Клетка под номером

      Я сделал, как он сказал.       На следующий день, подойдя к диспенсеру, я выпил СУПС, набрал в стаканчик воды, а витамины поймал в руку и быстро сунул в карман, надеясь, что никто этого не заметил. Торопливо в пару глотков опустошил стакан и сдал его в приемник. А потом прошел вперед и услышал, как идущий за мной Двенадцатый набирает воду, услышал, как шипят таблетки, растворяясь в его стакане и как он громко проглатывает отраву.       На секунду у меня возникло непреодолимое желание выбить стаканчик из его руки, без объяснения причин, как будто случайно, просто чтобы не чувствовать себя настолько отвратительно. Ведь получалось, я знал, что он травит себя, но молчал об этом.       Пятый, почувствовав промедление, мимолетно коснулся моей ладони на своем плече, скорее всего, догадываясь, что творится у меня внутри. Накануне он сказал, что мы не можем раскрыть правду, пока нет. Слишком рискованно. Я принял это как данность, но, увы, сердце и совесть не могли согласиться с разумом. Как бы это ни выглядело — как вынужденная мера, как временное решение — я точно знал, что делаю на самом деле: я позволяю другим номерам вливать в себя яд. Становлюсь свидетелем зла, не предпринимая никаких попыток вмешаться и исправить происходящее. Проглотив вину, я поддался размеренному течению колонны.       Сегодня все валилось из рук. Внимание оставалось рассеянным всю смену, и я постоянно забывал, где оставил инструменты, достаточно ли насыпал удобрений, подолгу зависал на одном месте, прислушиваясь к тому, что делают другие. Меня не покидало ощущение, что с этого момента все инциденты, которые произойдут с остальными номерами, будут на моей совести, потому что я мог объяснить им, что происходит, мог попросить не принимать витамины, но не сделал этого.       Таблетки, как и просил Пятый, я бросил в утиль, и тот скрипуче затарахтел, перемалывая их вместе с гнилью и ботвой, а потом отправил все это по трубам в цех переработки и утилизации.       Выполнив от силы половину от дневного плана к концу смены, я вернулся в комнату. Потом пришел Пятый, пытался меня разговорить, но я его почти не слушал. Голова была как в тумане из-за постоянных мыслей об этих таблетках. Мне не хотелось говорить об этом, ведь все разговоры сводились к тому, что нам нужно смириться с тем, что сейчас все вот так, но когда-нибудь мы что-нибудь с этим сделаем. Очевидно, легче от такой позиции не становилось. Мне вообще было тяжело говорить. Как-то взаимодействовать. Дело было не в Пятом, конечно. Чуть позже я заметил, что мне тяжело работать, тяжело засыпать и особенно тяжело просыпаться. Все стало ощущаться так, словно на моей спине появился огромный мешок, который весил больше, чем я сам, и день ото дня меня пригибало к земле все сильнее.       Я даже подумал: а вдруг все это чудовищная ошибка, это нормальные витамины, и из-за того, что я перестал их принимать, я чем-то заболел? На самом деле, я был бы даже рад, окажись оно так.       Несколько дней прошло в этом киселе, с каждым мне становилось все более паршиво. Хуже всего было со сном — я ворочался по полночи, а потом еле переставлял ноги днем. В какой-то момент тело вымоталось настолько, что вместо сна я стал проваливаться в какой-то бессвязный полубред.       Однажды ночью, когда я маялся после отбоя, в очередной раз не в силах сомкнуть глаз, я вдруг обратил внимание, что в комнате не совсем тихо. Вроде бы тишина, но если напрячь слух, то можно заметить странное, слабое-слабое шипение. Сосредоточившись на нем, я отметил: оно то становилось громче, то пропадало совсем. Я лежал и вслушивался, пытаясь понять, что является источником шума, когда вдруг совершенно отчетливо понял — это шепот.       — …все вернется…       Я вздрогнул. Показалось? Замер, пытаясь понять направление, откуда доносятся звуки.       — …тебе все… вернется…       — …слышишь?.. ты слы…       Это звучало жутко. Шепот был странный, искаженный, я даже не был до конца уверен, что это произносят номера. Но голосов точно было несколько.       — …отзовется…       — …что ты… по заслугам…       Они шептали с разных сторон: откуда-то из угла под столом, от двери, совсем рядом у изголовья кровати, и я вдруг четко осознал, что в моей комнате несколько посторонних, которые подбираются все ближе. Ползут по полу, возможно даже по потолку, и не прекращают шептать:       — …виноватый… все вернется…       — …все узнают… что ты сделал…       — …по делам твоим… и мука…       Подскочив с кровати, я взмахнул рукой, ощупывая стену и пытаясь найти этих существ. Пижама на спине взмокла. Никого не было на стене у шкафа и в душевой, никого под кроватью. Мне это не чудилось — я был уверен, они дурачат меня, прячутся по углам, и стоит мне только лечь обратно…       — …они уже все знают…       Я вылетел в коридор прямо так, в спальной одежде, и принялся колотить в дверь к Пятому.       