Клетка под номером

      Несколько следующих смен прошли более-менее спокойно. Гиперчувствительность больше не проявлялась, так что в панику я не впадал, спокойно себе трудился, пользуясь преимуществами слуха на всю катушку. Конечно, измельчитель по-прежнему вызывал у меня тревогу, но шум был вполне терпимый. После работы я каждый день отправлялся к отсеку кураторов, чтобы один за другим отметать варианты проникновения туда. К несчастью, ни через вентиляцию, ни через другой этаж туда было не попасть. Я запоздало подумал, что кураторов поселили именно там неспроста — этот коридор был защищен как крепость.       С Пятым… Было сложно. Если не кривить душой, я понял, в чем причина ухудшающегося настроения тем же вечером, когда крутился без сна в своей кровати. И это было до того нелепо, что осознав все, я еще несколько минут лежал, повторяя: «этого не может быть.»       А дело было всего-навсего в том, что, получив слух, мы оба начали говорить, и как следствие — у нас больше не было никаких причин касаться друг друга. Его руки больше не ловили мои, а мне приходилось постоянно останавливать себя, когда я, забывшись, по привычке тянулся к нему. Казалось бы — что такого, говорить ведь намного удобнее. Да, все так. Да, но… Это просто не ощущалось как раньше. Не было так лично, так тепло. Я скучал по его прикосновениям.       Конечно, признаться в этом я не решался. Мне очень нравилось слушать его голос, но я хотел бы не только этого. Кажется, я просто был жадным.       Теперь когда я после работы наведывался к нему, я все чаще садился подальше, на шаткий стул у письменного стола в углу, рассказывал, что выяснил за день, потом слушал, какие зацепки нашел он, и уходил к себе. Уходил, хотя на самом деле мне хотелось, чтобы он снова обнял меня, хотелось прикасаться к его лицу, водить пальцами по рукам, уснуть рядом с ним. Хотелось так сильно, что мне все труднее было приходить к нему для разговоров. Казалось, лучше уж совсем не пересекаться, искать Десятого раздельно, но хотя бы не чувствовать этой щемящей тоски в груди.       Я не знал, как рассказать ему об этом, тем более вслух, потому что это было чистой воды бессмыслицей. Зачем писать на ладонях, если в этом нет никакой необходимости, если можно говорить? Раньше это как-то естественно становилось неотъемлемой частью общения, но теперь казалось лишь рудиментом. Теперь это было бы странно. Я и сам не мог объяснить, зачем нам касаться друг друга. Только знал, что мне этого иррационально хочется.       Помимо всего этого день ото дня внутри крепло гадкое чувство отвращения к самому себе. Вместо того, чтобы все силы бросить на поиски Десятого, перевернуть всю эту станцию вверх дном в попытках найти его, я никак не мог перестать думать о своих дурацких эгоистичных желаниях. Я делал недостаточно. Он все еще был где-то там, он наверняка нуждался во мне, а я сидел сложа руки.       В один из таких невеселых вечеров я, как обычно, зашел в комнату Пятого, чтобы в который раз обсудить, что новостей нет. От планировки станции разговор плавно перетек к тому, что теперь мы оба слышали в ее стенах.       — … так что с этим все ясно. А почему… — я с трудом подбирал слова, потому что был совсем не в духе, даже говорить было сложно, — тот человек в стоке издает такие странные звуки? Он не говорит, а будто воет. Может, у него что-то болит?       — Нет, тут дело в другом, — Пятый лежал поперек кровати, вытянув ноги к перекладине стула, на котором я сидел, из-за чего стул слегка покачивался. Иногда наши щиколотки соприкасались, но я старался не обращать на это внимания. — Этот мужчина в преклонном возрасте, он совсем не помнит, как правильно извлекать звуки, так как почти не пользовался этим на протяжении жизни. Я знаю это, потому что он частенько заходил в медотдел, когда я работал там. Может, он и думает, что говорит, но получается вот это.       — Он думает, что говорит? — я склонил голову. — Это очень печально. Но если он не помнит, как звучат слова, как же он думает?       — Образами, которые он получил с помощью осязания.       — Понятно.       Я задумался. Тот человек пугал меня каждый раз, как бы я ни старался не вздрагивать. Мне сложно было представить, как выглядит его мыслительный процесс, ведь я почти всегда использовал слова и не знал, как обходиться совсем без них.       Интересно, можно ли думать запахами?       — А к тебе… больше никаких чувств не вернулось? — как бы невзначай спросил я.       — Увы, — он, казалось, был погружен в свои мысли, — очевидно, лекарство нужно дорабатывать, я сейчас как раз проверяю одну теорию насчет наших витаминов.       — М-м, ясно, — отозвался я.       Какое-то время мы посидели в тишине. Пытаясь занять руки, я рассеянно теребил пальцами кусочек грубой обивки стула, вылезшей из-под шва, прислушивался к мерно капающей из крана воде. Может, стоит лечь сегодня пораньше? Настроение что-то совсем ни к черту.       — Слушай, я, наверное, пойду… — негромко начал я.       — Погоди-ка.       Он зацепил ногой перекладину и с глухим скрежетом пододвинул стул и меня вместе с ним вплотную к кровати. От неожиданности я схватился за сидушку обеими руками.       — Знаю, я сказал, что не буду давить, и мне правда не хочется. Но я должен спросить еще раз, — он сел и наклонился чуть ближе ко мне, — что происходит?       Я сглотнул.       Гулкие удары сердца, казалось, поднимались все выше пока не достигли самого горла.       Какого ответа он ожидал?       — Не уверен, что понимаю, о чем ты говоришь.       Пятый вздохнул.       — Я говорю о том, что ты стараешься проводить здесь так мало времени, как только возможно. О том, что твой голос становится все более отстраненным день ото дня. И о том, что ты ни словом не обмолвился, почему все так. Неужели тебе нужно было от меня только лекарство? Как там говорится, поморс… — он запнулся и замолчал, вспоминая.       — Поматросил и бросил, — с невеселым смешком подсказал я, — не совсем уверен, что это значит, но по контексту вроде подходит.       — Именно это я и имел в виду. Так что, мне уже пора изображать уязвленную гордость?       — Не понимаю, к чему ты клонишь, — я озадаченно качнул головой, — правда.       Теплая ладонь легла на мою щеку, и я застыл как статуя.       — Я клоню к тому, что вот это все, — он ласково провел большим пальцем по скуле, но руку не убрал, — тебе больше не интересно, я прав?       В горле мгновенно пересохло. Я боялся шелохнуться, сидел, часто моргая, и чувствовал, как мучительно скручиваются мои внутренности. Что-то холодное давило на грудь и расползалось вниз по телу, замораживая каждую клеточку. Я не ожидал. Меня застало врасплох его прикосновение, его слова и больше всего то, что, несмотря на общую насмешливо-ироническую интонацию, в его голосе были очень тщательно скрытые ноты обиды.       Мысли перескакивали с одного на другое. Сказанное им было настолько абсурдным, что я даже не знал, с чего начать, как объяснить все, о чем я думал в последние дни, что чувствовал. Как обретение слуха перевернуло все с ног на голову между нами. Как он начал казаться почти другим человеком, когда отпустил мою руку и заговорил. Как я почти пожалел, что услышал.       Я столько хотел спросить у него. Мог ли я надеяться, что ему тоже не хватает нашего прежнего общения, что ему тоже хочется повернуть назад, хочется… касаться? Даже если это бессмысленно и нелепо.       Внутренности сдавливала жгучая вина, ведь вместо того, чтобы тосковать по пропавшему Десятому, я тосковал по тому, кто был совсем рядом.       Мне хотелось сказать так много, но я все не мог выбрать, с чего начать, и в итоге дотянул до того, что не успел сказать ничего.       — Хах, — Пятый еще чуть выждал, а потом убрал руку. — Извини. Мне не стоило.       Он отодвинулся и почти беззвучно выдохнул.       — Не бери в голову, ладно? Я просто… — он тяжело откинулся назад на кровать, — просто неудачно пошутил. Думаю, тебе и правда лучше уйти.       Подожди.       Я смотрел невидящими глазами прямо перед собой, примерно туда, где лежал Пятый. Мне как никогда хотелось увидеть его лицо.       Пошутил?       Я не двинулся с места, только сидел и пытался понять, почему мне вдруг стало так больно. Больно и тяжело.       Причина была в его словах? До этого момента я даже не подозревал, что слова могут вызывать подобные ощущения.       Или дело было в его чувствах, которые я считывал по едва заметно проскальзывающим интонациям, по тону голоса, по ритму дыхания? В чувствах, которым я полностью сопереживал.       Подожди.       Он сказал, что мне лучше уйти, но это не было правдой. Как и слова про шутку. Все, что он сказал до этого не было шуткой. Все было всерьез, он соврал только в конце, потому что ему стало тяжело.       Поднявшись на ноги, я почти сразу заметил, как изменился ритм его дыхания, став чуть тише. Он хотел слышать, как я уйду.       Но я не собирался уходить.       Я поставил колено на кровать, справа от его бедер и двинулся вперед, на него.       Его дыхание стало совершенно беззвучным.       Матрас прогнулся под моими руками.       — Подожди… — скрипнула кровать — он слегка приподнялся. — Что ты…       Был ли я уверен в том, что делаю? Абсолютно нет. Но я все равно осторожно забирался на кровать, собираясь ответить на его вопрос самым прямолинейным из возможных способов.       — Одиннадцатый… — в его голосе появилась совершенно незнакомая взволнованная интонация, — я совсем не имел в виду…       Я остановился, нависая над ним. Руки справа и слева от головы, колени уперлись в кровать по бокам от бедер. Его ладонь нерешительно легла сбоку на талию, то ли поддерживая меня, то ли останавливая.       Но мне и не нужно было дальше.       Согнув руки, я приблизился к нему, осторожно прилег на его грудь, прижался щекой к тонкой, немного шершавой ткани кофты. Чуть подержал вес на локтях, а потом опустился полностью, просунув ладони между матрасом и спиной, обнимая его.       Затаился, опасаясь что он оттолкнет, но Пятый не шевелился вообще. Живого человека в нем выдавало только тихое неглубокое дыхание и приятное тепло, сохраняемое домашней одеждой.       Было так странно чувствовать его почти всем телом. Это очень смущало, но я не смог бы лучше объяснить, чего я хочу. Гораздо проще было показать.       Он больше не пытался ничего сказать, только сердце его колотилось как ненормальное прямо под ухом. Его тело было твердым, будто отлитым из металла, и только когда он немного расслабился, а ладони осторожно легли на мою спину, замыкая объятие, я понял, что каждая его мышца до этого момента была напряжена.       Только тогда я заговорил.       — Я хотел… все это, — я использовал его же слова, — но не знал, как попросить.       — Почему тебе вдруг понадобилось разрешение? — тихо проговорил он, будто опасаясь лишний раз пошевелиться.       — Не разрешение… — я задумался, — согласие. Потому что раньше прикосновения были необходимы, но не теперь.       — Разве узнавать лицо было необходимо?       — Нет, но…       Хотел бы я ответить что-то остроумное, но в голове, как назло, было пусто.       — Тебя успокаивает наличие оправданий? — в его голос просочилась ирония.       Я долго не отвечал, размышляя над его словами, а потом поднял лицо, уперевшись подбородком ему в грудь.       — Ты нападаешь на меня, потому что я тебя обидел?       Кажется, ответ его обескуражил, даже его дыхание замерло.       — Если так, то прости меня. Я не хочу защищаться от тебя. Наоборот, я пытаюсь шагнуть навстречу.       — Я… — он прочистил горло, — пока ты не сказал, я даже не отдавал себе отчета. На самом деле, мне тоже совсем не хочется сражаться с тобой.       — Тогда давай просто не будем, — я вновь уложил голову, слегка касаясь макушкой его подбородка.       