Клетка под номером

      Я проснулся рядом с Пятым, в его кровати.       Почему-то я лежал, свернувшись клубочком и уткнувшись лбом ему в грудь, а он расслабленно обнимал меня, видимо, еще не проснувшись. Я ощущал тяжесть его руки на плече, его пальцы в волосах на затылке. Под ладонями сквозь мягкую ткань кофты ощущалось исходящее от него тепло. Сонно хлопая глазами, я пытался вспомнить, как так вышло, что я уснул здесь. Постепенно, кусочек за кусочком, картинка складывалась.       А, ну да.       Аккуратно приподняв его руку, я как мог беззвучно заерзал к краю кровати, а потом буквально стек на холодный пол. Ждать, пока он проснется, да и просто лежать рядом с ним вот так ощущалось слишком… волнительно? Что-то беспокоило меня, не давая расслабиться. Замерев рядом с кроватью, я зябко передернул плечами. Все это было очень странно — и это пробуждение, и то, что происходило вчера. Я решил подумать об этом позже.       К моменту, когда тяжелые удары по трубе ознаменовали привычное начало смены, я уже принял душ, проглотил очередную капсулу, переоделся и даже навел какое-то подобие порядка в своей комнате, наконец-то собрав разбросанные по всем горизонтальным поверхностям вещи в корзину.       Обитатели станции вышли в коридор на построение, все было как обычно, только я немного замешкался, перед тем как положить ладонь Пятому на плечо. Я боялся, что он спросит, почему я ушел утром, но он ничего не написал и вообще не тронул моей руки, шел как ни в чем не бывало. Совершенно нелогично, но и это мне тоже не понравилось, так что всю дорогу до поворота в лабораторию я гадал, почему он ничего не спрашивает.       Сегодня сосредоточиться было почему-то сложнее обычного. Я то и дело отвлекался, замирал с ножницами в руках, позабыв об очередном подсохшем побеге, который нужно обрезать. Внутри гнездилась неясная тревога, происхождение которой я никак не мог объяснить, да еще и слишком отчетливые воспоминания о Пятом беспардонно вклинивались в поток мыслей.       Может, перед началом смены он и не спросил, почему я ушел утром, но вечером ведь точно спросит — а как я ему отвечу, если сам до конца не понимаю, почему? По какой-то причине у меня не осталось никаких сомнений в том, что этот вечер я снова проведу в его комнате. Почему вчера он вел себя так? Почему я так реагировал? Точно, можно ведь просто не заходить к нему, а пойти, скажем, к отсеку кураторов, разнюхать, есть ли смежные коридоры, может, те же вентиляционные шахты или пожарный выход. Но вообще это ведь он начал. Стало быть, можно спросить у него, что все это значит.       Он же первый начал? Я засомневался. Или, наоборот, я? А если вдруг я, то почему я так себя повел? В какой момент все началось? И что «все»? Думать было так сложно, будто мозги размягчились до состояния СУПСа.       То и дело прокручивая в голове ощущения от прикосновений его рук, я сердито пропалывал сорняки. Невозможно было сконцентрироваться на работе, как будто мои собственные мысли не желали мне подчиняться, и я хмурился так сильно, что к концу смены на лбу наверняка осталась складка.       Чик-чик.       Почему рядом с ним все становится таким странным? Я рассеянно собрал в мешок охапку мелких сорняков и поудобнее перехватил ножницы. А может, я сам себя накручиваю, и на самом деле ничего не странно, все как обычно?       Чик-чик, чик.       В конце концов, откуда мне знать, что есть норма, ведь до Десятого у меня не было друзей, я ни с кем близко не общался… С другой стороны, с Десятым все казалось совсем иным. Да, мы тоже узнавали лица друг друга, но тогда внутри не проснулось этого непонятного ощущения слегка похожего на зуд, а мысли не путались. Я ухватил несколько тонких немного колючих стеблей и отогнул их в сторону.       Чик-чик.       Руки замерли.       Стоп.       