Пара невыносимо долгих минут, пока он не отвечал, показались мне вечностью. Я готов был вылезти из собственной кожи, шкрябая уже подсохшую ранку на руке, почесывая кожу головы, нервно поправляя причиняющую дискомфорт одежду, под которой будто ползали какие-то мелкие насекомые. Мне казалось, что я слышу шаги за спиной, и я вертелся по сторонам прислушиваясь. Голоса тоже были где-то там, на расстоянии десятка метров. На полу под трубой. У закрытых на ночь дверей. Они приближались. Наконец замок щелкнул, и я, ни слова не проронив, ввалился мимо Пятого внутрь.       — Пожалуйста… — прошептал я хрипло, — дай мне таблетки.       Он прикрыл дверь и подошел ко мне.       — Какие таблетки? — сонно проговорил он. — Что случилось?       — Я… я не могу спать. Я слышу их всех. Пожалуйста… — я ходил по комнате взад-вперед, ее хватало на три с половиной шага по прямой от силы, но это меня не останавливало, — помоги мне.       — Одиннадцатый… — в его голосе появилось беспокойство. — Остановись на секунду.       Пятый подошел ко мне, замеревшему как по команде, подрагивающему и заламывающему пальцы, и коснулся прохладной ладонью лба.       — Тебя лихорадит, — он дотронулся до спины, — ты весь мокрый и дрожишь.       — Что со мной происходит? — загнанно спросил я.       — У тебя абстинентный синдром, — он подвел меня к душевой, — синдром отмены. Иными словами, из-за того, что организм перестал получать те вещества, что были в таблетках, у тебя началась ломка. Дай руки.       Я безропотно подал ему ладони, и он подставил их под прохладную воду.       — Л-ломка? А почему ты в порядке?       — Потому что я знал, что это произойдет и принял меры. Я тоже сейчас не в лучшей форме, но до тебя мне далеко.       — Ты знал, а мне… — я сглотнул, — почему не сказал?..       — Одиннадцатый, — он выдохнул, — я говорил тебе об этом каждый день, с самого первого вечера без таблеток я только об этом и талдычил.       Теперь, когда он сказал это, мне начало казаться, что он и вправду упоминал что-то такое. Но почему-то я запомнил только то, что будут болеть мышцы. Насчет голосов разговора не шло.       — О, я… прости. Прости. Если есть, дай мне что-нибудь, чтобы я уснул, и я уйду.       Он помолчал, аккуратно массируя мои ладони под водой, потом провел по лицу, умывая меня. С подбородка закапала едва теплая вода.       — Не нужно извиняться. У меня нет снотворного, но, если ты не против, я предложу другой вариант, — он снова сделал паузу, обдумывая что-то. — Если ты останешься здесь… я смогу облегчить это состояние. Позволь мне помочь.       Пол уходил из-под ног из-за тошнотворного головокружения, но я четко понимал: если существует какая-то возможность не возвращаться в комнату с голосами — я должен ей воспользоваться. Кроме того, бредил я или нет, но мне казалось, пока он держит меня за руку — ничего плохого случиться не может. Хоть я и стыдился, что пришел к нему просить помощи. Опять.       — Ладно… — ответил я, чуть покачнувшись.       — Все будет хорошо, не волнуйся, — негромко раздалось рядом.       Пятый ополоснул мои предплечья и шею, принося облегчение пылающей коже, потом набрал полный стакан воды из питьевого краника и вложил мне в ладонь.       — Выпей это, а потом сними верх, хорошо?       — Угу, — я сделал первый глоток и только в этот самый момент ощутил, насколько сильно хотел пить. Глоток за глотком, я не мог остановиться, будто пытался залить жар внутри. Живительная жидкость наполнила желудок, принося маломальскую трезвость мыслей. Налив и залпом осушив второй стакан, я отставил его на столик в углу и стянул мокрую спальную кофту.       — Сядь на кровать, — позвал Пятый, и я сделал, как он сказал.       Лопаток коснулось влажное полотенце — он обтирал кожу, следом проходясь сухим, чтобы я не мерз. Но мне было скорее приятно — легкая прохлада и его бережные растирающие движения расслабляли задеревеневшие мышцы. Сначала со спины, потом настал черед груди и живота. Я бы смутился в других обстоятельствах, но единственное, о чем я мог думать в тот момент…       Мне очень плохо, пожалуйста, помоги мне.       — Все, — закончив, он осторожно надел на меня свободную сухую футболку, — теперь ложись.       Почему-то мне нравилось, когда он говорил мне, что делать. Прямые указания избавляли меня от пугающего давления этого странного измененного состояния: мне не нужно было гадать, что конкретно мне поможет; Пятый знал это наверняка и сужал все мои опции до одной единственно верной. Поэтому я подчинялся без промедления.       Когда я лег на кровать, он убрал мои волосы назад, укрыл лоб и глаза сложенным в несколько слоев холодным влажным полотенцем и присел рядом.       — Если будет морозить — скажи, я тебя укрою, — проговорил он, невесомо коснувшись предплечья.       — Мгм, — промычал я.       — Будь у меня доступ в медотсек, я бы достал тебе препараты, облегчающие этот этап, — до слуха донесся его тяжелый вздох, — но в лаборатории такого нет. Приходится обходиться подручными средствами. Хочешь спать?       — …пока сна ни в одном глазу. А ты?.. Я же тебя разбудил.       — Все в порядке, не переживай об этом, — он произнес успокаивающе. — Когда ты пришел, то сказал, что слышал кого-то?       — Да… — я выдохнул. — В моей комнате. Там кто-то шепчется… Я слышал чьи-то голоса, но никого не нашел…       — Скорее всего ты галлюцинируешь. Сейчас ты тоже их слышишь?       Я напряг слух, но ничего кроме его дыхания и шорохов одеяла не уловил.       — Нет, тут тихо.       — Сколько примерно ты спал в последние дни? Засыпал до первого обхода или до второго?       За ночь дежурный обычно трижды проходил по коридору — через каждые два часа. В первый раз через два часа после отбоя, последний — за два до подъема.       — После второго… иногда после третьего, — признался я.       Пятый тяжело выдохнул, но ничего не сказал.       — Прости, — снова извинился я.       — Ты… — он невесело усмехнулся, — давай вместо того, чтобы просить прощения, ты будешь говорить мне, если чувствуешь, что с тобой что-то не так? За эти несколько дней ты ни разу не пожаловался. И хотя я слышал, что что-то не в порядке, ты только отнекивался и отстранялся.       — Я к такому не привык, — пробормотал я сбивчиво.       — Ты привык со всем справляться сам, я понял. Но зачем?       — Так проще…       — Разве?       — Конечно. Это надежнее.       — Чего ты боишься? — настаивал он.       Наверное, не будь у меня температуры, я бы продолжил выдумывать ничего не значащие нейтральные ответы, но, кажется, я и так слишком утомился. Так что просто вывалил то, что думал на самом деле.       — Что ты посчитаешь меня слишком проблемным.       Поняв, что ответ прозвучал грубовато, я продолжил:       — Слишком нуждающимся, — голос был лишен интонаций, осталась одна усталость. — Все, что я делаю с нашего знакомства — это прошу твоей помощи. Я пришел к тебе этой ночью только потому, что у меня не осталось другого выбора, и мне все равно стыдно.       Довольно долгое время он молчал, потом произнес задумчиво:       — Думаешь, я рад тебе, только когда у тебя все хорошо?       — Ты рад мне?       Повисла тишина.       — Конечно, — негромко ответил Пятый.       Несколько мгновений он мешкал, явно сомневаясь, а затем его рука осторожно коснулась волос, успокаивающе перебирая влажные пряди.       Быть может я додумывал, но почему-то мне показалось, что его сдержанный приглушенный голос прозвучал искренне. Было сложно поверить его словам. Но поверить очень хотелось.       — Поэтому было бы здорово, если бы ты говорил мне, когда тебя что-то беспокоит или ты что-то хочешь.       Вообще-то, кое-что было.       — Ну… — я поерзал, — я хочу в туалет.       Фыркнув, он бархатно рассмеялся в ответ и убрал компресс.       — Что ж, это хорошее начало. Мне выйти? Или тебе нужна помощь?       — Нет! — возмущенно воскликнув, я приподнялся на локтях. — Если не сложно, выйди на минутку, пожалуйста.       Странно было ожидать другого результата после того, как я залпом осушил два поллитровых стакана. Намывая руки в холодной воде, я рассеянно думал о том, что возвращение одного единственного чувства породило огромное количество изменений в восприятии. И хоть мысли были неповоротливыми и медленными из-за жара, суть я улавливал. Из мешанины всплывали отдельные куски рассуждений, которые, видимо, беспокоили меня сильнее остальных: не слишком ли я шумный, не мешаю ли я Пятому, как тогда с металлической головоломкой? Не соплю ли во время сна? Не болтаю ли слишком много, бодрствуя? Приватность, казалось, тоже обрела более выраженный смысл. Я не думал об этом прежде, потому что только когда ко мне вернулся слух, стал замечать, насколько Пятого стало «больше». Находясь с ним в одной комнате, я мог почти с уверенностью сказать, что он делает, даже не касаясь его. Это наверняка было справедливо и в обратную сторону. Я не беспокоился, когда знал, что во всех отношениях невидим для других, как и они для меня. А теперь… количество информации кратно увеличилось, хоть вернулось лишь одно чувство.       