Невесомые прикосновения к спине расслабляли — его пальцы осторожно прощупывали ткань кофты, будто стараясь проследить за узором вязки.       — Ты говорил, тебе нужно мое согласие, — сказал он уже мягче, рассеянно играя с прядкой моих волос. — Согласие на что?       Задумавшись, я постарался сформулировать собственные мысли.       — Не знаю почему, но мне хочется прикасаться к тебе…       Едва я произнес это, как что-то екнуло в животе, покрывая кожу мурашками, а над ухом раздался озадаченный смешок. Стушевавшись, я поспешно закончил:       — … мне нужно знать, если ты тоже этого хочешь.       — И почему мне кажется, что ты понятия не имеешь, о чем спрашиваешь?..       — Как это? — я невольно надул губы. — Я же спрашиваю вполне конкретную вещь.       — Ну да, — Пятый какое-то время медлил с ответом, явно размышляя о чем-то, а потом негромко произнес: — Я… хочу твоих прикосновений. Хочу касаться тебя.       Что-то в том, как он сформулировал это, сильно смущало меня: хоть его фразы были почти слово в слово моими же, все же они отличались. Мне вдруг показалось, что в комнате стало душновато.       Мог ли я надеяться, что Пятый разделяет мои глупые желания? А если так, то, может, они не такие уж и глупые?       Он снова заговорил:       — Что изменилось, когда к тебе вернулся слух?       Я фыркнул, чтобы сбросить накатывающую робость.       — Ну… ты был рад, когда мы начали говорить, и я подумал…       Робко проведя по его руке к ладони, я аккуратно вывел в центре:       «… что вот это», — я задержал пальцы на теплой коже, — «тебе надоело.»       Его рука не двигалась, поэтому я добавил:       «А мне, наоборот, этого очень не хватало.»       Его ладонь накрыла мою и слегка сжала пальцы.       — Так твой вопрос о прикосновениях означал, что ты хочешь держать меня за руку? — его интонация была странной, в ней точно была едва-заметная насмешка, но она была запрятана так глубоко, что едва ли предназначалась мне.       Отвечая на вопрос — да, в общих чертах. Мне правда хотелось держать его за руку, но не только. Пожалуй, мне просто нравилось чувствовать его рядом, ощущать его присутствие физически, всеми доступными к настоящему моменту органами чувств. Произносить это вслух мне почему-то было неловко, так что я написал:       «Да, в общих чертах.»       В тишине раздался его тихий теплый вздох, и я неуверенно спросил:       — Твой ответ означал что-то другое?       Я долго ждал, пока он ответит или напишет что-то, но так и не дождался. Вместо этого он медленно произнес:       — Мне не надоело, — он ласково погладил мою ладонь. — Я держал дистанцию, потому что ты из раза в раз продолжал убегать. Казалось, тебе нужно пространство.       Неожиданно мне захотелось поделиться.       — Дело в другом. Просто когда мы вместе мне бывает… странно. Я не знаю, в чем причина, но иногда рядом с тобой я чувствую себя так, будто снова сдаю распределительный тест, — я тихо рассмеялся.       Подушечки пальцев, витиеватыми узорами скользящие по моему запястью, постепенно поднимаясь все выше на предплечье, остановились.       — Ты волнуешься?       — Думаю, можно сказать и так. Это плохо?       — Кто знает, — задумчиво произнес он, снова обнимая меня за плечи.       Его интонация говорила о том, что уж кто-кто, а он-то точно знает. Только почему-то не хочет рассказывать.       Я устроился на его груди поудобнее и прикрыл глаза. Может быть, это было слишком, но пока он не прогонял меня, я бессовестно пользовался моментом. В кольце его бережных рук было очень тепло. Волнение отступило на второй план, вытесненное чем-то объемным, легким как дыхание, трепетным и согревающим. Мне не хотелось думать. Я хотел бы просто замереть вот так.       Знать бы, почему я так тянулся к нему. Почему в этот момент мне казалось, что лучше ничего и быть не может, а если что-то и есть, то мне это даром не нужно. Знать бы, о чем думал Пятый, и почему его прикосновения стали еще осторожнее, чем раньше. Знать бы, было ли у меня вообще право чувствовать себя подобным образом, пока мой друг в беде.       