Я поднял руку с ножницами ближе к уху и несколько раз двинул пальцами, разрезая воздух.       Чик, чик-чик, чик-чик.       Звук был легким и быстрым как взмах, довольно тихим. Я осторожно ощупал узкие прохладные лезвия с заостренным краем. Это они издают его?       — Хах! — я не сдержал восторженного возгласа, но быстро взял себя в руки, вспомнив о предостережении Пятого. Нельзя подавать вида, что нам доступны чувства.       Его лекарство сработало? Так быстро? Внутри будто что-то взорвалось, казалось, от одного осознания я готов заплакать. Кожа покрылась мурашками от волнения. Неужели я и правда слышал?       Медленно опустив руку, я провел грубой рукавицей по краю рабочего стола.       Вш-ш-шух. Тихо и низко, шипяще.       Легонько стукнул по боку горшка кольцами ножниц.       Тук-тук-тук. Отозвался горшок звонко и коротко.       Я стянул рукавицу и неверяще коснулся уха. Даже у прикосновения к волосам имелось свое звучание — растерев тонкую прядь между пальцев я услышал странный высокий, чуть потрескивающий звук.       Тск-тск-тск. Тск-тск.       Даже прикосновение к мочке звучало.       Шу-о-о. Шо-о-о. Шу-у-у.       Я зажал ухо указательным пальцем, но даже тогда звук не исчез, я слышал его внутри как мерный спокойный гул. Я зажал и второе и прислушался — постепенно из односложного тихого шума стал проступать ритмичный повторяющийся звук. Я задержал дыхание.       Дум. Ту-дум. Ту-дум. Ту-дум.       Могло ли быть, что я слушал биение своего сердца?       Сквозь этот повторяющийся стук постепенно стало пробиваться другой ритмичный звук, и у меня ушло какое-то время, чтобы понять, что он доносится извне. Я разжал уши.       Кших-кха! Кших-кха! Кших-кха! Кших-Кха!       Он становился все громче и ускорялся, и я, поморщившись, догадался, что кто-то запустил фасовщик. Через несколько мгновений к нему подключилась и центрифуга, сначала очень низко, с неравномерными постукиваниями, а потом все выше и громче, переходя на сверлящий резкий свист, который минуя уши, врезался прямо в мозг.       Я зажмурился. Слишком громко.       Постепенно я начинал слышать и своих коллег, которые занимались тем же, чем и я — прививали растения, звонко щелкая ножницами, носили на склад ящики с овощами, тяжело шаркая подошвами о бетонный пол, мыли садовые принадлежности под мерное журчание воды.       Кших-кха! Кших-кха! Кших-кха! Кших-Кха! Ших-Кха! Ших-Кха! Ших-Ха!       Шурх, шрр, шорх, шир-р, шо-о, ших…       Чик, чик-чик, чик-чик. Чик, чик-чик, чик-чик.       Вж-ж-ж-жиу. Вж-ж-ж-жиу. Вж-ж-ж-жиу. Вж-ж-ж-жиу.       Слишком громко. Я зажал уши руками, но помогло не особенно, звук пролезал в мою голову сквозь пальцы, ввинчивался прямо в черепушку. Тревога внутри стремительно крепла.       Что-то не так.       А вдруг лекарство сработало иначе, и слух не просто вернулся, а стал слишком острым? Вдруг я не должен слышать все так? Шум только нарастал, причем он не мешался в кашу, позволяя привыкнуть, звуки оставались разнородными, на низких и высоких частотах, короткие и невыносимо долгие, звонкие и глухие, отдающиеся внутри.       Ших-Кха! Ших-Кха! Ших-Ха! Ших-Кха! Ших-Кха! Ших-Ха! Ших-Кха! Ших-Кха!       Чик, чик-чик, чик-чик. Чик, чик-чик, чик-чик. Чик, чик-чик, чик-чик…       Вж-ж-ж-жиу. Вж-ж-ж-жиу. Вж-ж-ж-жиу. Вж-ж-ж-жиу. Вж-ж-ж-ж-ж-ж…       Шурх, шр-р, шорх, шир-р, шо-о, ших…       Бв-в-в. Бв-в-в. Бв-в-в. Бв-в-в. Бв-в-в. Бв-в-в. Бв-в. Бв-в-в. Бв-в-в. Бв-в-в. Бв-в-в.       Бдущ!       Совсем рядом со мной кто-то уронил на пол коробку с инструментами, и я дернулся от резкого хлопка, как от удара. Все внутри вздрогнуло.       А что если что-то не так во всем происходящем, вдруг что-то происходит на станции, но никто кроме меня не может этого услышать? Вдруг фасовщик сломался, и у центрифуги слетел ограничитель максимальных вращений, вдруг вся эта конструкция скоро взорвется? Я же ничего не видел, но грохот и лязганье давили на меня со всех сторон, заставляя дерганно оборачиваться в поисках угрозы.       