Что же будет дальше?       Тихонько приоткрыв дверь, я потянул Пятого назад и озадаченно замер рядом с кроватью. Следовало ли мне лечь обратно? Все это было довольно неловко. Заставлять Пятого заботиться обо мне всю ночь не казалось правильным, особенно учитывая, что он и сам, с его слов, был не в лучшей форме.       — Знаешь, я только что понял: кажется, мне уже лучше, — тихо проговорил я, переминаясь с ноги на ногу, — извини, что разбудил, и спасибо за помощь. Наверное…       Пятый осторожно дотронулся до плеча, не дав мне договорить.       — Нет, тебе не стало лучше, и я говорю это как врач. Мы же оба понимаем, почему ты сейчас хочешь уйти, правда? Не нужно предполагать, что ты мешаешь мне, если что-то будет не так — я сам тебе скажу. Я, конечно, не стану удерживать тебя силой, но я бы хотел, чтобы ты сегодня спал со мной, так я смогу помочь, если твое состояние ухудшится.       Словно в подтверждение его слов, по коже прошел холодок, и я передернул плечами.       — Вот об этом я и говорю, — он чуть понизил голос. — Ты температуришь, тебя морозит. У тебя галлюцинации, которые могут вернуться в любой момент. И я точно знаю, что ты не хочешь остаться один, хоть и пытаешься делать вид. Поэтому, пожалуйста, ложись обратно в кровать.       В одном он был стопроцентно прав — я жутко не хотел оставаться один. Меня пугала сама перспектива.       — Правда можно спать с тобой?       — Кхм… — он прочистил горло, — да? Давай, укладывайся под одеяло, а то стоишь и дрожишь тут…       — Как осиновый лист, — подсказал я, но все же отступил к кровати, слегка подталкиваемый его руками, и лег.       — Пусть так, — он укрыл меня, а потом налил еще один стакан воды и поставил на столик рядом. — Эта неделя будет непростой. Тебе нужно много спать, больше чем обычно, и намного больше пить, чтобы помочь организму. Обычно третий-четвертый день самые сложные, но тебе скоро станет легче. Мышцы болят?       — Почти нет, — я помотал головой, кутаясь в тонкое одеяло. Под ним было все еще зябко, и я неуверенно спросил: — Ляжешь ко мне? Холодно.       — …конечно, — ответил он после некоторой паузы, смачивая компресс под краном.       Ерзая, я отодвинулся к стенке, освобождая ему место, и через пару мгновений матрас прогнулся под его весом — он лег на вторую половину кровати, оставляя между нами небольшую нейтральную зону. Несколько минут мы молча лежали в абсолютной тишине, затем из коридора донесся далекий звук ровных шагов — настало время ночного обхода. Я не был точно уверен, какой он по счету, но, если я ничего не пропустил, пока бредил, то самый первый. Шаги становились все громче, приближаясь, и мы напряженно вслушивались в эти глухие, немного шаркающие ритмичные звуки. Все ближе и ближе, и вот — дежурный прошел прямо за дверью. Я подумал о том, какие неприятности у нас бы возникли, реши он вдруг открыть эту дверь, ведь ночевать за пределами своей комнаты было строго запрещено. Гипотетически, он мог бы использовать ключ-карту и войти в эту самую минуту, мы бы ничего не смогли сделать. На самом деле, наш хрупкий мирок был отгорожен от остальных ширмой не толще бумаги. Стараясь не стучать зубами от пробирающей до костей мелкой дрожи, я слушал, как шаги постепенно удаляются, пока те не стихли полностью.       — Еще морозит?       Вместо ответа я шмыгнул носом, стараясь унять мелкую дрожь и прижав руки к груди в слабой попытке согреться.       — Иди ко мне, — позвал Пятый совсем неслышно.       Так странно.       На мгновение, стоило этим словам сорваться с его губ, что-то робко шевельнулось внутри под ребрами. Приятно, но очень неожиданно. Почему опять?..       Меня не покидало ощущение, что тело подает мне сигналы в отношении Пятого. Что оно дает мне конкретный ответ. Вот только я не знаю вопроса.       