Клетка под номером

      Не знаю, каким образом ему удалось успокоить меня. Он аккуратно уложил меня на живот, смочил прилипшую к ранам кофту, а потом разрезал ее на спине, осторожно отделяя небольшие обрезки ткани от кожи. То сбивчиво перескакивая с одного на другое, то надолго замолкая, я все ему рассказал: и как мы шли туда, и о том, как я из раза в раз переписывал текст и об… остальном. Пятый слушал молча, почти ничего не отвечая. Наверное, как врач он полностью сосредоточился на обработке ран, либо злился, что я попался на очередной глупости.       — Почему тебя увели? Тебе объяснили? — глухо спросил он, когда поток моих жалоб прекратился.       — Да, — признаваться в этом было стыдно. — Я украл яблоки…       — Яблоки?.. — его руки замерли. — Но зачем?       Как и ожидалось, признавшись, я почувствовал себя очень глупо. Почему-то было страшно услышать от Пятого, что я сам во всем виноват. Это бы сильно меня расстроило, даже если «перечитка» в самом деле стала результатом моих действий. Поэтому я отмалчивался.       Но ему мои разъяснения не потребовались. Несколько мгновений напряженной тишины спустя он догадался самостоятельно.       — Одиннадцатый… — с горечью произнес он, — ты что, серьезно сделал это из-за меня? Из-за того, что я не смог пить СУПС?       — Я вспомнил, что в детстве мне, кажется, нравились яблоки, — я проговорил тихо.       Он снова замолчал, поэтому я встревоженно спросил:       — Ты злишься?       — Да.       Это отчетливо слышалось по тону его голоса. По тому, как он произносил слова, почти не размыкая зубов.       — Прости, — пробормотал я, — мне не стоило привлекать к нам лишнее внимание.       — Да не на тебя! — он сердито прикрикнул, и я вздрогнул. — Черт…       Прежде он не выходил из себя. Я не думал, что он вообще способен.       — Извини, я… Все еще хуже, чем я предполагал, — Пятый сидел на кровати, отвернувшись от меня, из-за чего я слышал его слегка приглушенно. — Дополнительные смены, отказ в питании, теперь телесные наказания… как в каком-то средневековье. Какое право у них есть, чтобы так поступать? Помимо всего прочего, еще и это? Оправдывать пытки сраными правилами… Я не просто зол, я буквально в ярости. Я изо всех сил стараюсь не думать о том, что все эти раны ты получил, всего лишь пытаясь порадовать меня, потому что если я полностью осознаю это…       — Прости, — снова проговорил я.       — Одиннадцатый, пожалуйста, прекрати просить прощения, ты последний, кто должен это делать. Мне так жаль, — он тяжело выдохнул, склонившись вперед, — Мне следовало вмешаться, нельзя было дать им забрать тебя. Это место, где все происходило…       Почему-то во мне злости почти не осталось, будто она полностью перетекла к Пятому. С ней ушла и сила, способность делать вид, что мне все нипочем. Я чувствовал себя очень уязвимым. Любопытно, что мне оказалось вполне достаточно того, что Пятый тоже считал произошедшее несправедливым. Что тоже разозлился на тех, кто это сделал. Такая, казалось бы, простая вещь, а я отчего-то почувствовал себя намного лучше. Почувствовал, что я не один.       — Можно тебя попросить? — тихо позвал я.       — Все что угодно.       — Побудь со мной, — робкая просьба вышла едва слышной. — Кажется… ты мне сейчас очень нужен.       Конечно, он и так был здесь, но я надеялся, что он поймет, что я имею в виду. Мне требовалось чувствовать его физически. Чтобы рядом, максимально близко находился кто-то, кто не представляет угрозы, а наоборот, может меня защитить.       Крепкая ладонь взяла меня за руку. Матрас прогнулся, и Пятый осторожно прилег рядом. Поднявшись на локтях и стараясь игнорировать ноющую спину, я перебрался к нему на грудь, устроив голову на плече. Выдохнул. От него исходило так необходимое мне успокаивающее тепло. Пятый тем временем проверил пропитанные мазью бинты на моей спине и переместил ладонь на шею, принявшись неспешно поглаживать кожу подушечками пальцев.       — Что мне сделать? — если он и злился, то предпочел отодвинуть это на второй план, сосредоточившись на моей просьбе.       — Так… хорошо, — пробормотал я ему в шею, — спасибо. Кажется, я… просто немного устал.       Прежде чем провалиться в сон, я ощутил, как теплые губы уже привычно прижимаются к виску.       * * *       Мне приснилось детство. Необычно, учитывая, что сны и так снились мне крайне редко, а если такое и случалось, мне виделись лишь абстрактные образы, а не события прошлого. Но в этот раз у меня появилось четкое ощущение, будто я вижу фрагмент воспоминания. Дети играли во что-то вроде салочек, бегая вокруг, а я как обычно наблюдал, сидя на полу. Мне не удавалось разглядеть лиц, казалось, будто их вовсе нет, я видел только проносящиеся мимо меня силуэты, но даже те казались знакомыми. Меня не покидало ощущение, что я хорошо знаю каждого из них. Наблюдая за игрой, я что-то рисовал, но, опустив глаза на лист бумаги, увидел только беспорядочные спутанные линии. Все нарисованное было перечеркнуто и разобрать изначальную задумку уже не казалось возможным. На полу вокруг листка валялись карандаши, пара десятков, не меньше — длинные и сточенные до огрызка, круглые и граненые, поломанные и заточенные с двух концов. Я точно знал, что они должны быть цветными. Но для меня все они были одинаковыми, лишенными цвета. Серыми.       