Ших-Кха! Ших-Кха! Ших-Ха! Ших-Кха! Ших-Кха! Ших-Ха! Ших-Кха! Ших-Кха!       С каждой секундой звук становился все громче, и с каждой секундой мне становилось все страшнее — подсознательно мне хотелось присесть, спрятаться. Тело твердило, что я в опасности. Хоть я не имел права покидать рабочее место до конца смены, я был готов наплевать на все дурацкие правила и бежать к Пятому просить помощи, настолько паршиво мне было.       Стиснув зубы, я пытался хоть немного успокоиться, трясущимися руками убирая инструменты на место.       Бом-дз! Бом-дз! Бом-дз!       Через несколько долгих минут прозвучал сигнал окончания работ, и я первым рванул на выход. Я очень надеялся, что в стоке будет хоть чуть чуть тише, потому что голова уже совершенно раскалывалась.       Стоит ли говорить, что я ошибся?       В стоке стало даже хуже. Я слышал десятки, сотни людей, их шаги, их неразборчивые бубнящие голоса, каждое их движение. Низко гудели трубы, иногда в это вклинивались резкие оглушительные звуки сигналов к передвижению и расчету — теперь я слышал их все. Все эти звуки рикошетили от стен, многократно повторяясь и накладываясь друг на друга. Бв-в-в. Бв-в-в. Бв-в-в. Бв-в-в… Я еле шел, путаясь в собственных ногах; все, о чем я только просил про себя — пожалуйста, идите быстрее, умоляю. Вж-ж-ж-жиу. Вж-ж-ж-жиу. Вж-ж-ж-жиу… Здесь я не мог даже заткнуть уши — мне нужно было держать ладонь на плече впереди идущего, чтобы сохранять строй. Вж-ж-ж-жиу. Вж-ж-ж-жиу. Вж-ж-ж-ж-ж-ж… Шурх, шрр, шорх, шир-р, шо-о, ших… Дум-м-м-м-м. Дум-м-м-м-м. Кха-кха… Я не слышал собственных мыслей. Дум-м-м-м-м. Дум-м-м-м-м. Ха-кх… Кых! Чх-х-х… Хек — кха. Кх-х… Бдаз-з-з-з! Бдаз-з-з! Бдаз-з-з! — беспощадно лупили по трубе, не жалея моих ушей. Шурх, шр-р, шорх, шир-р, шо-о, ших… Бов-ув. Бов-ув. Бов-ув. Бов-ув. Бов-ув. Бов-ув. Бов-ув. Бов-ув. Мне хотелось упасть на пол и зажать голову руками, потому что я больше не мог выносить этот гам. Дум-м-м-м-м. Дум-м-м-м-м. Дум-м-м-м-м. Вж-ж-ж-жиу. Вж-ж-ж-жиу. Вж-ж-ж-ж-ж… Все становилось только хуже и хуже, громче и громче. Шурх, шр-р, шорх, шир-р, шо-о, ших… Бв-в-в. Бв-в-в. Бв-в-в. Бв-в-в. Бв-в-в. Я даже не заметил, как Пятый вошел в строй, потому что концентрировал все свои силы только на том, как переставлять ноги. Бдаз-з-з-з! Бдаз-з-з! Бдаз-з-з! Дум-м-м-м-м. Дум-м-м-м-м… Пш-ш-ш. Плюх-плюх. Пш-ш-ш. Плюх-плюх. Пш-ш-ш. Плюх-плюх… Когда мы подошли к раздатчику СУПСа, я был готов взвыть — эта машина оказалась даже хуже фасовщика. Пш-ш-ш. Плюх-плюх. Пшшш. Плюх-плюх. Пш-ш-ш. Плюх-плюх… Бип! Пх-х-хть! Сюрп. Бип! Пх-х-хть! Сюрп. Бип! Пх-х-хть! Сюрп. Бип! Пх-х-хть! Сюрп. Выдача каждой порции ознаменовалась отвратительным электронным писком и громким резким плевком, с которым она, видимо, под давлением исторгала из себя питательную смесь. Бип! Пх-х-хть! Сюрп. Бип! Пх-х-хть! Сюрп. Бип! Пх-х-хть! Сюрп. Бип! А рядом шипел раздатчик воды и витаминов. Пш-ш-ш. Плюх-плюх. Пш-ш-ш. Плюх-плюх… Дум-м-м-м-м. Дум-м-м-м-м. Бдаз-з-з! Бдаз-з-з! БИП! ПХ-Х-ХТЬ! СЮРП. БИП!.. ПШ-Ш-Ш. Плюх-плюх. ПШ-Ш-Ш. Плюх-плюх. ПШ-Ш-Ш. Плюх-плюх. ПШ-Ш-Ш… Меня всего трясло. Я цеплялся за плечо Пятого так сильно, что у того, наверное, остались синяки, но я ничего не мог поделать. Плюх-плюх. ПШ-Ш-Ш… Голова гудела, будто били прямо по ней, а не по трубе. БИП! ПХ-Х-ХТЬ! СЮРП. БИП! ПХ-Х-ХТЬ! СЮРП. БИП! ПХ-Х-ХТЬ! СЮРП. БИП!.. ПШ-Ш-Ш… Я даже не сразу понял, что Пятый накрыл мою руку своей и крепко сжимает ее. ДУМ-М-М-М-М-М. ДУМ-М-М-М-М-М. ДУМ-М-М-М-М-М. ДУМ-М-М-М-М-М. Пожалуйста… ДУМ-М-М-М-М-М. ДУМ-М-М… БИП! ПХ-Х-ХТЬ! СЮРП. БИП! ПХ-Х-ХТЬ! СЮРП. БИП! ПХ-Х-ХТЬ! СЮРП. БДАЗ-З-З-З! БДАЗ-З-З-З! БДАЗ-З-З-З! БДАЗ-З-З-З! БДАЗ-З-З-З! БДАЗ-З-З-З!       — Хах… кх… — я тихо проскулил, вжимая голову в плечи.       БДАЗ-З-З-З! БДАЗ-З-З-З! БДАЗ-З-З-З! БДАЗ-З-З-З! БДАЗ-З-З-З!       Вдруг кто-то надрывно закричал:       — ОА-А-АУ! Э-Э-Э-Э-ЭЫВ! У-У-У-У-У-У!       И по позвоночнику прошла дрожь ужаса, вызывая только одно желание — спасаться бегством. Я очень четко осознал, что достиг своего предела. Что это? Это не походило на вразумительную речь, но это совершенно точно произнес человек. Почему он кричал так?.. Его жуткий вой стоял в ушах.       Пожалуйста, быстрее. Я больше не могу все это выносить.       Колонна остановилась, только тогда я понял, что мы наконец дошли до комнат. Пятый разорвал строй прежде, чем подали сигнал, и потянул меня за собой — я плелся совершенно безвольно, почти перестав понимать, что происходит. Казалось, звуки уже остались позади, но нет, они вновь и вновь рикошетили внутри черепной коробки.       Стоило нам войти в комнату, как из меня будто вынули стержень — я упал у самого входа, затрясся на полу, изо всех сил сжимая голову руками. Глаза слезились.       Пожалуйста, пусть снова станет тихо.       Я так жаждал возвращения чувств, но когда это произошло, я был почти готов сдать назад — то, что я испытывал, больше походило на пытку.       Пятый сел рядом со мной. Его ладони мягко приобняли меня за плечи и чуть подняли — он пристроил меня у своей груди и обвил руками, укрывая гудящую голову и напряженную спину. Я подтянул ноги к себе: хотелось сжаться в комок и исчезнуть вовсе, настолько невыносимой казалась головная боль.       Поначалу его теплая ладонь лежала поверх моей, зажимающей ухо, но стоило Пятому убедиться, что я перекрыл себе поток шума, как она сместилась и начала невесомо гладить меня по волосам. Очень медленно и осторожно. Он ни о чем не спрашивал, может, не хотел тревожить, но скорее всего — просто сам обо всем догадался. Поэтому мы молча сидели рядом в странном полуобъятии.       Сначала я трясся так сильно, что вздохнуть нормально не выходило, даже зубы стучали. Стыд за то, что Пятый стал свидетелем этого состояния, змеей извивался внутри, но даже это чувство отходило на второй план, потому что я буквально разваливался на куски. Сначала мне требовалось прийти в себя, потом уже беспокоиться о впечатлении, которое я произвел. Пятый только обнимал меня крепче.       Текли невыносимо долгие минуты, и шум стал постепенно меркнуть, а с ним понемногу утихала и боль. Вопреки обыкновению, близкое присутствие Пятого успокаивало меня. Я старался думать о том, что это его лекарство, а значит, если мне вдруг станет хуже, он сможет мне помочь, как помогает сейчас. Идея положиться на кого-то впервые пугала не так сильно. Может, я просто смирился, а может, все дело было в его бережных руках, окружающих меня умиротворяющим теплом.       Хотел бы я знать, о чем в этот момент думал он. Лишь бы не о том, что я доставляю слишком много хлопот.       Пытаясь отвлечься от стоящего в ушах гула, я полностью сконцентрировался на его дыхании. По мере того как я прислушивался к его тихим размеренным вдохам и выдохам, дрожь и тревога угасали, сходили на нет. Этот звук казался таким легким, бархатистым; он был неотделим от теплого дуновения воздуха, едва ощутимо касающегося задней части шеи, чуть ниже затылка.       Я тайком убрал одну руку, теснее прижимаясь ухом к его груди чуть ниже ключицы. Ритм его сердцебиения был быстрее дыхания, ровные двойные удары. Я прикрыл глаза. Наконец-то стало достаточно спокойно. Тихо. Глубоко вздохнув, я расслабил плечи.       Просто... побудь со мной немного, ладно?       Даже не знаю, как долго мы просидели так, по ощущениям пару часов, но в какой-то момент я слегка задремал — сознание почти ускользнуло, как вдруг я почувствовал, будто падаю куда-то, и, вздрогнув всем телом, очнулся. Над ухом раздался тихий смешок Пятого, и смущение мгновенно разлилось по щекам. Он тут старается, успокаивает меня, а я взял и вырубился.       