Я потянулся к нему и обхватил ладонями теплое предплечье, не решаясь на большее. Тогда он повернулся набок и подвинулся ближе, а потом осторожно притянул меня к себе за талию, заставив непроизвольно задержать дыхание. Меня все еще немного потряхивало — от холода ли, от температуры? Я уже не был уверен. Прижался лбом к его груди, пристроил ладони, весь сжимаясь так, будто пытался вообще не занимать никакого места в этой чересчур узкой кровати, но на самом деле ради его манящего тепла. Почувствовал, как его руки накрыли плечи и спину, как он медленно выдохнул, немного расслабившись, устроился поудобнее. Сам я отчего-то боялся пошевелиться, застыл в одной позе, удерживая на весу голову, зажав шею и плечи. Дышал неглубоко и тихо-тихо, даже сам почти себя не слышал.       — Послезавтра свободный день, — задумчиво проговорил он, — ты думал о том, как хочешь его провести?       — Да. Я хочу… попробовать провернуть план с кражей карты доступа. Если получится, можно сразу и к кураторам в отсек пробраться… А что?       — Просто спросил. Я думал, может… — Пятый как-то замялся и оборвал себя, но я все равно услышал проскользнувшую в его голосе неуверенность. — Тогда нужно как следует подготовиться.       — Ага. Ты хотел предложить что-то другое?       — Я? Э-э… Нет, ничего. А те голоса в твоей комнате, — неожиданно спросил он, — о чем они шептались?       — Ты же сказал, что это галлюцинация… — ответил я негромко. — Разве это имеет значение?..       — Может, и не имеет, — он чуть пожал плечами, рассеянно проведя ладонью по спине, — а может, твоя психика пытается тебе что-то сказать.       Я нахмурился и склонил голову, пряча лицо.       — Тогда она пытается сказать, что мне все вернется. Что те, кто продолжают пить отраву, все узнают, и за бездействие я понесу наказание.       — Так ты чувствуешь вину?       — А ты разве нет? — я слегка отодвинулся и улегся на подушку, примерно на один уровень с ним.       — Мне не по душе, — он произнес и задумался, теплый воздух коснулся щек, должно быть, мы лежали очень близко, — что это приходится держать в тайне. Но у нас нет реальных альтернатив.       — Как это — нет? Сами-то мы витамины больше не принимаем.       Пятый помолчал, а потом, потянувшись к тумбе, взял компресс и аккуратно прижал сложенное полотенце к моим щекам, а затем ко лбу. Так было идеально — прохлада мокрой ткани для головы и его ровное ласковое тепло для тела.       — Помнишь, как ты отреагировал на правду?       — Да… — я смутился, — конечно помню.       — Ты знал меня, — он слегка усмехнулся, — более-менее. И все равно тебе было очень трудно поверить. И я понимаю почему. Представь, что произойдет, если ты попробуешь рассказать кому-то еще. Во-первых, как именно? Будешь ходить по комнатам? Нарушишь строй и будешь писать на ладонях каждому в шеренге? Или встанешь у диспенсера и будешь отбирать у номеров витамины? — его ладонь мимолетно прикоснулась возле уха, он как будто случайно провел по волосам. — Как видишь, я много думал об этом. Шанс, что тебе поверят — очень мал, зато шанс, что какой-нибудь добропорядочный и законопослушный номер сдаст тебя кураторам — чрезвычайно высок. И зачем тогда это все?       Я не знал, что ему на это ответить.       — Мне понятно твое желание помочь. Но даже если предположить, что нам каким-то образом удастся объяснить всем, и они прекратят принимать, что по-твоему произойдет дальше? — будто почувствовав, что я покрылся мурашками, он подтянул одеяло повыше, укрывая меня почти до середины лица. — У многих номеров начнется синдром отмены, и им потребуется квалифицированная медицинская помощь. Абсолютно всем нужен будет долгий реабилитационный период. На станции начнется хаос. И это все при условии, что те, кто подменил витамины, будут бездействовать, а это, как ты понимаешь, довольно маловероятно.       В тишине раздался тяжелый выдох.       — То, что я пытаюсь сказать — это не сделка с совестью, это не оправдание нашего выбора. Я пытаюсь объяснить, почему никакого выбора у нас на самом деле нет. Но все эти доводы, конечно, не могут ничего поделать с тем, что ты чувствуешь, да?       Он случайно задел мои ледяные ступни под одеялом, пододвинулся ближе и зажал их между икрами, согревая. Это оказалось странно приятно, но так непривычно. Я пошевелил пальцами, потому что было немного щекотно, и ощутил его мягкий, коснувшийся щеки смешок.       — Да, не могут, — ответил я. — Но я все-таки не понимаю, почему ты не чувствуешь того же, что и я.       — Потому что я выбрал не чувствовать это. Вина парализует, от нее в текущей ситуации не будет никакой пользы.       — А что насчет… — я задумался, подбирая слово, — ответственности?       Пятый какое-то время молчал, раздумывая над моими словами, а затем убрал нагревшийся компресс.       — Это лучше. Ответственность может побудить к действию, но… Ты не думаешь, что это слишком — брать на себя ответственность за всех этих людей?       — Кому-то придется, разве нет? — я прикрыл глаза, снова прижимаясь к его груди, но на этот раз так, чтобы мне было удобно. Чтобы можно было долго лежать так. Или даже уснуть.       — Это не так работает. Почему это должен быть ты?       — Не должен. Но я бы хотел попробовать им помочь.       Рядом с ним было так тепло. Мне даже стало казаться, что меня потихоньку начинает клонить в сон, но пока я еще оставался в достаточно бодрствующем состоянии, чтобы вести диалог.       — Мы попробуем. Просто мне бы не хотелось, чтобы ты взваливал это на себя, — он наклонил голову и вдруг очень нежно коснулся губами виска. — Ты ни в чем не виноват.       Я распахнул глаза, почувствовав прикосновение. Ощутил, как что-то внутри охотно отозвалось на него. Опять. Снова это ни на что не похожее чувство.       — Что ты сделал только что? — медленно произнес я.       Пятый замер.       — Э-э… я… извини, — он откинулся на подушку, спешно освободив меня из объятия, — извини.       Его сердце быстро и отчетливо стучало совсем рядом.       — Все в порядке… — я смешался, — просто это ощущается странно. Ты делаешь так во второй раз, но я не понимаю, что это значит.       — Да просто, — он замялся и выдохнул через нос, будто немного сердясь на себя, — ну… ничего конкретного. Наверное, это значит, что я хочу заботиться о тебе. Жест… заботы?       — О, вот как… — протянул я, — заботы. Понятно.       — Тебе стало полегче? — он немного неловко сменил тему. — Как думаешь, сможешь уснуть теперь? Может, еще воды?       — Не нужно, спасибо, — я поерзал, устраиваясь у него под боком. — Думаю, я смогу уснуть.        — Ладно… — Пятый тихо вздохнул, — если что — буди.       — Угу.       * * *       Под расслабленной кистью была мягкая и приятная ткань его спальной футболки. Крепкая спина. Забавно — во сне мы придвинулись еще ближе, я тесно обнимал его вокруг корпуса, даже наши ноги переплетались. Голова казалась тяжелой: как и всегда, Пятый не ошибся, видимо, мне предстояло мучиться от отмены всю неделю.       По вине самочувствия или по-какой-то еще причине в этот раз мне совершенно не хотелось сбегать. Откровенно говоря, не хотелось даже двигаться. Но тело, приученное к годами воспроизводимому распорядку, точно знало — скоро подъем. Этот факт вызывал лишь невольное сожаление.       Я вытянул руку вверх и растопырил пальцы, потягиваясь, вдохнул полной грудью.       И чуть не закашлялся.       Быстро выдохнув, втянул воздух снова.       Что… что это?..       Я вдыхал не только воздух. Воздух всегда оставался никаким, у него имелась только температура и влажность, но не в этот раз. В этот раз в нем точно было что-то еще.       Вдох. Еще один. Что-то оседало на слизистой и на языке, как мельчайшая невесомая пудра.       Может, я еще не проснулся? Хотя короткое напряжение в мышцах и сладкая расслабленность после пробуждения казались такими реальными.       Еще вдох. Этого чего-то вокруг стало больше. Чуть двинувшись, я втянул теплый воздух опять. Еще гуще. Примесь, которую я даже не мог описать словами, ощущалась очень явственно.       Я ткнулся кончиком носа в шею Пятого.       Вдохнул снова.       Оу.       На осознание потребовалось некоторое время — долго же до меня доходило.       Так… это его запах?       Голова немного кружилась от количества кислорода, но я просто не мог остановиться. То, что происходило внутри меня, было ни на что не похоже: я дышал торопливо, будто каждый вдох мог оказаться последним, будто все нереально, и я вот-вот проснусь, а по позвоночнику бежали разряды, покрывая кожу мурашками. От Пятого пахло безумно приятно.       Конечно же, я разбудил его.       — М-м, — сонно промычал он, — что… Что такое, ты в порядке?.. Мне щекотно…       — Ты тоже?.. — голос прозвучал хрипло.       — Чт… — он вдруг осекся. — О? Он задержал дыхание от удивления, и по этой реакции я догадался.       — Ага.       — Обоняние?.. Получается, мы синхронизировались? — неверяще произнес он и, бесцеремонно уткнувшись в мои волосы, потянул носом.       — Эй! — возмутился я. — Не надо меня нюхать!       — А ты сам-то что делал пять секунд назад? — кожи коснулся смешок. — Моя очередь.       — Вот уж нетушки! — я попытался подняться с кровати, но так как лежал у стены, сделать это можно было только если перелезть через Пятого. Он поймал меня в середине процесса и опрокинул обратно на лопатки, склонившись сверху.       — Только раз, можно?       Что-то было в его голосе, что заставило меня прекратить брыкаться и прислушаться. Может, серьезность, с которой он задал вопрос, может, соседствующие с ней волнение и легкая неуверенность.       — Тск. Ладно… — я фыркнул и отвернулся в сторону, — только быстро. Подъем уже скоро, так что не до этого…       Он приблизился к шее, но если я нюхал у ключиц, то он выбрал местечко более укромное — у впадинки за ухом. Сначала я чувствовал только как он медленно выдыхает, приближаясь, потом ощутил невесомое прикосновение. Он, должно быть, случайно дотронулся шеи возле мочки кончиком носа, затем глубоко втянул запах моей кожи. Его вдох у самого уха раздался слишком отчетливо.       И вот тут кое-что произошло.       На долю секунды все мое тело странно напряглось. Что-то необъяснимо ухнуло в желудке, будто я потерял равновесие и провалился в какую-то пропасть, хоть на самом деле продолжал лежать на кровати. Внизу живота приятно потеплело. Даже волоски на руках встали дыбом. Мгновение и мое лицо запылало похлеще, чем из-за температуры накануне.       — О… — Пятый издал озадаченный звук, замерев на несколько мгновений, не переставая нюхать меня, и я не выдержал.       — Так ну все… — я отпихнул его, нырнул под его рукой и вскочил с кровати.       — Эм… — голос Пятого был совершенно растерянным, — прости, если я что-то…       Он даже не мог подобрать слов. Кажется, что-то странное произошло не только со мной.       — Порядок… — я неловко попятился к двери, — после смены… поговорим…       Наверняка красный как рак, я выскочил в коридор, метнулся к своей двери и только там до меня дошло, что когда я ночью выбежал из комнаты, я и думать забыл про жилетку с пропуском, так как был слишком взбудоражен, и теперь стоял перед собственной закрытой дверью в пижаме и босиком, бестолково хлопая глазами. Уже сбился со счета в который раз это происходило.       В нос ударил странный запах, и некоторое время спустя до меня дошло, что пахнет от металлической трубы, точнее от шершавой коррозии на стыке двух блоков. Я не к месту вспомнил, что в детстве читал о том, что металл ничем не пахнет, хоть и не мог вспомнить, почему именно. Но труба пахла и довольно резко, наверное, на поверхности происходили какие-то реакции окисления.       Забытую жилетку нельзя было назвать концом света, конечно, но довольно близко к тому. Никакой альтернативы, кроме как вызвать дежурного у меня не было — я не мог идти на работу в таком виде и без спецовки. Однако вызвать его означало получить очередной выговор, и этот раз потенциально грозил очень неприятными последствиями, ведь в прошлый мне выдали последнее предупреждение. Скорее всего, дополнительная смена — понуро гадал я, переминаясь с ноги на ногу на холодном полу и постукивая по трубе — это означало, что мне придется работать вместо завтрашнего свободного дня. Если бы я всего денек продержался без косяков, выходной был бы у меня в кармане. Все бы ничего, если бы не общее средне-паршивое самочувствие из-за ломки — я-то как раз надеялся хоть немного отоспаться. Но, видимо, не судьба.       «Назовите свой номер и опишите ситуацию». — привычно оттарабанил дежурный.       Когда он подошел, я ощутил и его запах тоже, правда совсем чуть-чуть, так как между нами оставалась дистанция. Он отличался. Казался резким, липким и напрягающим, таким, что хотелось резко выдохнуть через нос, чтобы ненадолго перестать чувствовать это. Стало быть, и номера могли пахнуть по-разному.       «Номер одиннадцать. Я вышел из комнаты на минутку, но дверь захлопнулась, и я не могу войти обратно.»       «Одиннадцать?» — ожидаемо повторил тот. — «Опять? Подъема еще не было, почему вы нарушаете режим?»       «У меня в комнате кончились чистые полотенца, я хотел позаимствовать одно у соседа», — без зазрения совести соврал я.       Вместо ответа номер поочередно коснулся обоих моих плеч.       «И где же оно?» — спросил он, и я чертыхнулся.       «У соседа полотенца тоже не оказалось, придется взять одно из использованных».       Немного помедлив, дежурный прочертил:       «Если вы провели ночь не в своей комнате, я вынужден внести это в отчет».       «Нет, постойте!» — я едва удержался, чтобы не воскликнуть вслух.       