Клетка под номером

      В звенящей тишине мы пытались осмыслить количество погибших.       Половина. Даже больше половины. Миллиарды. Конечно, мне было сложно вообразить такие цифры, тем более возможные последствия, но я попытался представить, что бы произошло, если бы шестьдесят процентов номеров вдруг пропали со станции. Скорее всего рабочие цеха начали бы вставать один за другим. Оставшихся номеров бы перераспределили, чтобы поддерживать жизненно важные функции станции, пожертвовав второстепенными. Снизилась бы общая потребность в продовольствии и воде, но это едва ли облегчило бы ситуацию. Я не мог ручаться, что все производства поддавались масштабированию, скорее склонялся к обратному — стало быть, меньшее количество продукции требовало ровно столько же рабочих рук. На запасы рассчитывать тоже не приходилось: станция и так не производила ничего с избытком.       В этом мысленном эксперименте я даже не рассматривал необходимость что-то делать с телами — а ведь это наверняка стало бы одной из первостепенных проблем. Я слышал, что где-то на верхних этажах станции есть крематорий, но он точно не был рассчитан на такой объем работы. В худшем случае пришлось бы транспортировать тела на нижние этажи и герметично запечатывать их, отключая от общей системы станции. Либо как-то выносить наружу, если такая опция вообще существовала. Даже представлять такое было жутко.       Пусть мне не хватало знаний о том, как был устроен внешний мир, я уже понимал: трагедия подобных масштабов не могла не сказаться на нем. В лучшем случае человечество было отброшено назад. В худшем… погрузилось в хаос. С эпидемии минуло три поколения, мы были изолированы с самого ее начала, но снаружи-то все шло своим чередом. Общество либо частично восстановилось, изменившись под новые реалии, либо одичало, как одичали бы выжившие номера на станции без достаточного количества еды и воды.       — Что думаешь? — негромко спросил я.       — Думаю, — тяжело выдохнув, ответил Пятый, — что это все еще лучше, чем версия станции, утверждающая, что снаружи никого не осталось. Но ненамного.       — Их версия еще может оказаться правдой. А достоверность этой книжки, кстати, пока под большим вопросом.       — Нет, кураторы точно не транслируют правду, в этом я уверен.       — Почему?       Аккуратно взяв из моих рук книгу, он ответил:       — Еще до начала разработки лекарства, до того как мне в голову вообще пришла эта идея, во время работы я стал замечать странные вещи. Например, что некоторые медикаменты не могли быть произведены на станции. Здесь просто не могло быть оборудования и условий для этого. Официальная версия станции заключается в том, что все, что мы используем, производится здесь, не на нашем, так на других этажах. Очень удобно, потому что это невозможно проверить. Однако если знать, куда смотреть, становится очевидно, что все это — ложь. Скажем, вот эта заживляющая мазь, — он открутил крышку небольшой баночки, — согласно химическому анализу, в ней содержатся компоненты, которые получают из нефтехимического сырья. Их невозможно получить органически.       — Нефть… — я неуверенно качнул головой, — топливо?       — В том числе. Но что важнее — даже в идеальных условиях она хранится до десяти лет. А то и того меньше. Никак не сорок и не пятьдесят. Даже если предположить, что на станции есть такое производство, что уже крайне маловероятно, откуда сырье? Вряд ли станция построена на скважине, — Пятый открыл книгу и задумчиво перелистнул несколько страниц. — Это далеко не единственный пример — их намного больше, просто этот самый наглядный. Вывод напрашивается всего один — станция получает регулярные поставки извне. Никакая она не автономная.       — Но откуда ты вообще все это знаешь?..       — Я ведь говорил — я все детство провел за чтением. Ты удивишься, — он издал смешок, — что можно было обнаружить в нашей библиотеке если хорошенько поискать. С этого все и началось.       — Но тогда, — не унимался я, — как же получилось, что за столько лет никто больше не догадался?       — Большинству эта информация недоступна, кураторы неплохо путают следы. Мне пришлось дослужиться до специалиста, чтобы убедиться в своей правоте, и плюсом к этому кучу времени провести за справочной литературой. Тем не менее, нельзя с уверенностью сказать, что никто больше не догадался. Номера время от времени пропадают, — он прислонился к стене, — считается, они становятся кураторами, но так ли это на самом деле — никто не знает.       Я слушал его, заламывая пальцы, а на моих губах от волнения, казалось, уже живого места не осталось. Чтобы немного успокоиться, я взял с полки одну из головоломок — пирамидку с тактильным рисунком на гранях — и принялся бездумно крутить ее в руках.       — Если станция получает поставки извне, — тихо пробормотал я, — разве это не значит, что те… люди снаружи знают, что здесь происходит? Но почему-то не считают нужным вмешиваться, а наоборот поддерживают происходящее. Тогда, — я не концентрировался, но пальцы машинально воспроизводили многократно повторенную последовательность, собирая рисунок, — чем же они лучше тех, кто удерживает нас здесь?       Пока Пятый молчал, раздумывая над ответом, я успел собрать еще две грани.       — Я понимаю, о чем ты беспокоишься. Но думаю, не все так просто. Снаружи наверняка есть разные люди, как впрочем и здесь.       — Может и так, — я понуро кивнул. — Вот только что-то подсказывает, что нас там никто не ждет.       — Разве это плохо? — он успокаивающе погладил меня по волосам. — Если никто ничего от тебя не ждет, ты можешь делать все что хочешь.       К этому моменту стало в достаточной степени понятно, что наши чувства касательно мира снаружи не совпадают. Пятый был полон надежд, я же испытывал совершенно животный ужас, который только усиливался, стоило получить любую новую информацию о внешнем мире. Быть может, он чувствовал себя увереннее, так как знал больше; меня же полная неизвестность пугала. Перемен и так было слишком много.       Страх не умалял моего любопытства, но я, казалось, еще питал надежды каким-то чудом исправить все здесь, прежде чем кидаться очертя голову в неизведанный мир из книжек детства, только почти разрушенный, переживший катастрофу, в лучшем случае отчасти восстановившийся.       — Я тоже боюсь, — негромко проговорил он, переместил ладонь с головы на шею и принялся, поглаживая, играться пальцами с мочкой. — Пока от нас не требуется никаких решений. Никто не предлагает нам выйти.       — Угу, — промычал я в ответ.       Почему-то я вдруг подумал о том, что в будущем может возникнуть ситуация, где мы встанем у распутья — уйти или остаться. И тогда наши желания могут не совпасть. Пятый сказал, что не уйдет, но… Относилось ли это к выходу наружу? Куда больше, чем внешний мир, меня пугала перспектива расстаться с ним.       — Я буквально слышу, как у тебя в голове мысли мечутся, — в его голосе появилась ирония. — Пожалуйста, не надо так тревожиться. Иди ко мне.       Пробурчав что-то под нос, я заерзал назад по кровати и устроился у него под теплым боком, положив голову на плечо. Он приобнял меня, сразу же зарывшись пальцами в волосы. Я в очередной раз обратил внимание, что ему нравится трогать меня, гладить, играть с прядями волос. Мне это тоже было приятно. Пока что я не чувствовал смелости делать так же без какого-либо повода, но, пожалуй, мне хотелось бы попробовать.       — Другое дело, — удовлетворенно произнес он. — До обхода еще есть время, отдохни. А я пока почитаю.       — Если я усну, ты же не уйдешь без меня? — с подозрением спросил я.       — Нет конечно.       Несмотря на твердое намерение не засыпать, рядом с ним тревоги оставили меня, и я задремал под тихий шелест страниц, прикорнув на его плече. Видимо, пришло время признать — я привык к нему, привязался. Он ассоциировался с безусловной безопасностью и комфортом, и хоть иногда и делал вещи, от которых приподнималась бровь, как тогда с яблоком, я точно знал, что он не навредит, что рядом с ним я могу ослабить бдительность.       Проснулся я от того, что он снова мягко теребил ухо.       — Ну что… — промямлил я, ворочаясь и почти не раскрывая рта.       — Пора идти, — его голос донесся сверху, и только тогда я понял, что лежу у него на коленях, — обход был двадцать минут назад. Не хотел тебя будить, ты так сладко сопел.       — Ничего я не сопел.       Еле как поднявшись, я сонно потер лицо.       — Тебе не обязательно идти, помнишь?       — Еще как обязательно, — возразил я, мгновенно проснувшись.       — Ладно. Тогда пойдем. Жилетку и ключ-карту не забудь.       — Понятное дело, не забуду, — буркнул я, сунув карту в карман.       Пятый тихо рассмеялся.       — Что ты смеешься?       — Да просто спросонья ты всегда упрямишься особенно сильно. Это по-своему очаровательно.       Я уже открыл рот, чтобы сказать: «Я не упрямлюсь», но вовремя себя остановил и вместо этого просто промолчал, надув губы.       — Я не пытался тебя поддразнить, — он прошел к двери, — это правда мило.       Не пытался, ага, да.       Их с Десятым «место» располагалось на лестнице в противоположной от рабочих блоков и лифтовой шахты, которая вела в котельную, стороне крыла. За ней был только воспитательный блок, который дети не могли покидать, и вот его, насколько я знал, буквально сторожили круглые сутки, поэтому нам стоило быть предельно осторожными. Где-то там, за парой длинных запутанных коридоров, в давящих стенах четырехместной спальной комнаты, на верхней полке дальней от двери двухъярусной кровати я и провел свое детство.       Странно.       Раньше я не вспоминал об этом, а сейчас вдруг четкой картинкой увидел ту самую комнату, которая и сама была похожа на коридор: от силы два метра в ширину, но длинная, у стены пара двухъярусных коек, причем потолок такой низкий, что на верхней полке даже сесть нельзя нормально, только пригнув голову и прижав подбородок к груди. Возле нашей кровати стоял детский письменный столик, который всем нам был мал, но выбирать, очевидно, не приходилось.       Не знаю, как Пятому и Десятому удавалось пробраться на лестницу из «детского» блока, потому что даже с этой стороны это оказалось непросто — нам пришлось почти до конца пройти один из выходящих в сток спальных коридоров, пройти через две комнаты, которые, судя по всему раньше выполняли функции бытового склада, а теперь пустовали, преодолеть еще один короткий технический отсек и только тогда мы вышли к лестнице. Хорошо, что Пятый знал дорогу сюда, сам бы я ни за что не нашел это место. В остальном я не ошибся: их детское убежище в самом деле располагалось на пол-этажа выше нашего в одной из двух крохотных каморок, где хранился противопожарный инвентарь.       