Я заерзал, собираясь подняться, но его руки удержали меня на месте. Над ухом раздалось негромкое:       — Все в порядке.       Мое дыхание замерло на середине вдоха. Я быстро моргал, пытаясь понять, что я только что услышал. Это… его голос так звучит? Сердцебиение взволнованно ускорилось — но я ничего не мог с этим поделать.       Его голос оказался таким непередаваемо мягким. Он был похож на его прикосновения — такой же нежный и осторожный. Совсем немного застенчивый, но вместе с тем спокойный. Он немного тянул гласные, а согласные казались приглушенными и какими-то сглаженными.       — Погоди, — произнес я и сразу поморщился — мой голос звучал ниже и грубее его, — ты мог бы сказать что-нибудь еще?       Он замешкался.       — Эм… — он неуверенно пожал плечами и произнес довольно тихо, видимо опасаясь доставить мне дискомфорт, — гиперчувствительность к звукам является одним из маловероятных побочных эффектов лекарства. Не волнуйся, это полностью пройдет в течение пары дней, уже завтра тебе станет легче.       Содержание его слов было важным, но я почти не уделил этому внимания, потому что полностью сконцентрировался на его голосе. Он не просто звучал, он обволакивал, словно теплая вода, принося приятное расслабление. Я никогда не предполагал, что звук может ласкать, но его голос, кажется, делал именно это.       — Тебя раздражает мой голос? — негромко спросил он.       — Нет! — я ответил торопливо, вцепившись в его руку. — Наоборот!       Он немного помолчал, а потом вкрадчиво произнес:       — Наоборот?       Я услышал хитрую улыбку в его интонации, а потому совсем стушевался.       — Да ну тебя, — насупившись, я отодвинулся от его груди, твердо намереваясь подняться.       — Погоди, — он ослабил объятие, давая мне пространство, но рук не разомкнул. — Я не насмехался. Мне было приятно услышать это.       Приятно ему, видите ли. Никаких насмешек. Так я и поверил.       — Угу, — буркнул я себе под нос, — к вашим услугам.       И снова — едва пропал формальный повод находиться к нему так близко, как я ощутил острую необходимость оказаться на другом конце комнаты. Даже кожу покалывало в местах соприкосновения. Я осторожно отстранился и отошел, присев на край кровати. Беспокойные руки сразу ухватили уголок покрывала и начали перебирать мелкие петельки по краю.       — Как ты себя чувствуешь? — зашуршала одежда, он тоже поднялся с пола. — Если не возражаешь, я задам несколько вопросов как врач.       — Вперед, — я все еще был смущен, а потому держался несколько отстраненно.       Новообретенное чувство породило множество неожиданных мыслей. Например, раньше мне казалось, что я составил более-менее цельное представление о Пятом, имея в арсенале только осязание, и познание с помощью других видов чувств не слишком изменят мое восприятие, но теперь, когда появился слух, я вдруг обнаружил, как много всего я упускал или трактовал неверно в нашем общении с ним. Я будто в реальном времени наблюдал, как к его образу в моей голове прирастает целый кусок из ироничных интонаций, полуулыбок и ласкового мягкого голоса.       Это вводило меня в замешательство, потому что я не мог не задумываться о том, как много еще я упустил. И как много я упустил в нашем общении с Десятым. Как изменилось бы мое представление о них, имей я все чувства в распоряжении?       — Ты слышишь меня отчетливо? — он произнес негромко, остановившись напротив.       — Да.       — Есть ли наличие посторонних шумов, гула, затухания после звуков?       