгновения, ни тебе имен, лиц или событийного ряда.       «Не особенно. Мне нравились книги о животных и приключениях, но их было мало.»       «Тогда ты, наверное, много играл с другими детьми?»       «Тоже мимо», — я рассеянно поглаживал мягкое ворсистое покрывало.       Откровенно говоря, вписываться в компании у меня выходило не особо. Как-то так всегда получалось, что для игры требовалось ровно пять человек, а я оказывался шестым. Когда ребята садились рисовать, к моему приходу все карандаши уже разбирали. Не помню, чтобы это доставляло мне особые неудобства — я умел придумывать игры для себя сам и всегда находил, чем заняться.       «Что тогда?»       «В основном я наблюдал за остальными.»       Его движения немного замедлились, но если он и сделал какие-то выводы обо мне, то делиться ими не счел нужным. В течение какого-то времени он раз за разом оборачивал рулон бинта вокруг руки, должно быть, задумавшись о своем, а потом спросил:       «Тебе нравилось быть в одиночестве?»       Да что за вопросы-то такие…       «Ну… Я как-то не особенно размышлял о том, нравится мне это или нет. Так просто само собой получалось. Вообще… Наверное, это было не так уж плохо. Как обладатель богатого воображения, я все время витал где-то в своих фантазиях: представлял, что я на космическом корабле или что пробрался в секретный подземный бункер. Это было всяко увлекательнее, чем какие-то скучные прятки. А почему ты спросил об этом?»       «Да просто подумал, что встреться мы с тобой в детстве — вполне могли бы подружиться. Если бы ты захотел со мной общаться, конечно.»       «А что, характер был не сахар?» — я украдкой усмехнулся.       «Как видишь…» — самоирония была ему не чужда. — «Я предпочитал держаться в стороне от других детей, мне никогда не было комфортно в большой группе. По сравнению с Десятым, который всегда стремился быть в центре внимания, я был довольно недружелюбным ребенком и делал все возможное, чтобы меня наконец оставили в покое, в том числе отталкивал от себя тех, кто пытался вовлечь меня в какие-либо казавшиеся мне скучными групповые активности.»       Это многое объясняло в его поведении с коллегами. Значит, он был таким с детства. Правда, в отличие от меня, чье одиночество было скорее вынужденным, он по каким-то причинам выбрал это сам.       «Я любил читать. И мне тоже нравилось фантазировать, хоть у меня и не особенно получалось. Поэтому, думаю, было бы здорово иметь такого друга как ты.»       Эти слова оказали любопытный эффект: где-то под ребрами слегка потеплело, а еще отчего-то захотелось занять руки, поэтому я нашел круглую пластиковую оболочку, которая осталась от капсулы с мазью и принялся гнуть ее пальцами. Губы тронула легкая улыбка. Кажется, мне было приятно, что он думал так.       Еще будучи ребенком, из раза в раз оставаясь один, я ненароком задумывался: может, это со мной что-то не так? Может, я что-то делаю неправильно? Эти мысли не приносили абсолютно никакой пользы, но они были такими липкими и гнетущими, что даже пытаясь избавиться от них изо всех сил, получалось только на время приглушить их, задавить в себе. Даже несмотря на то, что я уже давно вырос, след от этих ядовитых размышлений все еще сохранился.       С Десятым мы эту тему не затрагивали, поэтому до текущего момента я и сам не подозревал, что настолько нуждаюсь в таком, казалось бы, незамысловатом словесном подтверждении: с тобой все было в порядке. Я хотел бы дружить с тобой.       Я вдруг поймал себя на мысли, что в то время, как руки Пятого помогали мне залечить физическое повреждение, его слова лечили что-то глубоко внутри.       Ощущения, которые это пробуждало, были слишком сложны.       Я понял, что тоже хочу больше узнать о его детстве.       «А вы с Десятым росли вместе?»       «Как ни странно — нет. Мы росли на разных этажах.»       Про этажи я знал очень мало: поговаривали, что на каждом из них расположен уникальный набор цехов, выполняющих для станции определенные функции, но об общем их количестве доподлинно известно мне не было. Я точно знал, что Десятый рос на этом этаже, как и я, значит, Пятый провел свои детские годы на каком-то другом.       «Но зачем вас разделили? И как вы узнали друг о друге?»       «Хм-м», — он закрепил бинт и отклонился ненадолго, должно быть, убрал с кровати оставшийся мусор. — «Мне кажется, что нас разделили, чтобы не произошло то, что в конечном итоге произошло. На станции не особенно поощряются близкие отношения, а родство все-таки является сильным подспорьем для этого. А узнали мы друг о друге случайно: Десятый устроил себе секретное убежище в подсобке пожарной лестницы, а я как-то пробрался туда, чтобы почитать в тишине, так мы впервые и встретились. Догадались сразу — даже в детстве мы были буквально на одно лицо.»       Нарочно не придумаешь. О существовании пожарных лестниц я слышал впервые — хоть сейчас и не скажешь, я рос послушным ребенком, да и дух исследователя во мне был не особенно силен, поэтому когда старшие говорили сидеть в классе — именно так я и делал.       «А вы не искали родителей?»       Пятый забрался глубже на кровать и прислонился спиной к стене, и я последовал его примеру.       «Мы нашли, но уже намного позже, когда нам исполнилось лет по семнадцать. Десятый подсуетился и стащил папку с анализами из архива лаборатории. В карте была указана только мать. Но…» — он задумался, — «она жила на другом уровне. Мы с ней даже никогда не виделись в детстве — считай, посторонние люди, так что на этом все и закончилось.»       «Вы с братом проводили много времени вместе?»       Мне стало интересно, потому что последние несколько месяцев я от Десятого почти не отлипал и торчал в его комнате если не каждый день, то через день.       «В детстве мы были не разлей вода. После начала работы мы стали общаться реже, но все равно достаточно. Нам не требовалось так уж много времени, чтобы поделиться новыми идеями и разнести их в пух и прах, вдохновляя друг друга продолжать трудиться. В последнее время мы пересекались меньше, потому что брат был увлечен своим проектом.»       Я качнул головой. Еще и я перетянул одеяло на себя.       Мое настроение стало немного меланхолическим: разговор о том времени приводил в движение мои воспоминания о Десятом. Даже эта комната была вдоль и поперек обсижена и обхожена за нашими беззвучными беседами на серьезные или совершенно дурацкие темы. Мы много смеялись здесь, хоть никто этого и не слышал, даже мы сами. Он стал мне другом, которого мне так не хватало в детстве.       «Ты скучаешь по нему?» — спросил я, слегка прижавшись к Пятому плечом. Это вышло случайно, но я не отодвинулся.       «Хоть он и был невыносим большую часть времени, да. А ты?»       «Конечно. Надеюсь, что с ним все в порядке.»       «В порядке», — Пятый помешкал, а потом добавил: — «и мы его найдем.»       Я собирался остроумно пошутить о том, как до нелепого драматично это прозвучало в моей голове, и уже взял его ладонь, но вдруг остановился, задержав ее в руке.       Не могу сказать, что я чувствовал себя совсем уж расслабленно, сидя вот так, плечом к плечу, когда наши предплечья прижимались друг к другу до самых запястий, переплетаясь. Его рука покоилась сверху — давила на мою приятной тяжестью. Что-то казалось слегка странным, но вроде бы не по-плохому странным. Я прикусил губу, отчетливо ощущая, как мягкое тепло его тела проникает сквозь тонкую ткань одежды к моей коже. Его ребра ритмично расширялись от глубокого дыхания, которое невесомо оседало где-то на ключицах. Чем больше времени проходило, тем явственнее чувствовалось, как заполняется шкала стеснения, и в какой-то момент я просто не выдержал, не смог усидеть на месте — наклонился вперед, прерывая это странное полуобъятие, и тут же понял, что ровно в этот момент Пятый убрал руку и немного отодвинулся.       У меня не получилось сдержать нервный смешок, но он тактично сделал вид, что ничего не услышал.       Мне хотелось поговорить с ним еще, но я не знал, как продолжить беседу и какую тему выбрать. Едва ли такая проблема хоть раз возникала у меня с Десятым — вот уж с кем я мог трепаться вообще обо всем, что приходило в голову.       Я снова сел к стене, в этот раз на небольшом расстоянии от него и, немного пошарив по покрывалу, наткнулся на его руку.       «Ты помнишь детство так отчетливо. У меня не так, все в каком-то киселе.»       «На самом деле, это почти все, что я помню. Так что я понимаю, о чем ты.»       «Разве не странно? Я хорошо помню годы после потери чувств, но не время, когда они еще были при мне.»       Довольно долго он не отвечал, и я уже решил, что он не хочет обсуждать это.       «Это не случайность. Я кое-что знаю об этом. Ты принимаешь пищевую добавку, которая немного притупляет твою долгосрочную память. Все мы принимаем. Она входит в состав СУПСа.»       Я опешил.       «Что? Зачем? И почему никто об этом не предупреждает?»       «Ты удивишься, но… Это сделано из благих побуждений», — очередная многозначительная пауза.       «Нет уж, рассказывай, раз начал», — я развернулся к нему всем корпусом, не собираясь отступать.       «Да это никакая не тайна. Дело в том, что утрата чувств — это очень травмирующий опыт. Если бы ты в деталях помнил, какие цвета на картинках любимых книжек, какие яблоки на вкус или как приятно шумит вода в душевой, но знал, что это никогда больше не будет тебе доступно, твое эмоциональное состояние бы постепенно ухудшалось вплоть до глубоко депрессивного. Это осталось в журналах станции — первые поколения после эпидемии проверили это на себе. Кто-то справился и спустя годы смирился, но многие не смогли. Не захотели так жить.»       По какой-то причине я никогда не задумывался об этом. Достаточно жестоко со стороны природы было давать людям немногим больше десяти лет, чтобы освоить все базовые навыки, а потом превращать их в совершенно беспомощных созданий, вынужденных как-то барахтаться в попытках сосуществовать с изменившейся реальностью.       «И все же это нечестно.»       «Ты так сердито сопишь, но», — его пальцы коснулись моего виска, — «это защищает тебя, поверь мне.»       Все мысли вдруг куда-то улетучились. Я часто моргал, полностью сосредоточившись на ощущении его теплого прикосновения. Защищает? Как скажешь, пусть защищает. Что мы только что обсуждали?       Ладонь едва коснулась скулы внешней стороной и исчезла.       Ажитация тела на каждое его прикосновение была мне неясна. Мой мир состоял из прикосновений, и некоторые из них считались более личными, чем другие. Они оставались привилегией близкого общения. Например, прикосновения к лицу и плечам. Но я отвлекался, даже когда он касался рук. Как будто мое внимание мгновенно безраздельно концентрировалось на этом, не оставляя места ничему больше.       И пусть я пока не мог объяснить, в чем причина, я отчетливо чувствовал интерес.       Ни с того ни с сего подумалось, что он не знает моего лица. Его касание было торопливым, почти застенчивым, но, может, ему тоже любопытно? Наверное, я мог бы спросить об этом, но…       Я заерзал на месте.       «Хочешь…» — я замялся, стоило дотронуться до его расслабленных рук, как на меня накатило смущение, и я переобулся на ходу, — «я пойду к себе?»       Похоже, он растерялся.       «Нет, я… Почему так резко?» — он подвис, не зная, как реагировать. — «Тебя расстроило что-то из того, что я написал?»       «Нет, совсем нет», — я ответил нарочито бодро. — «Просто я собирался дочитать одну книжку, которую взял на работе. Ее нужно вернуть, так что…»       Я выдумывал просто потому, что было поздно поворачивать назад.       «… а я там как раз остановился на интересной главе о… мукомольных вальцах.»       «О чем?» — озадаченно переспросил он.       «Это деталь в… неважно. Я пойду, ладно?»       Я уже спустил одну ногу на пол, намереваясь спешно ретироваться, но он не отпускал моих рук. Я досчитал до десяти и обратно, прежде чем он все-таки ответил:       «Извини, я просто немного не ожидал. Конечно, иди. Если…» — подбор слов явно не давался ему легко, — «если хочешь, мы могли бы почитать вместе. Если тебе так удобно конечно, но если нет…»       Машинально собираясь начать отнекиваться, я вдруг совершенно четко осознал — хочу. Хочу остаться здесь, не так уж важно с книгой или без. Я правда мог просто согласиться? И не переживать, что буду ему мешать?       «Знаешь, я, наверное, все-таки у себя. Но спасибо за предложение, надо как-нибудь устроить читальный вечер», — я поднялся с кровати. — «Благодарю за медуслуги.»       Я отпустил его ладонь, не дожидаясь ответа, и спешно покинул комнату. В коридоре остановился, прислонившись горящим лбом к холодной трубе. Между лопаток выступила испарина.       Ну и что это за приколы?       Мне же хотелось посидеть там еще, да и почитать вместе было бы здорово. Но мозг почему-то решил саботировать все разом. Почему я ни с того ни с сего так разволновался?       Недовольно фыркнув, я поплелся к двери своей комнаты. Нащупал магнитный замок да так и замер.       Да ладно.       Жилетка осталась в его комнате.