Несмотря на то, что я отрубился довольно рано, продрых почти до подъема. Наверное, телу требовался отдых. Проснулся от того, что Пятый, стараясь не потревожить меня, менял бинты. Это оказалось почти невыполнимой задачей, учитывая то, что я все еще лежал на нем. Выходит, он всю ночь как-то удерживал меня, не позволяя перевернуться на спину. Заметив, что я заворочался, он укрыл ладонью голову и проговорил негромко:       — Полежи еще немного, надо сделать перевязку до начала смены. Хотел бы я, чтобы ты сегодня остался в комнате, но что-то сомневаюсь, что к наказаниям прилагаются выходные. Так что надо будет все как следует забинтовать.       Во рту было сухо и как-то неприятно. Вязкая слюна отдавала тем же металлическим привкусом, что и вчера.       — Можно… попить?       — Конечно, — Пятый потянулся в сторону и вложил в мои ладони стакан.       Не припомню, чтобы набирал воду перед сном, значит он скорее всего вставал ночью.       — Ты сам-то поди глаз не сомкнул, следил, чтобы я не перевернулся на спину? — спросил я и, чуть приподнявшись, принялся пить, делая большие жадные глотки.       Прохладная вода оказалась необычайно вкусной, я не смог оторваться от стакана, пока не допил всю до последней капли.       — Я спал, не переживай. У меня чуткий сон, так что когда ты начинал вертеться, я придерживал тебя. Это случалось-то всего пару раз за ночь. Как спина?       На пробу прогнувшись в пояснице, я поморщился.       — Лучше, чем вчера. Но на плечах тебя покатать пока не смогу.       Он фыркнул, убирая полоски марлевой ткани.       — Сделай мне одолжение, сегодня будь предельно осторожен, хорошо? Не делай ничего, что может хотя бы потенциально поставить тебя под удар.       — Буду тише воды, ниже травы.       — Именно, — сняв использованные бинты, он смочил в чашке полотенце и принялся промакивать кожу, убирая излишки мази.       — Щекотно.       Прохладные капельки воды текли по бокам, вызывая непреодолимое желание поежиться.       — Не больно?       — Нет.       — Вот и хорошо. Теперь надо подняться, — он помог мне сесть, — нанести свежую мазь и крепко забинтовать.       Уткнувшись лбом ему в плечо, я ждал, пока он закончит все необходимые процедуры.       — Спасибо, — я проговорил слегка смущенно из-за прикосновений порхающих у спины рук, — не знаю, что бы я делал, не будь тебя рядом.       — Ну, — хмыкнул он, — для начала, ты бы не попадал в такие ситуации.       — Думаешь?       — И правда, о чем это я.       — Ты еще злишься? На них?       — Я обрабатываю твои раны. Конечно, я злюсь. И буду злиться до тех пор, пока мы не выйдем отсюда.       Этот ответ стал для меня неожиданностью.       — Погоди, погоди, — притормозил я его. — Выйдем? Во-первых, куда ты собрался выходить? Мы же не знаем, что там. Во-вторых, разве мы не должны сначала найти твоего брата и помочь остальным?       До слуха донесся тихий вздох.       — Мой брат — это моя забота. А насчет остальных… После того, что случилось вчера, ты до сих пор не понял, что силы даже близко не равны? Что у нас может просто не получиться помочь им?       — Но ведь…       — Я не говорю, что мы не будем пытаться. Вот только… Серьезно. Ты же понимаешь, что наказание, которое получил ты, это даже не высшая мера? В арсенале местных надсмотрщиков наверняка имеется что-то еще более жестокое. Неужели тебе не страшно?       Его слова заставили меня задуматься. Конечно, я понимал, о чем он говорит, но, судя по всему, наш взгляд на происходящее существенно отличался. Постепенно ко мне приходило понимание, что у нас могут быть разные приоритеты.       — Страшно, — после паузы ответил я, помолчал еще немного подбирая слова, а потом нахмурился и продолжил: — но не потому, что кто-то может причинить боль. Страшно осознавать, что ты находишься в полной власти тех, кто может сделать с тобой все что угодно из прихоти. Страшно признать, что у тебя нет никаких прав, что твоя жизнь ничего не стоит, что тебя даже за человека не считают. Страшно забыть, что может быть по-другому, стать беспомощным настолько, что не останется сил искать альтернативы. Страшно… смириться. Страшно привыкнуть. Приспособиться к такой жизни. Страшно, когда твой последний вывод — ничего все равно не получится изменить.       Воцарилась тишина. Я чувствовал кожей его дыхание — он выдыхал немного резко, как будто противился тому, что я говорю. Поймав его ладонь, я сжал ее в руках.       — Поверь, я чувствую, — снова заговорил я, не дождавшись ответа, — что ты хочешь меня защитить. Может, ты испытываешь вину из-за пропажи брата, может, мои бесконечные попадания впросак не оставляют тебе выбора… В любом случае. Ты не хочешь рисковать. Тебе не нужно объяснять этого мне. Я и так это ощущаю. Спасибо. Мне это правда необходимо. Защита, забота и поддержка. Кто-то, кто прикрывает спину. Я ведь на самом деле далеко не смельчак, — я тихо усмехнулся, — могу говорить, что должен помочь другим, должен то, должен се, но на самом деле даже призрачная перспектива того, что в какой-то момент придется принимать решения, которые затронут, а то и напрямую скажутся на ком-то кроме меня — пугает меня до чертиков. Взять, например, витамины в раздатчике. Измени что-либо, и это повлияет на всех, — я перевел дыхание и продолжил, переплетая наши пальцы: — Ты прав, нелепо даже сравнивать тех, кто воплотил в жизнь этот кошмар, эту… станцию, и управляет ей, с нами. Слепыми. Незнающими. Вкрученными в эту систему по самые уши, связанными по рукам и ногам. Наивно рассчитывать, что мы сможем сделать с этим хоть что-нибудь. Я понимаю не хуже тебя.       