Сначала я ощутил вибрацию в его груди, а уже потом услышал негромкий, умиротворяющий голос:       — Хочешь сегодня остаться тут?       Я заворочался, застенчиво пряча лицо, и куда-то ему в плечо промычал:       — Угу.       Он ласково потрепал меня по волосам и задержал ладонь на шее.       — Тогда останься.       * * *       Я вновь проснулся в его постели.       В этот раз я спал у него на плече, расслабленно положив ладонь на грудь, а он приобнимал меня, видимо, удерживая от падения с довольно узкой кровати. Первой же мыслью было — спешно вернуться к себе, пока он не проснулся. Я уже вытащил ногу из-под одеяла, когда ритм его дыхания изменился, а рука напряглась, на несколько секунд сильнее прижимая меня к нему — похоже, он потягивался.       — Почти успел, — со смешком проговорил он. После сна его голос был ниже и немного хриплым, впрочем, звучал от этого не менее приятно. Но как-то иначе.       Моя нога зависла в воздухе.       — Что успел? — невинно поинтересовался я.       — Я знаю, что ты пытался сбежать. Неужели просыпаться со мной так страшно?       Страшно? Нет. Просто утром все казалось другим, не таким, как накануне. Будто обнулялся какой-то внутренний счетчик. Я не знал, как это объяснить. Утром сразу после пробуждения я чувствовал себя гораздо более уязвимым. И взволнованным.       — Я не всерьез, не переживай, — Пятый прервал мое озадаченное молчание, легонько погладив меня по плечу. — Скоро подъем, пойдешь собираться к себе или хочешь еще полеж…       — Пойду, — быстро ответил я и пулей выскочил из-под одеяла.       Такой шанс нельзя было упускать.       Уже у входа, чтобы хоть немного оставаться в рамках приличий, я негромко произнес:       — До встречи, — и, прихватив жилетку, юркнул в коридор.       За смену не произошло ничего особо примечательного: с утра и до самого вечера я занимался сортировкой овощей перед загрузкой в фасовщик, убирая испорченные и переспелые, однако монотонный труд позволил мне использовать совершенно ничем не занятый мозг для размышлений о магнитном замке в отсеке кураторов.       В какой-то момент меня осенило — у номеров-дежурных при себе всегда имелась карта, открывающая любые двери, не важно, будь то жилая комната, отсек коридора или цех. Что если и кураторское крыло не исключение? Механизм замка там был идентичный, насколько я мог судить, по идее универсальная карта должна подходить. В таком случае оставалось только раздобыть ключ-карту, и дело в шляпе! Совершенно неожиданно я преисполнился уверенности в успехе этого предприятия, сам себя убедил, из раза в раз прокручивая это в мыслях, не иначе.       Обратно со смены я почти бежал — настолько был взбудоражен этой идеей. Мне не терпелось скорее поделиться своим открытием с Пятым, предложить ему варианты, как можно выкрасть ключ, и услышать его похвалу.       Едва мы остановились в коридоре, как я обхватил его за плечи и буквально затолкал к себе в комнату, нетерпеливо подгоняя рукой. Закрылась дверь, и я сразу радостно зашептал:       — Ты не представляешь, что я придумал! — я говорил тихо на случай, если еще не все в коридоре разошлись. — Помнишь тот замок в отделе кураторов? Я же все крутился там, будто там медом намазано, искал обходные пути, но все было без толку. А сегодня я…       Пятый слушал меня молча, но руку не отпускал.       — Я вдруг вспомнил, как пытался взять тебя на слабо в первый день, ну помнишь, когда грозился тебя сдать и позвал номера-дежурного? — мне не хватало дыхания, так быстро я тараторил. — Вот, я кинул жилетку в комнату и захлопнул дверь, а он открыл, потому что у него была специальная карточка, которая открывает все двери. Ты уже понял, да?       