На покрывале проступала какая-то вышивка, и я, склонив голову, водил пальцем по ровным рядам гладких стежков. Прервавшись на секунду, я прислушался. Звуков было очень много. Наше дыхание и биение сердец, тихий шелест от соприкосновения тапочек и прикроватного коврика, почти неразличимый шорох трения двух слоев ткани, когда он чуть двигал руками, скрип матраса, стоило мне чуть поменять положение тела. Что-то звенело вдалеке в коридоре, мерно гудела вентиляция, где-то за стенкой иногда раздавался слабый стук и треск. Я слышал даже как двигается язык у меня во рту. Звуков было слишком много. Ощутив как внутри снова поднимается тревога, я вернулся к вышивке.       — Вроде нет.       Он поочередно тихонько щелкнул пальцами на некотором отдалении справа и слева.       — Оба уха восстановили функцию в равной степени?       — Да, кажется…       — Соль, фа, ми, ре, до. Самая высокая и самая низкая ноты?       То, как он произнес первую часть вопроса, отличалось от того, как он говорил обычно. Звуки стали звонче и еще плавнее, сливаясь в неспешный, напоминающий лесенку поток. Это звучало красиво, и я снова растерялся и надолго замер, позабыв, что он ждет ответа.       — М-м?       — …соль и до.       — Неплохо, — он похвалил, и в его голосе опять проскользнула неуловимая улыбка. Чуть помедлив, он сел на кровать и задумчиво произнес: — Не думал, что мне будет так приятно просто разговаривать с тобой.       Погруженный в свои мысли, я неопределенно мотнул головой, не дав никакого конкретного ответа. Закончив изучать покрывало, я переключился на тонкие холодные прутья бортика кровати. Наверное, они когда-то были покрашены, но краска почти облупилась — я чувствовал мелкие чешуйки и неровности.       Да, говорить оказалось очень удобно и приятно, гораздо быстрее, чем писать, но я не мог избавиться от ощущения, что я плохо знаю человека рядом. Что та близость, которая теплилась между нами совсем недавно, вдруг лопнула как мыльный пузырь. Наверное, у него таких ощущений не появилось, ведь я начал говорить почти с самого нашего знакомства.       Мы немного посидели в относительной тишине. Вся та вереница звуков никуда не делась, но никто из нас ничего не говорил. Я больше не знал, чем занять руки, и только беспокойно крутил пальцы.       — Знаешь… — несмело начал он, — ты только не подумай, что это упрек. Но мне кажется, ты сам не рад, что слух вернулся.       — Вне себя от радости, — неуверенно ответил я.       — Вот оно как. А я-то все думал… — он произнес мягко.       Я молчал, отвернувшись в сторону. Страшно было признаваться даже самому себе, что он прав. Я был потрясен и взволнован в теплице, когда услышал первые звуки, я оказался совершенно очарован его голосом, но сейчас во мне крепло стойкое и абсолютно необъяснимое ощущение, что с каждым сказанным словом дистанция между нами становится все больше. И настроение из-за этого таяло на глазах.       — Мне не кажется, что ты должен непременно радоваться, просто если тебя что-то беспокоит, я хотел бы помочь.       — Я всей душой благодарен тебе за лекарство, правда. Просто ума не приложу, как объяснить, что я чувствую.       — Хм, — он усмехнулся, — мне кажется, ты соврал.       — Что? — я растерялся, не понимая, о чем он говорит.       — Я думаю, в детстве твоей самой любимой книгой была не та книжка про кошек, а сборник фразеологизмов. Иначе твою речь никак не объяснить.       Неожиданно для самого себя я рассмеялся. Не потому, что шутка была хорошей, скорее от нервов. Ну ладно, может шутка показалась мне самую малость забавной.       — У тебя очень красивый смех.       Этой репликой он окончательно выбил почву у меня из-под ног. Я сидел, будто язык проглотив, и не мог ни слова сказать.       — Все, что я пытался донести — это если вдруг тебе захочется поделиться чем-то, я всегда буду рад тебя выслушать.       — Мгм, — выдал я в качестве подтверждения, — пойду я, пожалуй, просплюсь. Что-то устал.       — Конечно.       Я поднялся, немного бестолково помялся на месте, ожидая непонятно чего.       — Спасибо… за все, — произнес тихо и вышел в коридор.