Его ладонь крепче сжала мою.       — Мне не хватает знаний и ума, чтобы трезво оценить возможные последствия и риски, вместо этого я ориентируюсь лишь на стойкое ощущение, что не попробовав хоть что-то исправить, я не смогу ужиться с собой. Знаю, несправедливо пытаться втянуть тебя в эту рискованную и почти наверняка провальную затею, но дело в том, что без тебя я точно не справлюсь. Если я в чем-то уверен, то в этом. Как показывает практика, от меня одного не очень много толку. То есть… я, конечно, пойму, если тебе не слишком хочется, чтобы тебя били током по спине, но…       Я неуверенно пожал плечом, и Пятый хмыкнул возле уха, прижавшись щекой к моей макушке, но ничего не сказал.       — Ужасно прозвучало. Я не пытаюсь давить на тебя, хоть это так и выглядит… Просто хочу показать, что у меня нет иллюзий на этот счет. Я не считаю, что смогу все сам, потому что знаю — не смогу. Но как бы там ни было, если в какой-то момент ты поймешь, что все, это твой предел и надо остановить попытки, то… Я пойму. Правда. Все в порядке…       — Я никуда не уйду. Я с тобой.       Спокойный мягкий голос раздался совсем близко, и по спине пробежали мурашки. В груди снова появилось беспокойное, и все же приятное согревающее чувство.       Вдруг вспомнилось, как в первые дни после знакомства я убеждал его, что каждый сам по себе, и ему не нужно нести за меня ответственность, пока брата нет рядом. А сейчас я просил его ровно о противоположном. Я не просто хотел его заботы, кажется теперь я… нуждался в нем.       — Ладно… Но если что, хочу чтобы ты знал, что можешь уйти.       — Я знаю.       Мне слышалась его сдержанная улыбка, и я посчитал это хорошим знаком. Получилось ли у меня объяснить, что я испытываю, донести мысли и переживания, показать, что я чувствую его? Мне хотелось на это надеяться. Хотелось думать, что это поможет нам понимать друг друга хоть капельку лучше.       Он закончил перевязку аккурат к сигналу подъема, и когда уже стоял у дверей, собираясь идти к себе и готовиться к новой смене, я вдруг вспомнил:       — Кстати. Ко мне тоже вернулся вкус.       — Оу, — его голос прозвучал отчего-то сочувствующе, — ну тогда я рекомендую тебе задерживать дыхание и пить СУПС в два больших глотка, а потом как можно быстрее запивать водой.       Конечно, я не был бы собой, если бы благоразумно послушал его совет. Первое, что я сделал, когда наполнил свой стаканчик питательной смесью — поднес его ко рту, наклонил и окунул туда язык, чтобы потом как следует распробовать, несколько раз коротко прижимая язык к небу. Стоит ли говорить, что это стало роковой ошибкой?       СУПС оказался отвратительным. Холодная, студенистая комковатая жидкость почти не имела вкуса, только слегка горчила, а в комочках находились солоноватые скрипящие на зубах крупинки. Все ухудшала совокупность — консистенция, этот несъедобный запах и вкус по отдельности были бы терпимы, но вместе…       Сзади уже подталкивали, так что я набрал жидкости в рот да так и замер, не в силах проглотить. Мне казалось, что если я попытаюсь, у меня сразу же сработает рвотный рефлекс.       Пятый накрыл мою ладонь своей и быстро написал:       «Глотай».       Пальцы стиснули трубу.       «Чем дольше тянешь, тем хуже будет».       Резко выдохнув, я зажмурился и проглотил, а потом, блокируя ощущения, сделал второй большой глоток, полностью осушив стакан. По телу прошла дрожь. Это было невыносимо мерзко.       «Запей».       Торопливо наполнив стаканчик и привычно поймав таблетки в ладонь, я жадно припал к нему, ощущая, как свежая жидкость уносит остатки оставшегося во рту клейстера и его отвратный привкус вниз по пищеводу. Вода пока что занимала почетное первое место по показателю вкуса, не знаю, что бы я делал, не имей я возможности запить свой «завтрак».       «Умница».       Возвращение вкуса по сравнению с остальными чувствами, казалось, принесло больше разочарования и проблем, чем каких-то положительных эмоций. Само собой, оно являлось неотъемлемой частью спектра чувств и стало еще одной ступенькой к возвращению зрения, но… Дважды в день испытывать это отвратительное ощущение, глотая СУПС, и не иметь никакой возможности этого избежать — походило на настоящее наказание.       Наш рацион не баловал разнообразием. Но теперь даже собирая овощи и фрукты в теплице, я хоть и испытывал невыносимый соблазн, но больше не решался не то что забирать что-то с собой, но даже украдкой пробовать. После случая в архиве я точно знал, что среди нас могут быть те, кто все прекрасно видит, а после вчерашней «перечитки» я знал, к чему может привести неповиновение. Еще и саднящая спина время от времени напоминала о себе. Поэтому на протяжении смены я не высовывал носа, как и обещал Пятому. Был тише воды, ниже травы.       