Такой проступок был куда серьезнее, чем забытая в комнате жилетка. И хоть я точно не знал, как подобные нарушения наказываются, номера сплетничали… о всяком. В большей степени строгое ограничение касалось разнополых номеров, как я понял, потому что те могли зачать ребенка, а на станции это было категорически запрещено — существовала норма и очередь деторождения, которая определялась рядом медицинских показателей каждого номера, так что подобные вещи допускались только в контролируемой среде. Я точно не знал, как именно это все происходит, но кто-то из прошедших процедуру номеров сказал, что для мужчин все намного проще, чем для женщин, в первую очередь, из-за беременности. Для меня оставалось загадкой, почему кто-то может захотеть зачать без распоряжения кураторов, если это сложно и опасно, но такие случаи все же происходили раз в несколько лет.       «Я ничего такого не делал. Мирно спал в своей кровати — зайдите в мою комнату и проверьте, если сомневаетесь», — взяв себя в руки, невозмутимо ответил я.       «Что ж, ладно», — он открыл мне дверь, и я машинально прислушался к тому, как ключ-карта глухо хлопнула по его бедру — должно быть, она крепилась к ремню или шлевкам на какую-то резинку, — «Но дополнительную смену вы так или иначе получите — кажется, по-другому не получится привить вам самодисциплину. Жилет, пожалуйста.»       Я беззвучно выдохнул. Гарантированно: не будь мы с Пятым одного пола, так легко мы бы не отделались. Теперь нам явно стоило быть аккуратнее. Впрочем, о чем это я — мне стоило, Пятый-то и так всегда оставался собран и предельно осторожен.       Вернувшись в комнату, я озадаченно опустился на кровать. Тут довольно приятно пахло, как-то уютно, что ли. Успокаивающе. Но мысли все еще путались в беспорядке. Я банально не успевал обрабатывать все, что происходит: окружающие меня запахи, ставящие в тупик ощущения рядом с Пятым, наличие каких-то неизвестных недоброжелателей, предстоящее наказание за проступок, наши дальнейшие планы по поиску Десятого — ко всему прочему, еще и голова саднила, гудела, не давая сконцентрироваться. Спать хотелось до невозможности, до нервно подрагивающих рук, но я не мог себе позволить такой роскоши — до смены оставалось совсем немного.       Невесело хмыкнув, я поднялся на ноги и умылся холодной водой, неожиданно обнаружив, что у нее тоже есть запах — едва уловимый, тонкий и свежий. А потом стянул футболку через голову и, несколько секунд поколебавшись, поднес аккуратно сложенную ткань к лицу. Отданная им футболка пахла почти так же хорошо, как он сам.       Обретение обоняния мало напоминало обретение слуха. Во-первых, это произошло слишком внезапно. Во-вторых, принадлежащий Пятому запах ничего не говорил мне о нем, но, судя по всему, говорил кое-что обо мне. Точнее… Я зарылся в ткань носом и прикрыл глаза. Мне была любопытна реакция собственного тела, которая оказалась неожиданно яркой, но малообъяснимой. Мне… нравилось? Кажется, мне очень нравилось, как он пахнет. А еще запах его кожи вызывал волнение, наверное, это можно было назвать так. Я вдыхал медленно и глубоко, прислушиваясь к себе. По всему выходило, что есть некоторые запахи, а может, группы запахов, которые способны вызвать эмоциональный отклик. Разве не любопытно?       Испытывая легкое нетерпение перед предстоящими открытиями, я принял душ и переоделся в рабочую одежду с одной единственной поправкой — вместо своей я надел его футболку. В целях сугубо исследовательских, естественно — я хотел иметь возможность сравнивать. Его аромат показался мне сложным, и я был намерен попытаться отыскать его составляющие. Что-то нашлось почти сразу — как мыло, которое, очевидно, было одинаковым во всех комнатах и имело запах ненавязчивый, но какой-то спокойно-обволакивающий, невесомый, как мыльная пенка, — а что-то только предстояло найти.       Стоило мне закончить собираться — как прозвучал сигнал будильника. Отсчитывая привычные триста секунд, я торопливо расхаживал по комнате, хаотично хватая в руки разные предметы и принюхиваясь к ним. Меня интересовало абсолютно все — густой запах дерева в выдвижных ящичках шкафа, пыльный аромат настенных полок и книг, влажный запах швов плитки в душевой. За это время обнаружилось два ключевых открытия: во-первых, зубная паста имела необъяснимо холодный и ни на что не похожий аромат, во-вторых, вещи, в которых я отработал две предыдущие смены, пахли достаточно плохо — резко и как-то тяжело. Судя по всему, из-за пота. Я держал в руках грязную кофту и думал о том, что верхняя часть пижамы, в которой я вчера пришел к Пятому, осталась у него в комнате, и не дай бог ему придет в голову…       Щеки снова залила краска. Кажется, теперь к списку моих переживаний о шуме прибавится аналогичная порция переживаний о запахе. Супер.