Он ничего не ответил, и я чуть менее уверенно продолжил:       — Ну… вот я и подумал, может, мы как-нибудь стащим эту карту и попробуем открыть тот замок? Может, даже в комнаты получится попасть, если там в рабочие часы… А стащить несложно, я уже придумал — ты просто сделаешь вид, что нашивка перестала открывать замок, а когда он…       — Хей, — он позвал меня тихо, и я сразу замолк, услышав его голос.       Он был настолько усталым и мрачным, словно Пятый отпахал несколько смен подряд без сна.       — Плохая идея, да? Ничего, я могу придумать еще, тебе не обязательно…       — Одиннадцатый… — он сжал мою ладонь, — пойдем-ка присядем?       Мое радостное возбуждение как ветром сдуло. Я не припоминал, чтобы он когда-нибудь был в подобном состоянии.       — Что-то случилось? — обеспокоенно спросил я.       — Да, — он немного помолчал, подбирая слова. — Мне жаль, что я не могу разделить твою радость, но есть кое-что, о чем я должен рассказать тебе прямо сейчас.       Внутри все оборвалось.       — Что-то с Десятым? — я испуганно закрыл рот руками.       — Нет, — он успокаивающе коснулся плеч. — Помнишь, я говорил тебе о доработке лекарства?       — У нас будут побочки? — я снова охнул, и Пятый издал нервный смешок.       — Нет, дай мне договорить, пожалуйста, — он задержал мою ладонь в своих руках. — Сегодня я закончил изучать состав витаминов. На самом деле, первый анализ был завершен еще пару дней назад. Согласно его данным, мы пьем доработанный мультивитаминный комплекс, поддерживающий иммунитет. Над этой формулой работал мой брат.       — Так, — я внимательно слушал его.       — Эта формула стоит на производственной ленте, по ней изготавливаются таблетки, после чего поступают напрямую в раздатчик. Это непрерывный процесс, — он вздохнул. — Вроде бы все в порядке, да? Но что-то меня смущало. Тогда я решил провести аналогичный анализ состава витаминов, полученных из раздатчика. Просто поймал таблетки в ладонь и убрал в карман, а в лаборатории, используя оборудование, повторил эксперимент.       — И что? — затаив дыхание спросил я.       — А то… — он понизил голос, — что это не одни и те же таблетки.       Воцарилась тяжелая тишина.       — Погоди, но ты же сказал, что это непрерывный процесс? Откуда там другие?       — Все выглядит так, но, очевидно, на деле все иначе. Я не знаю, откуда. Кто-то вклинивается в цепочку на последней стадии.       Я притих, пытаясь осмыслить происходящее.       — Так… а что в таблетках, которые мы принимаем, у тебя получилось узнать?       — Да. В этих таблетках группа веществ, угнетающих определенные функции нервной системы.       — Не уверен, что понимаю… — я произнес с сомнением.       — Именно из-за этих таблеток мы ослепли, оглохли, потеряли вкус и обоняние, — он отчеканил неожиданно жестко. — Все из-за этих чертовых таблеток.       Я ошарашенно молчал.       Если честно, я понятия не имел, как на это реагировать.       То есть… Пятый в самом деле только что сказал… что болезни нет и что все это из-за каких-то препаратов? Но это же не могло быть правдой.       — Лекарство не помогало из-за них же, действующие вещества конфликтовали. Еще хорошо, что это обнаружилось сейчас, в долгосрочной перспективе одновременное употребление обоих препаратов могло крайне губительно сказаться на ЦНС…       — Стой, — мой голос дрожал, — какие… Какие таблетки? О чем ты? А как же эпидемия? Это же… уже несколько поколений продолжается. Мы эти витамины всю жизнь пьем…       Голос скакал все сильнее и в итоге сломался.       — Вот именно. Всю жизнь. Полагаю, детям выдают обычные витамины, чтобы они могли приобрести базовые навыки за первые десять лет, а потом подсаживают на эти…       — Да нет же! — я взволнованно перебил его. — Эпидемия…       — Ты видел эту эпидемию? — его слова были рублеными и каждое как гвоздь входило в мое тело. Он старался держать себя в руках, но, очевидно, эта информация ударила и по нему тоже. — Может, ты был где-то кроме станции? Или говорил с теми, кто был там? Хотя бы в детстве?       — Нет… — мое дыхание сбивалось, и я не сразу понял, что это из-за слез, которые катятся по щекам, — все равно это не может быть п-правдой. Это какая-то ошибка в производстве…       Мне было так сложно поверить ему, потому что мой мир буквально крошился на части. Рассказы об ужасной эпидемии окружали нас с самого детства, чтобы мы росли в послушании и благодарности за то, что станция дала нам приют и стала нашим спасением. Мы учились, а потом проходили распределение, чтобы получить работу, встроиться в систему «Затмения» и обеспечивать выживание человечества. И что, это все было просто спектаклем? Зачем? Ради чего? Кому такое вообще могло понадобиться?       Если мы сами добровольно каждый день пили таблетки, которые превращали нас в беспомощных ведомых существ…       — Это не ошибка. Такое нельзя сделать по ошибке.       Я мотал головой, почти задыхаясь, уже не в силах произносить членораздельные слова, я просто шептал что-то, отдаленно напоминающее «нет», и плакал.       Ладони Пятого обхватили мое лицо, фиксируя голову на месте.       — Послушай меня, пожалуйста? — кожи коснулось его дыхание — он был прямо напротив. — У меня нет ответов. Я знаю, что тебе страшно поверить. Мне тоже страшно. Но я хочу попросить тебя кое о чем, и это очень-очень важно, понимаешь?       — Мгм, — согласно промычал я между всхлипами, изо всех сил стараясь сконцентрироваться на его словах.       — Тебе нужно с завтрашнего дня прекратить принимать эти витамины.       Я замотал головой, но он удержал меня.       — Нужно перестать, понимаешь? — он вытер мои слезы большими пальцами. — Завтра, когда ты подойдешь к раздатчику, ты дождешься, пока стакан наполнится водой, а таблетки поймаешь в руку. Выпьешь воду и сдашь пустой стаканчик как обычно. Таблетки выбросишь в утиль в продовольственном цехе. Ты меня понял?       Не в силах остановить рыдания, я просто трясся в его руках, уже не пытаясь говорить.       Меня пугала даже идея того, что какая-то неведомая сила могла сделать что-то настолько ужасное. Такая чудовищная ложь, столько вреда и искалеченных судеб… «Затмение», какая безжалостная ирония. Я сопротивлялся не тому, о чем просил Пятый, — я сопротивлялся самой идее, которая ставила крест на всем, что до этого момента я привык считать своей жизнью. Мне казалось, если я признаю, что он говорит правду, на мне тоже можно будет поставить крест.       — Солнце, пожалуйста, — он гладил мои мокрые от слез щеки, — это очень важно. Ты можешь мне не верить, просто прекрати пить эти таблетки. Нельзя принимать лекарство совместно с этой дрянью, последствия будут страшными. Ты же хочешь снова увидеть?       Я слабо кивнул.       — Мы со всем справимся. Кто бы ни стоял за этой дрянью и за похищением брата, мы сможем со всем разобраться. Он на нас рассчитывает. Можно злиться, бояться, плакать, главное не опускать рук.       Скользнув пальцами по его запястьям, я накрыл ладони, все так же обрамляющие лицо. Зажмурился — слезы бежали, не останавливаясь.       Не выходило не думать о тех, кто всю жизнь прожил и умер в темноте и тишине. О том номере, который чуть не погиб в холодильной камере, потому что не увидел, как закрывается дверь. О том, кто надрывно нечеловечески выл, потому что забыл нормальную речь и ничего не слышал. И все из-за чьей-то идиотской прихоти?       Мне никогда не было настолько мерзко. До дрожи, до бросающего в холодный пот желания вылезти из собственной кожи, мучительно медленно вывернуться наизнанку. Даже тело предавало меня, отказывалось вмещать и удерживать в себе эту эмоцию. Это бессильное, тошнотворное отвращение.       Я с трудом пытался делать ровные вдохи и выдохи, чтобы хоть немного успокоиться.       Ломко произнес:       — Неужели… они правда травили нас?       А потом желудок подпрыгнул к горлу, я метнулся к душевой, склонился над унитазом, и меня вырвало.