Не терпелось скорее закончить работу, ведь в комнате ждала с таким трудом добытая книга об эпидемии, которая сулила хоть какие-то ответы. Я много думал о том, что Пятый сказал утром. О возможности выйти. Если честно, до его предложения я ни разу всерьез не задумывался о мире снаружи. Не сказать что я не осознавал, что станцией все не ограничивается, но так как моя реальность полностью сосредотачивалась в ее стенах, я как будто не видел смысла думать шире. Что могло быть там, снаружи? Откуда мне было знать, если я не знал даже того, что находится внутри?       После того, как он сказал о выходе, я вспомнил только, что в одной книжке про животных, которой я зачитывался в детстве, мне как-то встретилась фраза «в естественной среде», и я спросил у наставницы, которая следила за нами, что это значит. Она ответила, что так называются места, где нет городов, где люди не живут и есть только природа. Тогда я спросил, насколько эти места большие. Мне стало интересно, могло ли такое место превосходить размерами столовую или даже спортивно-оздоровительный блок. Она написала, что такое пространство может быть как несколько выстроенных в ряд коридоров от спального крыла к учебным классам (а это, на минуточку, самый длинный коридор в воспитательном крыле), только во все стороны вокруг, куда ни посмотри. А вверх и того больше, до самого неба — ничего, только облака.       Как бы ни старался, я не мог себе этого представить. Я, конечно, знал концепцию неба, но когда живешь в пространстве, где самый высокий потолок в детском досуговом центре четыре с половиной метра — тяжело вообразить себе бесконечное открытое пространство. Впрочем, станция вполне могла быть расположена не на пустыре, а в городе, среди других таких же зданий. Под землей. Или вообще под водой.       Остался ли снаружи кто-то еще? Остался ли кто-то кроме нас? Если верить регламенту, существовало еще по меньшей мере шесть станций-убежищ аналогичных «Затмению», с ними даже вроде поддерживалась связь, но за пределами станций никто не уцелел. Могло ли это являться ложью, как и многое другое? Конечно. Но могло и не являться. Пятый говорил о желании покинуть станцию, но было ли нам на самом деле куда идти? Ответа у меня не нашлось.       А еще я впервые задумался о том, наказывали ли кого-то из моих коллег за проступки, водили ли их на «перечитку». Знали ли они о том, что там происходит? Казалось ли всем остальным это нормальным, раз никто никогда не поднимал эту тему? Почему все до единого мирились с такой несправедливостью? А еще мне было любопытно вот что: не знай я о том, что чувства отбирают намеренно, отреагировал бы я на наказание столь же остро, или принял бы как данность такой способ поддержания порядка?       В этих непростых размышлениях смена и прошла. При повторном приеме СУПСа я решил не повторять ошибок, выпил сразу, изо всех сил сдерживаясь от того, чтобы не кривить лицо, но внутренне содрогнулся. Ко всему можно привыкнуть, и очень хотелось бы знать, как быстро я привыкну к этому. Так как никаких изменений в питании не предвиделось, хотелось верить, что скоро.       Пятый пришел почти сразу после того, как мы вернулись в комнаты, не выждав даже условленных пятнадцати минут, которые были заложены им же из соображений безопасности. Впрочем, войдя, не заговорил, а вместо этого нашел мою руку и торопливо написал:       «Тебя больше не трогали?»       «Нет.»       Пятый выдохнул. Кажется, он волновался обо мне. Быть может, боялся, что за мной придут и сегодня, а может, думал, что я не усижу на месте и снова что-нибудь выкину.       «Все в порядке.»       Какое-то время он постоял без движения, затем пальцы поднялись выше и обхватили мое запястье. Он поднял руку на уровень лица и прижал мою ладонь к своей щеке.       — Ты чего это… — смутившись, пробормотал я тихо, но он не дал мне закончить — провел большим пальцем по моим губам и легонько прижал в центре, недвусмысленно призывая меня помолчать.       Отчего-то это ощущалось очень волнующе.       Возникло мимолетное чувство, что Пятый собирался написать или сказать что-то еще, но отчего-то так и не решился, я слышал только его тихое дыхание рядом, ощущал его запах. Чувствовал тепло кожи. Поколебавшись, я двинул пальцами, нерешительно погладив его по щеке, и он наклонил голову к нежащей его руке. Узор невесомых прикосновений поднялся выше, к брови, пушистые ресницы щекотно тронули пальцы — умиротворенно прикрылись веки. Я держал его лицо в ладони, прислушиваясь к необъяснимому трепету внутри.       То, как он льнет к руке, как отчетливо стучит его сердце… Он ведь… Тоже чувствует это?       Совершенно зачарованный, я бережно дотрагивался до хорошо знакомых черт, будто успокаивая его, утешая. Каждым ласковым прикосновением забирая немного тревоги.       Он волновался за меня. Боялся за меня. Даже делил со мной злость. И сейчас он… наверняка тоже ощущал это щемящее чувство. Чувство без конкретной формы или названия, трепетное и робкое, как случайное застенчивое прикосновение, которое дарит радость и тепло.       