Я очень волновался на подходе, так как думал, что, когда мы придем, Десятый уже будет там, но внутри никого не оказалось. Мы помещались в этой маленькой комнатушке с трудом — для пары-тройки детей тут места было еще достаточно, но вот двум взрослым уже приходилось тесниться. Пятый почти сразу устроился на подушках на полу, должно быть, по привычке, а я стал заинтересованно изучать окружение наощупь. Мне было любопытно, как они обустроили свое небольшое тайное место.       Здесь было пыльно — очевидно тут нечасто кто-то бывал. Зона для сидения на полу оказалась застелена тонким стеганым одеялом, на котором лежало несколько подушек. Невысокий металлический ящик с противопожарным инвентарем, стоящий на полу у стены, по-видимому, служил им столиком и полкой в одном лице: на его поверхности обнаружилось несколько старых тетрадей и книг, прочесть названия которых я, конечно, не смог, так как это были книги для зрячих, а также невиданная по меркам ребенка ценность — колода карт. За ящиком в углу нашлась даже пара игрушек — грязный плюшевый кролик с ладонь размером и детская головоломка, состоящая из трех деревянных штырьков и колец разного диаметра. Уж не знаю, каким образом им удалось утащить все это из общей комнаты, разве что по частям. Все стены, кроме одной, возле которой стоял высокий шкаф, оказались увешаны прикрепленными на канцелярские кнопки листками, и я предположил, что это рисунки.       — Извини за беспорядок, — с некоторым смущением в голосе произнес Пятый, — здесь давно никто не бывал. В последнее время мы только иногда встречались здесь для разговора, но, сам понимаешь, прибираться было особо некогда.       — Ничего, — ответил я, устраиваясь на пухлую подушку напротив него, — так ты читал здесь?       — Ага, вечерами, когда по расписанию было свободное время. Иногда ночью, — он потянулся, разминая шею. — У этого убежища имелось неоспоримое преимущество — тут в любое время суток можно было включать свет.       — И тебя ни разу тут не ловили?       — Ни разу, — он усмехнулся, — в этом и прелесть.       — А ты в детстве когда-нибудь выходил на «взрослую» сторону станции? Видел что-нибудь?       Он немного помолчал, пытаясь вспомнить.       — Едва ли. Думаю, это я бы запомнил. Должно быть, мне было слишком страшно попасться — кажется, в наказание можно было лишиться еды на несколько дней и загреметь в серую комнату.       — Серая комната?.. — я озадаченно сдвинул брови. — Не помню такого.       — Ну это вроде «исправительного» помещения, которым всех запугивали в случае более-менее серьезных проступков. Дети много судачили об этой комнате как о страшилке, но не припомню, чтобы там вообще кто-то бывал. Или что она вообще существовала.       — О, — я подтянул к себе колени, — вот как.       Мы снова помолчали, вслушиваясь в абсолютную тишину на лестнице.       — Как думаешь, он правда придет?       — Честно? — Пятый выдохнул. — Не знаю. Не представляю, каким образом это вообще возможно. Если все это время он мог свободно разгуливать по станции, отчего сразу не связался с нами?       Вопрос остался без ответа. Больше всего я опасался, как бы вместо него не пришел кто-нибудь еще. А еще мне очень хотелось узнать, в каком состоянии находится Десятый в плане сенсорики. Восстановил ли он какие-нибудь чувства, сможет ли услышать нас, заговорить? Если подумать, я ведь даже ни разу не слышал его голоса. Хотя, наверное, их с Пятым голоса окажутся похожими.       — Пока ждем, — неловко ерзая на месте, заговорил я, — можно спрошу кое-что?       — Конечно.       — Как думаешь, у меня приятный голос?       С его стороны донесся неопределенный смешок.       — Почему ты вдруг спрашиваешь об этом?       — Да… — я принялся машинально теребить резинку на рукаве кофты, — просто интересно. Мне же не особенно есть с чем сравнить, с твоим разве что. Вот я и подумал… То есть, я понимаю, что, наверное, голос как голос, ни рыба ни мясо. Ты описывал его, когда у меня слуха не было, но потом я услышал, и он кажется каким-то…       — Что значит «ни рыба ни мясо»?       — Ни то ни се.       — Это описание твоему голосу точно не подходит.       — Ла-а-адно, — протянул я, сомневаясь, — но он нравится тебе или нет?       Пятый не торопился отвечать.       — Помнишь, я как-то прошептал тебе на ухо, и ты сказал, чтобы я больше так не делал?..       Неожиданно он бархатно рассмеялся, полностью поставив меня в тупик.       — Ты до сих пор вспоминаешь об этом?       — Не то чтобы вспоминаю, — пробурчал я.       — Ладно, я расскажу, — он ответил, снисходительно улыбнувшись, что мгновенно отразилось на его тоне. — Дело в том, что ты был первым, кого я услышал. Твой голос. Не крики, не причитания с междометиями, а осмысленная речь, обращенная лично ко мне. Не представляешь себе, насколько странно это ощущалось. Первое время мне вообще казалось, что я с ума схожу. Я же привык про себя проговаривать то, что мне пишут, а тут представь: чей-то голос снаружи. Сам по себе разговаривает.       — Да, — я улыбнулся, — понимаю, о чем ты. Мне тоже было странно впервые услышать тебя.       — Вот, а с шепотом… — он задумался. — Когда ты это сделал, меня с макушки до пят встряхнуло. Думаю, я так отреагировал, потому что это ощущалось чем-то слишком личным, и я никак не ожидал подобного.       — Я понимаю, — виновато склонив голову, я разглаживал складки на одеяле, — ведь мы тогда были едва знакомы.       Немного помолчав, он неожиданно произнес:       — Технически это не совсем так.       Я вскинул голову.       — В каком смысле?       — Ну, — он устроился поудобнее, подогнув под себя ногу, — раз уж у нас тут вечер откровений, почему бы не рассказать. Хотя, должен признать, скорее всего это будет довольно неловко.       Как специально, будто мне назло, он закинул крючок и совершенно не торопился продолжать, то ли подбирая слова, то ли ожидая, что я его потороплю, более явно продемонстрировав заинтересованность. Очень не хотелось идти на поводу, поэтому вместо того, чтобы дать ему желаемое, я предпочел его поддеть.       — А кто рассказывать-то будет, Десятый? Мы поэтому ждем?       — Нет, — фыркнул он. — Просто думал, как сформулировать все так, чтобы это не прозвучало, как будто я ненормальный, — он еще немного подумал и продолжил: — Я уже говорил, что брат упоминал о тебе. На момент нашей встречи ты не знал обо мне, но я не мог сказать того же. И, на самом деле, я знал не только о твоем существовании.       Он снова сделал паузу, но я не стал торопить его, затаился, терпеливо ожидая продолжения.       — Брат делился со мной многим… о тебе. На те несколько месяцев после того, как он получил перевод и поселился рядом с тобой, ты стал буквально единственной темой для беседы. Почти все наше общение в какой-то момент сводилось к тебе.       Взволнованно теребя рукав, я слушал во все уши. Пока не мог разобраться, как отношусь к этой информации, но от чего-то нервничал.       — Он в красках описывал то, как ты мог целый час, перепрыгивая с одного на другое, писать ему о каком-то случае на работе, который приключился даже не с тобой. Постоянно вспоминал о твоих глупых и смешных шутках. О том, как ты, ничегошеньки не понимая в химии, все равно делал вид, будто разбираешься в его теориях, и даже выбирал те, которые казались тебе наиболее удачными. О том, как ты мгновенно начинал упрямиться, стоило тебе только немного смутиться. О ваших безумных спорах, когда вы на слабо выкидывали такое, что могли вполне схлопотать что-то похуже «перечитки». Он даже описывал мне твое лицо.       Отчасти мне было приятно, но это все же смущало.       — Почему вы… обсуждали меня?       — Не знаю, — просто ответил он. — Сначала меня это порядком раздражало. Брата невозможно было заткнуть или заставить сменить тему. Потом я стал привыкать. Что-то даже начало казаться мне забавным. Еще через какое-то время я понял, что жду, когда он поведает, что нового у тебя произошло. Мне даже стало казаться, что я тоже немного знаю тебя, — Пятый помолчал, а потом прочистил горло. — Я не слишком общителен. У меня никогда не было такой дружбы, как у вас, даже с братом мы общались иначе. Думаю, я ему завидовал.       Его слова отзывались во мне волнением и легкой печалью. Благодаря детству, я очень хорошо знал, что он чувствовал.       — Чем больше я узнавал о тебе, тем четче складывался твой образ. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что во многом понимаю тебя: твои рассуждения, твои реакции. Мне казалось, я знаю, почему тебе становится грустно или стыдно. Казалось, что нам было бы легко найти общий язык. Понимаешь? — он невесело усмехнулся. — Я будто дружил с тобой заочно. И как-то незаметно… привязался.       То, что он рассказал… Я не ожидал услышать. Оттого не был уверен, как следует реагировать. До этого Пятый сказал, что шепот на ухо показался ему чем-то слишком личным, а вот мне казалось слишком личным то, что он рассказал сейчас. Наверное, такое ощущение возникло из-за того, что он не побоялся продемонстрировать уязвимость, говорил об одиночестве и зависти, когда многие на его месте предпочли бы это скрыть или исказить. В какой-то степени мне было жаль его, потому что я знал, как тяжело это ощущается. Я был на его месте довольно долго.       — Понятно… — откровение смутило меня, поэтому мне было непросто подобрать подходящий ответ и я едва слышно пробормотал: — Так вот почему…       — Что почему?       — М, — я потер шею, ощущая неловкость, — с первого дня нашего знакомства меня не покидало ощущение, что ты относишься ко мне не как к постороннему. Это постоянно ставило меня в тупик. Для меня ты оставался незнакомцем. Но ты… почему-то заботился. Я тогда решил, что ты просто такой человек, легко идешь на контакт, и лишь пообщавшись с твоим коллегой узнал: нет, ничего подобного. Я был в полной растерянности. А оно вот как оказалось.       — Ну да.       Стоило нам замолчать, как тишина мгновенно распространялась по тесной каморке, вбирая в себя каждый клочок пространства и даже нас с ним, приглушая звуки дыхания и шорохи одежды. Здесь и правда было необычайно тихо. Идеальное место для чтения.       — Для меня, — Пятый произнес немного хрипло, — ты уже давно перестал быть посторонним.       Может быть, я и не понимал чего-то в межличностных отношениях, как он не уставал повторять, но сейчас я все прекрасно понял. Понял, что он хотел этим сказать.       Немного наклонившись вперед, я нашел на одеяле его руку и накрыл ее ладонью.       — Спасибо, — сказал я негромко, сжав его пальцы, — ты для меня тоже.       После этого мы снова надолго замолчали. Наверное, у него, как и у меня, возникло чувство, что мы уже сказали достаточно. Поэтому просто сидели и рассеянно поглаживали запястья друг друга, думая о своем.       Прождали аж до следующего обхода, но никто так и не явился.       — Может, что-то случилось? — обеспокоенно спросил я, когда меня снова начало клонить в сон.       — Не знаю. Думаешь, стоит вернуться? Устал?       — Нет, просто не уверен, сколько еще стоит ждать. Точно сегодня?       — Думаю да, — он полез в карман за запиской, — вот. Тут не говорится день, но…       — Дай посмотреть, — он передал мне клочок бумаги, и я перечитал: — «После первого обхода на нашем месте.» Хм.       — Может, я должен был прийти один?       — Вот еще, — возразил я, а потом высказал догадку: — А ты уверен, что речь идет именно о встрече?       — А о чем еще?       — Может, — я предположил наугад, — он оставил что-то здесь для тебя?       — Тогда зачем уточнять время?       Я задумался. И правда, зачем. Можно ведь было всего лишь указать место. Не имело значения, когда мы придем сюда, разве что…       — Может, дело было не в том, где мы будем находиться, а в том, где нас точно не будет?       — Наши комнаты?       — Не исключено. А еще время могли уточнить для того, — медленно проговорил я, — чтобы мы не пришли сюда раньше. В таком случае, если некто действительно оставил что-то здесь, скорее всего, он принес это сегодня до первого обхода. И не хотел столкнуться с тобой.       — Черт.       Мы перерыли всю кладовку. Чихали, кашляли, но продолжали поднимать пыль, ползая по полу, обшаривая каждый закуток и даже прощупывая подушки с одеялом. Находка обнаружилась в пожарном шкафчике, после того как Пятый вспомнил, что из-за заклинившей дверцы в детстве они называли его сейфом и прятали там самое драгоценное, а именно цветные гелевые ручки и прозрачные стеклянные шарики с разными фигурками внутри. Дверь и правда клинила — нам еле удалось открыть ее, поддев какой-то ржавой железякой, обнаружившейся в одном из ящичков шкафа.       Находкой оказалась свернутая в рулон и перевязанная канцелярской резинкой тонкая папка, которую я сразу же вручил Пятому. Дав ему достаточно непродолжительное время на изучение, не вытерпел и спросил:       — Ну? Что там?       Пятый вздохнул.       — Помнишь, я упоминал, что мы искали родителей?       — Ага.       — Это — медицинская карта моей матери, семьдесят шестой номер. С указанием, где находится ее комната и довольно детальной инструкцией, как туда попасть.       * * *       Той ночью мы вернулись каждый к себе: Пятый сказал, что ему нужно подумать, а мне не хотелось быть слишком навязчивым, хоть я и поймал себя на мысли, что предпочел бы спать с ним. На следующий день привычно отработали смену и смогли снова остаться наедине только после конца рабочего дня и треклятого ужина, когда Пятый привычно постучался ко мне и с порога, едва закрыв за собой дверь, заявил:       — Мне нужно кое-что тебе показать.       Сколько бы я не расспрашивал о том, что именно он собирается показывать, он не сознавался, аргументируя это тем, что это испортит сюрприз. Мы выскользнули из комнаты еще до первого обхода, но достаточно поздно для того, чтобы случайно не столкнуться с работниками, отбывающими штрафные часы. Пятый вел меня за руку, и я безропотно следовал за ним, понятия не имея, куда мы идем. В какой-то момент даже закралось подозрение, что мы отправились прямиком к его матери, но вряд ли он бы стал в таком случае поддерживать всю эту загадочность. Мы двигались в сторону рабочих блоков и свернули из стока довольно рано, но не к лаборатории, где теперь работал Пятый, а у медицинского. Прошли по коридору с каким-то невообразимым количеством поворотов, впрочем, мой проводник шел без малейших сомнений, даже не ориентируясь по трубе, словно хорошо знал, куда мы направляемся, так что и я решил зря не переживать. Он привел меня к массивной металлической двери, чем-то напоминающей дверь холодильного отсека, потом набрал цифровой код на терминале сбоку, и та послушно отворилась, коротко пискнув.       Первое, что я почувствовал, оказавшись внутри, — запах. И это был не какой-то конкретный запах, нет, эта комната, чем бы она не являлась, оказалась наполнена огромным количеством тонких приятных ароматов. Часть из них казалась знакомой, чем-то они напоминали ту коробочку с отдушками, которую приносил Пятый, но были нежнее и приятнее. Все еще ожидая пояснений, я замер у входа.       — Сюда, — вкрадчиво проговорил Пятый, а потом аккуратно положив ладони на мою талию пододвинул меня на несколько шагов вперед, — только осторожно.       