Как же хотелось взглянуть в его глаза. Поймать взгляд, понять, что он тоже видит меня. Я желал этого так отчаянно, что, казалось, даже различал в плотной черноте его силуэт, хотя это, конечно, были только воображаемые линии, которые я рисовал в уме, касаясь высоких скул и век.       Пусть он и не сказал этого напрямую, но я ощутил его страх, что я вдруг исчезну, пропаду со смены, как и его брат. Возможно, поэтому он не отпускал меня — рука, осторожно удерживающая запястье, мягко поглаживала кожу, будто прося меня не отстраняться. Удивительно, что мне совсем не требовалось слов, может, я и правда чувствовал его настроение. Касаясь его лица впервые, я испытывал любопытство, тревогу и чувство неизвестности. Но теперь… Теперь в моих мыслях было: я знаю тебя. Понимаю тебя. Чувствую. Даже эти сокровенные прикосновения стали восприниматься как что-то естественное. Правильное. Мое сердце стучало гулко, я все еще волновался, возможно, даже сильнее, чем тогда, и все же… В этот момент он казался мне необыкновенно открытым, ранимым. Он ощущался близким. Возможно, самым близким из всех, как будто стал частью меня. Нерешительно улыбнувшись этой мысли, я почувствовал, как его пальцы, прижимающиеся к губам, двинулись, бережно поглаживая их, а затем сместились на щеку.       Он шагнул ко мне, прижавшись лбом к моему лбу, щекотно касаясь кончика носа своим. Ладонь скользнула на шею, а сам он сдвинулся в сторону, как-то обезоруживающе неловко потеревшись своей щекой о мою с глубоким вдохом. Мне вдруг показалось, что не цепляйся я за него, не удерживай он меня, я осел бы на пол из-за внезапно возникшей слабости в ногах. Изнутри грела умиротворяющая нежность. Пятый обнял осторожно, стараясь не касаться спины, с тяжелым выдохом привлек меня к себе и тихо проговорил на ухо:       — После того, как тебя увели на «перечитку», всякий раз, когда мы расстаемся, у меня возникает ощущение, что ты не вернешься назад.       Что-то дрогнуло в груди.       Спрятав лицо в изгибе его плеча, я ответил:       — Я никуда не уйду… Без тебя уж точно.       На пару мгновений он задержал дыхание, а затем прижался сухими горячими губами к уху и мягко усмехнулся. Кроткий и какой-то очень личный звук его смешка запал глубоко в душу.       — Ловлю на слове, — он отстранился и ласково потрепал меня по волосам. — Как спина?       Совершенно растерянный из-за внезапно образовавшейся вокруг пустоты, я не мог даже сформулировать ответ. Прислушавшись к себе, я обнаружил, что чувствую необъяснимое сожаление из-за того, что его руки перестали обнимать меня. Как будто мне не хватило того, что я уже получил.       — Хорошо, — прочистив горло, произнес я. — Кажется?.. Да.       — Хорошо, — эхом повторил он, задержав ладонь в моих волосах. — Вообще-то… Вернувшись сегодня к себе, я кое-что обнаружил.       Скользнув в карман, он вложил мне в руку плотный, вдвое сложенный кусочек бумаги.       — Это спрятали в чистом белье, которое разнесли по комнатам, пока мы были на смене.       Развернув листок, я пробежался подушечками по выпуклым точкам. Снова знакомый шифр, снова скрытое послание. Там было написано:       «После первого обхода на нашем месте».       — О? — я распахнул глаза, читая еще раз. — Десятый хочет встретиться? Но… Что значит «наше место»?       Наше место… У нас с ним никаких наших мест не было. Стало понятно, что эта записка, как и предыдущая, предназначалась Пятому, но я почему-то испытал легкую досаду от того, что он ничегошеньки не написал мне. Даже обращался в записках только к брату.       На самом деле ничего удивительного, скорее наоборот — подобные ситуации были мне более чем привычны.       Пятый отошел и присел на край кровати.       — Это та подсобка на пожарной лестнице, о которой я тебе говорил.       — Так это же здорово, разве нет? — неуверенно спросил я, устраиваясь рядом с ним. — С Десятым все в порядке и он хочет встретиться, разве не замечательно?       — Не знаю, — в его голосе отчетливо слышалось сомнение, — мне это не нравится.       — Почему? — я осторожно взял его за руку. — Ты говорил так же в архиве.       — Не знаю, смогу ли объяснить, — он помолчал, — это просто ощущение. В предыдущей записке он попросил не искать его, потому что это слишком опасно, хотя как никто другой знает, что такая просьба непременно возымеет обратный эффект. Понимаешь? Он не написал, что он в порядке, но написал, что искать его опасно. Значит, он и сам в опасности. Каких действий он ожидал от меня в таком случае? Уж точно не того, что я прекращу попытки.       Теперь, когда Пятый сказал об этом, я и сам задумался. Это и вправду казалось странным. Предназначайся записка мне, она бы тоже скорее всего спровоцировала меня на более активные поиски, вопреки содержанию.       — И правда. Тогда я не подумал об этом.       — Тогда было не до того.       — Угу, — промычал я после паузы, чувствуя, как жар приливает к щекам.       Скорее всего он имел в виду номер, который пришел за нами в архив, но я ничего не мог с собой поделать и моментально вспомнил о кладовке.       — Так ты думаешь, что записки пишет кто-то другой?       — Если честно, — он покрутил послание в руках, — я уже не знаю, что и думать.       — Пойдем сегодня на встречу?       — Пойдем-м? — Пятый выделил интонацией «м» и хмыкнул. — Я, может быть, и пойду, а вот ты — точно нет.       — Да почему! — мгновенно возмутился я. — А вдруг там что-то…       — Вот именно.       Он рассеянно поглаживал мои пальцы, думая о чем-то своем.       — Так не пойдет.       — Я уже говорил, что мой брат — это моя ответственность. Записки, в конце концов, приходят мне, не тебе.       В ответ на эти слова что-то кольнуло в груди. Наверное, мне все же было немного обидно.       — Ну да… — я высвободил руку из-под его ладони и принялся разминать пальцы, чтобы как-то занять себя.       — Я… — он догадался почти сразу же, — я не это имел в виду.       — Знаю, но так ведь и есть. Он пишет тебе, не мне.       — Может, как раз потому, что не хочет заставлять тебя рисковать из-за него.       — Думаешь, он предпочитает, чтобы это делал его брат? — я усмехнулся. — Интересная логика.       — Кто знает.       Мы немного посидели в тишине. Мысли крутились вокруг того, что он вообще-то мог запросто не сказать мне о записке, и сходить на встречу самостоятельно, но все же решил поделиться, потому что, наверное, понимал, что для меня это важно.       — Вообще-то, если подумать… — даже не стараясь скрыть хитрецу в голосе, заговорил я. — У тебя не получится меня остановить. Ведь когда ты уйдешь, я смогу просто хвостом последовать за тобой.       — Хвостом? Ты даже не знаешь, где это «наше место» находится, — парировал Пятый.       — Предполагаю, что пол-этажа либо вверх, либо вниз по пожарной лестнице, так? Уж как-нибудь найду, много ума не надо.       — Хм, — он ненадолго задумался, — так, может, мне запереть тебя снаружи твоей же нашивкой?       — Попробуй сначала ее отбери.       — Что, думаешь не смогу? — самодовольно хмыкнул он и положил ладонь мне на бедро, придвигаясь ближе.       — Это против правил! — воскликнул я, залившись краской. — А вдруг ты пропадешь, а я останусь заперт в комнате без жилетки и возможности выйти?       — Да тебя найдут на следующий день, когда ты не появишься на построении, делов-то.       Недовольно фыркнув, я забрался глубже на кровать как можно дальше от него, подобрав под себя ноги. Какой же он заносчивый, невозможно просто. Хотелось придумать что-нибудь еще, но отпереть дверь изнутри без посторонней помощи вряд ли было возможно. Разве что подняв тревогу… Да ну, глупость полнейшая. По всему выходило, что ситуация патовая.       — А ты ведь… — спустя какое-то время произнес я тихо, — говорил мне, что не уйдешь.       Пятый ответил не сразу.       — В дело пошли запрещенные приемы? Ты так не хочешь, чтобы я шел туда?       — Да нет же. Это ведь твой брат, — я дотронулся до его спины ладонью. — Идем вместе.       Подозревая, что он колеблется, я решил укрепить позиции:       — Не упрямься. Если пообещаешь взять меня с собой, я поделюсь с тобой яблоком, хочешь?       — Ну, — с его стороны раздался смешок, — разве что ради яблока.       — Идет! — очень довольный собой, я вскочил с кровати и извлек из ящика с чистыми полотенцами запрятанную драгоценную добычу, которую мне удалось незаметно вынести несколько дней назад.       Главное, чтобы оно еще не испортилось — беспокоился я про себя, натирая гладкие бока рукавом. А то получится очень обидно. Вообще не должно было — в холодильном отсеке яблоки хранились довольно долго. Протянув фрукт Пятому, я торжественно объявил:       — Я даже уступлю тебе. Кусай!       Мне было так безумно любопытно, что я почти подпрыгивал на месте от нетерпения.       — Давай сначала ты.       — Думаешь, оно отравленное, как в сказке?       — Да нет же, просто хочу, чтобы ты попробовал первым.       — Ла-а-адно, — протянул я, поднеся яблоко к лицу.       Обоняние мгновенно уловило уже знакомый тонкий сладковатый аромат. Я сглотнул скапливающуюся во рту слюну. Выдохнул. Открыл рот и очень осторожно вонзил зубы, с мягким хрустом откусив небольшой кусочек.       На язык сразу же брызнул сладкий свежий сок, и я вздрогнул от неожиданности. Замер с куском яблока во рту, не совсем уверенный, что делать дальше.       — Ну как? — вкрадчиво спросил Пятый, но я слышал по его голосу, что он улыбается.       Осторожно прижав кусочек к небу, я попытался распробовать языком, потом принялся медленно жевать, ощущая, как с приятным хрустом из мякоти выделяется все больше сока. Рот наполнился ароматной сладостью, и я вдруг понял, что мои губы непроизвольно растянулись в улыбке. Радостное волнение переполняло меня, и мне почему-то хотелось качаться из стороны в сторону, словно сидеть смирно вдруг стало невыносимо сложно.       Я и подумать не мог, что мне будет настолько вкусно. Что мне так безумно понравится.       — Мгм, — я одобрительно замычал, не прекращая жевать, и протянул яблоко ему.       Пятый приглушенно посмеивался над тем, насколько я поглощен новыми впечатлениями, но угощение все же принял. Тоже откусил и начал задумчиво жевать, но уже через мгновение удивленно воскликнул:       — Ого!       Чем вызвал у меня приступ сдавленного хихиканья.       — Что? — он улыбался. — Ну вкусно же!       — Очень, — подтвердил я, откусывая еще.       Настолько вкусно, что я бы не задумываясь согласился бы есть яблоки вместо СУПСа до конца своих дней. Что мне было по-настоящему непонятно, так это зачем перемалывать что-то настолько восхитительное в безвкусный мерзкий кисель.       — Знаешь, — заговорил я, когда немного прожевал, — может быть, пара яблок и стоила тех пяти ударов по спине.       — Эй, — он пожурил строго. — Не смешно.       — Смешно, — возразил я. — Кому как не мне об этом шутить. Ну ладно, не пяти. Может, двух? По одному за каждое яблоко.       — Ну двух еще может быть, — смягчился Пятый, и мы оба тихо усмехнулись.       — Теперь мне хочется все перепробовать на вкус. Наверняка ведь даже у бумаги есть какой-то. Пока я только съел немного зубной пасты и чуть-чуть погрыз ту сладко пахнущую закладку из дерева… — сообщил я доверительно.       — Не смею останавливать, — с нескрываемой иронией проговорил он, — только один дружеский совет — мыло оставь напоследок.       — Дурак, — я шутливо шлепнул его по бедру.       Впрочем, мыло я тоже планировал попробовать, только не при нем.       — Дай еще укусить.       — Вот, держи.       Я протянул ему яблоко, но он его не взял, а только придержал немного и откусил прямо так, из моих рук. Хрустнула мякоть, на ладонь брызнул сок. Прохладная капля щекотно покатилась по запястью, но не успела преодолеть и нескольких сантиметров, потому что он поймал ее губами, прижавшись к моей руке горячим ртом. Тело отозвалось мгновенно. Губы приоткрылись, а в следующее мгновение я ощутил его прерывистое дыхание и то, как слизывая сладкий сок, кожи влажно коснулся кончик языка.       Меня будто током ударило.       Не так, как на «перечитке». Совсем, совсем по-другому.       Он в самом деле только что?..       В сознании возникла неожиданная мысль.       А ведь… у кожи тоже наверняка есть вкус.       Мои щеки пылали, я с ног до головы покрылся мурашками, но так и сидел, протянув к нему руку с яблоком и не смея пошевелиться. Настроение изменилось за секунду.       — Спасибо, — негромко поблагодарил он.       Отреагировал ли я слишком эмоционально, было ли произошедшее в порядке вещей — я понятия не имел. Его тон стал абсолютно непроницаемым, не давая никаких подсказок.       — М-м, — неопределенно промычал я, убирая руку.       Очень не хотелось снова вести себя глупо и неуместно, поэтому я молча пристроил руку на бедре, ощущая, как горит кожа там, где коснулись его губы. Невероятно, но даже яблоко отошло на второй план.       У его кожи есть вкус, так ведь? У моей — тоже. Может ли быть, что он…       Попробовал?       Воображение подкинуло воспоминание из кладовки, когда я жался губами к его шее. Вернись вкус на пару дней раньше, я мог бы тогда…       Мог бы что?       Я заливался краской все хлеще, склонив голову вниз. Уж не знаю, о чем в этот момент думал Пятый, но он тоже молчал.       Тогда в кладовке я мог бы… попробовать его?..       Я соврал бы, если бы сказал, что мне не хотелось этого. Но, черт возьми, я бы под страхом смерти не признался бы ему в этом, тем более ни за что не произнес бы подобное вслух.       По коже пробежали будоражащие разряды.       Из-за произошедшего мои мысли забрели в какую-то очень странную область. Вполне возможно, это было что-то совсем неправильное, но откуда мне было знать? Никто никогда не упоминал при мне подобного даже применительно к самым близким друзьям, а это уж точно не могло быть хорошим знаком.       Но он ведь по каким-то причинам сделал это, разве нет?       Что плохого в том, что мне тоже… хотелось?       Пытаясь хоть как-то отвлечься, я вернулся к поеданию яблока. Оно все еще казалось очень вкусным, но вместо того, чтобы наслаждаться, мыслями я оставался очень далеко, что бесспорно было упущением.       С Пятым так многое происходило впервые, что у меня возникло обманчивое и довольно опасное ощущение, что, пока он рядом, возможно почти все. Чем чревато это представление и насколько оно далеко от истины, мне еще только предстояло выяснить.       — До обхода осталось довольно много времени, — начал Пятый, когда я совсем безнадежно закопался в дебри самоанализа, — если ты хочешь отдохнуть…       — Подожди. Вообще-то я собирался почитать книжку про эпидемию…       — О, ладно. Тогда… Если ты не против, может почитаешь мне вслух, пока я делаю перевязку?       — Угу…       На том и порешили. Сняв футболку, я присел на кровать и принялся читать, пока он совершал какие-то манипуляции с уже подсохшими ранами. Обрадованный возможностью безраздельно переключить свое внимание на что-то понятное и эмоционально-нейтральное, я полностью сосредоточился на чтении.       Первые несколько страниц не представляли собой ничего особенно интересного — на них повествовалось о предпосылках эпидемии, подробно расписывались международные стандарты по разработке вакцины и установке карантинных мер до начала пандемии, имелось также несколько параграфов, теоретизирующих о том, кто и в какой стране являлся нулевым пациентом, впрочем, к единому мнению по этому вопросу исследователи, видимо, так и не пришли.       — Вот, — наконец-то обнаружив любопытную информацию, я привлек его внимание, — послушай. «…инфекционное заболевание, вызывающее нарушение метаболизма головного мозга, и, как следствие, постепенное снижение активности отдельных групп нейронов, и их последующую гибель. Начальные симптомы проявляются в первые несколько дней после заражения и включают в себя головную боль, температуру, сонливость. На отрезке от пяти до десяти дней происходит угнетение некоторых когнитивных функций, появляется спутанность сознания, потеря краткосрочной памяти, иногда судороги. При дальнейшем развитии болезни пациент сначала теряет обоняние и вкус, в течение недели происходит постепенное ухудшение слуха до полной глухоты, в течение двух-трех недель — усиливающиеся нарушения зрения».       Ничего не сходилось с легендой, которую скармливали нам в детстве — ни симптомы, ни сроки, ничего. Потеря чувств у нас происходила гораздо быстрее, и никаких других проявлений болезни не наблюдалось. Кроме того, по легенде дети до десяти не заболевали, но в этой книге никаких ограничений по возрасту или другим признакам указано не было. Болезнь косила всех подряд.       — «При этом сенсорные органы пациента остаются неповрежденными, нарушается только обработка их сигналов нервной системой, но повреждения мозга практически необратимы. В течение следующих двух-трех месяцев происходит постепенная деградация личности, пациент теряет даже базовые навыки и нуждается в постоянном уходе. При этом судороги многократно учащаются, начинаются нарушения сознания, большинство наблюдаемых впадает в кому. В течение нескольких недель после этого наступает смерть мозга».       Вытерев вспотевшие от волнения ладони о штаны, я вернулся к чтению и тихо закончил:       — Из-за визуальных особенностей строения вируса и своей уникальной симптоматики в народе болезнь получила название «Клетка».       — Клетка… — задумчиво произнес Пятый. — Не слишком похоже на то, что было у нас, да?       — Да, — растерянно подтвердил я и продолжил зачитывать вслух: — «Первые случаи были зарегистрированы в декабре 2019, месяц спустя Всемирная организация здравоохранения объявила о чрезвычайной ситуации, а еще через полтора месяца вспышка заболеваемости получила статус пандемии. Вирусная инфекция распространилась чрезвычайно быстро и за первые три месяца поразила более ста миллионов человек по всему миру, с каждым последующим месяцем наращивая темп. При этом из-за крайне высокой смертности случаи успешного выздоровления можно было пересчитать по пальцам. Большинство стран прекратили наземное и воздушное сообщение…»       Я сбился, пытаясь понять, о чем идет речь.       — Э-э, не уверен, что имеется в виду. Так, сейчас, — я бегло проверил и пропустил два параграфа о карантинных мерах: — о, тут написано, что в первый год эпидемии появились проекты специальных обустроенных и крайне дорогостоящих «бункеров-ковчегов», где можно было получить место за «существенную инвестицию в строительство». Такие убежища предусматривали даже самый плохой исход — вспышку «Клетки» внутри, поэтому имели изолированные капсульные блоки-этажи и якобы гарантировали выживание даже полностью лишенным сенсорных чувств обитателям. Ничего не напоминает?       — Еще бы. Так кто-то из наших предшественников еще и немало заплатил, чтобы попасть сюда?       — Похоже на то. «Два года спустя после начала эпидемии количество зарегистрированных случаев стремилось к миллиарду. Разработанные вакцины показали себя малоэффективными, так как вирус постоянно мутировал, но все же дали некоторый прирост к проценту выздоровевших. Также было установлено, что некоторая часть населения — около двадцати процентов — имунны к вирусу».       Дальше шли какие-то сводные таблицы с огромным количеством цифр, в которых я не мог разобраться никоим образом. Кажется, это были данные об испытаниях вакцины, но я не был уверен. Торопливо перевернув еще несколько листов, я все же наткнулся на то, что искал.       — Вот, нашел, — я чувствовал, как от волнения немного подрагивает голос. — «Эффективная вакцина была разработана только в январе двадцать пятого. Спустя две недели завершилась разработка вещества, существенно замедляющего течение болезни, а уже в феврале были проведены первые испытания препарата, способного полностью излечить болезнь в случае применения на ранних этапах и заморозить ее прогрессирование на поздних.»       — Значит все-таки получилось, — Пятый выдохнул, легонько коснувшись плеча, — я так и знал.       — Ага, — подтвердил я, немного улыбнувшись, — вот, тут про окончание: «Пятого мая 2026 года Всемирная организация здравоохранения объявила об окончании пандемии. По разным данным, «Клетка» унесла…»       Я запнулся и сглотнул. Провел по этой строчке снова.       — Что такое? — подал голос Пятый, озадаченный моим внезапным молчанием.       — Да тут… — я снова нервно потер ладонь о штанину и вернулся к тексту: — Эм. «По разным данным, «Клетка» унесла более четырех с половиной миллиардов жизней за шесть лет и пять месяцев, сократив население земного шара на пятьдесят восемь процентов».