Взяв мою руку в ладонь, он направил ее, пока та не легла на округлый шершавый бок какой-то миски. Ощупав то, что стояло передо мной на столе, я пришел к выводу, что это горшок. То-то запах показался мне знакомым — среди прочего тут пахло землей. В горшке вольготно произрастал неизвестный мне саженец с узкими бархатными листочками и очень приятным свежим ароматом, напоминающим зубную пасту.       Мы точно были не в теплице, я бы определил ее безошибочно с порога.       — Где мы? — взволнованно спросил я, исследуя руками стол — вся поверхность передо мной была уставлена горшками, однако их содержимое мало напоминало плодовые растения, которые мы растили в продовольственном.       — Это оранжерея медицинского блока. Здесь выращивают лекарственные травы.       На одном из саженцев обнаружилось несколько небольших кучных соцветий, которые пахли сладко и совершенно точно съедобно, поэтому я незамедлительно ткнулся в них носом, испачкался в пыльце и звонко чихнул.       — О, — я пытался стереть с носа сладкую пудру, но, кажется, только размазывал ее по лицу, — здорово, но… Почему ты привел меня сюда?       Пятый пристроил подбородок у меня на плече и неторопливо произнес:       — Я много думал о том, что ты сказал об ответственности. Твои слова зацепили меня, ткнули носом в то, что я так старательно игнорировал. В то, что происходящее здесь касается не только нас. Когда начался синдром отмены, в особенности когда он ударил по тебе, я стал искать варианты. Пытался снова вернуть доступы медспециалиста, но терпел одну неудачу за другой. Шутка ли — мне удалось достать пароль от этой комнаты только тогда, когда ни одному из нас это уже не нужно.       — Но речь не только про нас.       — Именно. Одна из моих специальностей — фармацевтика. Из некоторых выводимых здесь растений с добавлением вспомогательных веществ можно синтезировать препарат, который смягчит симптомы синдрома отмены. Не уберет полностью, увы, но, я надеюсь, облегчит этот этап настолько, что это позволит номерам и станции в целом не развалиться на куски.       — Ты серьезно? — мои руки, бережно ощупывающие пушистые тычинки, замерли.       — Абсолютно. Есть некоторые ограничения по объемам, но в целом… Если у нас когда-нибудь появится возможность рассказать о том, что тут происходит и убедить других отказаться от витаминов, мы сможем сделать переход наименее болезненным. Конечно, нужно будет проработать какое-то разделение на группы по этажам, чтобы не «будить» всех одновременно, иначе ничем хорошим это не кончится. Но если я еще поработаю над формулой, возможно, получится даже добавить препарат в состав СУПСа, чтобы все получали его как добавку на ежедневной основе, пока идет период реабилитации. С твоей помощью, конечно.       — Так у нас правда появился шанс?..       Не было смысла даже пытаться скрыть возбужденное неверие в голосе — все, что он описал, звучало слишком хорошо, чтобы быть реально осуществимым. Я боялся поверить.       — Правда, — в его голосе слышалась сдержанная, но все же улыбка.       Наверняка у него имелась пара тысяч «но» и еще столько же рационализаторских оговорок, при каких условиях и насколько драматично все может пойти коту под хвост, но он предпочел не говорить об этом сейчас. Предпочел дать мне надежду.       Крутанувшись на месте, я скользнул ладонями по его спине и прижался к груди, мгновенно стискивая его в слишком крепком, пожалуй, даже немного остервенелом от переизбытка чувств объятии. Он засмеялся — скорее закряхтел — и тоже приобнял меня в ответ.       — Я готов хоть завтра!.. — затараторил я пылко. — Только скажи, что надо сделать, и я все пронесу, добавлю… Какие растения нужны?..       — Не надо так спешить. Мне потребуется несколько дней, — Пятый проговорил немного серьезнее, — кроме того, это будет иметь смысл только если мы сможем убрать из уравнения отраву.       — Ага, я понял, попридержать коней, но ты все равно сделай заранее, а я уж…       Что-то зашуршало между нами и я вздрогнул от неожиданности, отстранившись.       — Ой, — я опустил руку в карман и наткнулся пальцами на те странные штуки в обертке, про которые уже и думать забыл, — а, точно.       — Что такое?       — Да… Когда мы были в архиве, там на столах стояли мисочки с этими штуками. Хотел показать тебе, так как не знаю, что это, может, тоже какое-то лекарство?       Я выгреб содержимое кармана и протянул к Пятому на ладони.       — Хм, — он взял одну штучку и, судя по шелесту, развернул, — а, я понял. Это не лекарство, — он усмехнулся, — это конфеты.       — Конфеты?.. — я озадаченно трогал шуршащие комочки. — Что такое конфеты?       — Это сахар. В медблоке мы выдавали такие при гипогликемии.       — То есть все-таки лекарство? — запутавшись, переспросил я.       — Нет. Их можно есть просто так.       — Просто так? — я мгновенно воодушевился. — То есть я могу это съесть сейчас?       До слуха донесся его тихий смех.       — Да, только не пытайся раскусить. Просто положи на язык и жди, пока она растворится.       Недоверчиво развернув одну из конфет, я покрутил в пальцах твердую приплюснутую сферу, напоминающую камешек. От нее приятно пахло почти также, как от растения с бархатными листочками, которое я обследовал первым.       — Почему они пахнут одинаково? — я склонился над столом, принюхиваясь к неведомому ростку.       — Это мята, — Пятый проследовал за моей рукой к заинтересовавшему меня горшку. — Конфеты мятные.       Набравшись храбрости, я все-таки положил маленький шарик на язык и сразу же воскликнул: — Она на вкус как зубная паста! Только очень сладкая.       — Одиннадцатый… — он вздохнул, — пасту есть нельзя.       — Я знаю, но…       — Никаких но.       — Зануда, жалко что ли, — я пробурчал тихо, вернувшись к обследованию стола со стройными рядами горшков и ящичков с рассадой. — Придумать бы, как рассказать номерам про отраву…       — Нам нужно понять, какое потенциальное сопротивление встретит попытка вылечить остальных. Возможно, рассказывать не лучший вариант, — резонно ответил он, переставляя растения на полке сбоку от меня. Должно быть, он собирал необходимые для синтеза ингредиенты. — Другой вопрос, что альтернатив пока нет.       Конфета действительно таяла во рту, оставляя на языке сладкий мятный след, из-за чего постоянно приходилось сглатывать слюну. Такими штуками едва ли можно было наесться, но ее вкус был таким ярким и насыщенным, что едва рассосав одну, я сразу же отправил в рот и вторую. Если бы я мог решать, с этого дня мой рацион составляли бы яблоки и мятные конфеты.       — Разве пропажу ингредиентов не заметят? На тебя не подумают?       — Я осторожен и знаю, как собрать необходимое, почти не оставляя следов. Кроме того, я же не работаю в медицинском отделе, — усмехнувшись, ответил он, изредка чикая ножницами, — откуда мне вообще знать код?       — Ну да. Значит, следующий этап — приготовление этой добавки, — беззаботно поедая конфеты, я осторожно изучал незнакомые растения. Здесь оказалось намного больше цветов, чем в теплице, причем среди них имелись очень причудливые, которые и на цветы-то были мало похожи, например, шарообразные соцветия, из которых торчали мягкие пушистые кисточки, или колючие продолговатые шишки с зонтиком тонких лепестков на конце. — Чем тогда заняться мне?       — Можешь для разнообразия постараться не попадать в неприятности.       — Хмпф. Очень смешно. Я серьезно.       — Я тоже. Серьезней некуда.       — А что насчет твоей матери? Кажется, Десятый довольно недвусмысленно дал понять, что хочет, чтобы ты навестил ее. Может, она сможет что-нибудь нам рассказать?       — Прежде, чем мы отправимся туда, я должен убедиться, что информация верная и она действительно там, — объяснил он. — Сегодня у меня не было возможности попасть в лабораторный архив, очень надеюсь на завтра.       — Понял.       Выходит, и тут я никак помочь не мог.       — Тогда, может, мне вернуться на технический этаж и проследить за трубкой подачи витаминов? — не унимался я. — Где-то же они должны подменяться…       Пятый тяжело вздохнул, наверняка и глаза закатил.       — Тебе прошлого похода было мало?       — Ну теперь-то я знаю, что там. Во — например, возьму с собой клубок ниток, привяжу у входа и потом буду по нему возвращаться.       — Неплохо, — согласился он, — но зная тебя, нитка обязательно порвется, как только ты залезешь в самое пекло.       — Ну тогда…       — Одиннадцатый, — устало произнес он, и я замолк. — Ты можешь просто поберечься? Я понимаю, что тебе на месте не сидится…       — Это называется «шило в заднице»! — подсказал я.       — Шило в… — он озадаченно повторил за мной, — э-э, звучит не очень. В любом случае, хотя бы несколько дней, пока спина не заживет, побудь ты в покое. Пожалуйста?       Мне казалось забавным, что он старается защитить меня, взяв на себя наиболее рискованные мероприятия и списывая мое желание чем-нибудь заняться на непоседливость, но при этом не отдает себе отчета в том, что я пытаюсь делать ровно то же самое. Предпочитаю рискнуть сам, чтобы ему не пришлось.       И кто из нас, спрашивается, ничего не понимает?       — Посмотрим, — уклончиво ответил я, чтобы закрыть эту тему.       Мне так нравилось, как здесь пахнет. Приятно было вдыхать полной грудью и задерживать воздух в легких, ощущая, как тонкие цветочные ароматы заполняют каждую клеточку. Сладкие, пряные, свежие, успокаивающие и бодрящие, в каждом уголке пахло по-своему. Жаль, что я ничего не видел — столы наверняка пестрели бутонами разных цветов и форм, но даже на ощупь, лишь формируя примерный образ в воображении, я понимал, как эти цветы красивы.       И не только цветы.       Пятый что-то неслышно бормотал себе под нос, видимо, выражая общее недовольство моим упрямством и продолжал собирать образцы.       У меня не было никаких сомнений в том, что когда я наконец увижу его, мне понравится то, что я увижу. А вот насчет того, понравится ли ему то, что увидит он… я очень сомневался. Я не так много помнил из детства, но ощущение, когда на тебя смотрят с жалостью и легкой брезгливостью, помнил очень хорошо.       Поэтому я ждал дня, когда зрение вернется. Ждал и очень боялся его.       К большинству горшков клейкой лентой были прикреплены таблички с названиями, чтобы не возникло путаницы. Я водил по ним пальцами, стараясь запомнить: календула, анис, чабрец, душица, алоэ… Только на ближайшем ко мне стояло около двадцати горшков. Конечно, я не слишком преуспевал в запоминании.       — Так странно…       — Что такое? — отозвался Пятый.       — Здесь очень много цветов и у каждого какое-нибудь свое заковыристое название.       — Конечно. У каждого растения уникальные свойства и условия содержания. Под увлажнителем стоят те, кому требуется повышенная влажность, у ламп — теплолюбивые. Они и лечат от разного.       — Но разве не проще было бы, — я рассеянно погладил круглые плотные листочки, — их все пронумеровать?       Звуки ножниц стихли. Его руки замерли.       Он ответил не сразу.       — Пронумеровать… как нас?       В его интонации послышалось нечто такое, чего я не мог разобрать до конца, но что породило четкое ощущение, будто я затронул тему ему неприятную. Поэтому я мгновенно сдал назад.       — Ну… — промямлил неуверенно, — может…       — Ты читал, что у первого поколения обитателей станции еще были имена? — он продолжил свою работу. — Их использовали вместе с номерами. У второго имен уже не осталось. Как думаешь, почему?       — Не знаю.       Вместо объяснений он спросил другое:       — Разве тебе бы не хотелось вместо номера иметь собственное имя?       — Эм… — я всерьез задумался, — даже как-то не размышлял об этом. Имя не имеет большого смысла, если ты один, разве нет? Если ты не слышишь. Ведь оно нужно, чтобы другие могли тебя звать. Но если ты заперт в темной коробке, что толку тебе от имени?       — Я мог бы звать тебя по имени.       Стало совершенно тихо, только увлажнитель тихо шипел, выпуская водяной пар.       — Тогда назови меня.       — Ты хочешь, — Пятый кашлянул, — чтобы я дал тебе имя?       — Почему нет? Мне кажется это логичным, ведь именно ты будешь меня звать. Так что кому, если не тебе. Только хорошо бы что-нибудь не слишком длинное.       Отложив ножницы, он повернулся ко мне и проговорил неожиданно серьезно:       — Не воспринимай это так легкомысленно. Это ведь не игра.       — Ладно, — я ответил тихо, смутившись.       Кажется, я снова ненароком напортачил.       — Я дам тебе имя, если ты дашь мне, идет?       — Хорошо, только… Мне надо подумать.       — Конечно.       Он вернулся к сбору трав, оставив меня в крайней задумчивости поглаживать пушистые листочки в тщетной попытке успокоить себя. То, как Пятый отреагировал, наводило на мысли, что для него это очень важно. В связи с этим моя ответственность по придумыванию имени многократно возросла. Думаю, предложи я ему одно из цветочных названий — он бы просто молча бросил меня здесь, заперев дверь снаружи.       Я мало знал о именах и их важности, возможно, в этом и была загвоздка, ведь изначально я действительно предложил это в качестве своеобразной забавы, но теперь, кажется, начинал потихоньку понимать, почему он так отреагировал.       Имя.       Одиннадцатый.       Что для меня значил мой номер? Точки на нашивке, значок на двери? Мой порядковый номер в шеренге? Моя специальность или цифра на моем рабочем терминале? То, как я представлялся дежурным, когда в очередной раз косячил?       «Одиннадцатый».       В голове прозвучал его мелодичный голос, зовущий меня. Он довольно часто произносил мой номер вслух. А вот я его — только тогда в котельной и после наказания. Когда мне было хуже всего. Не знаю, почему. Если подумать, Пятый вообще оставался единственным, кто когда-либо вслух звал меня.       Номер.       Одиннадцатый.       Причина, по которой я предложил пронумеровать растения, на самом деле являлась главным отличием номера от имени. Номера были универсальными. Их все знали, их нельзя было забыть. Но у этого имелась обратная сторона. Номера не принадлежали никому. Они оставались всего лишь… цифрами. Номер одиннадцать не принадлежал мне, как номер пять не принадлежал ему. Их нам выдали на время, чтобы не тратить время и не запоминать, как нас зовут. Чтобы нас обезличить.       У меня не было повода задуматься об этом раньше, но на станции ведь ровным счетом ничего не принадлежало мне. Ни комната, ведь меня могли перевести на другой этаж без моего согласия, ни одежда, которая была типовой и распределялась между всеми номерами комплектами после стирки, ни овощи и фрукты, которые я выращивал, ведь стоило взять их, как меня признали вором и наказали. Ни даже время, ведь я жил по чьему-то графику. Номинально все было общим, на деле — чужим. На каких-то вещах стоял присвоенный мне номер, но чаще всего это означало, что они находятся в моем временном пользовании. Ничего «своего» у меня не было. И не могло быть.       Наверное поэтому Пятый так серьезно воспринял мою просьбу. Я просил его дать мне что-то, что я впервые мог считать по-настоящему «моим».       — Представь, — неожиданно он подал голос, — что ты вышел со станции. Все вдруг закончилось. Ты совершенно свободен и можешь идти куда захочешь, можешь делать то, что сочтешь нужным. Чем бы ты тогда занялся?       Должно быть оттого, что его вопрос наложился на мои собственные размышления, некоторое время подумав, я ответил:       — Наверное, мне бы хотелось построить небольшой дом где-нибудь в безлюдном месте, — тихий вздох вырвался из груди сам собой. — И, будешь смеяться, но я бы занимался тем же, чем сейчас. Выращивал бы овощи, фрукты-ягоды. Попробовал бы приготовить из них что-нибудь получше СУПСа. Может, не знаю, даже высадил бы яблоневый сад с самыми сладкими яблоками. А ты?       — Хм-м, — он протянул задумчиво, — дом звучит хорошо. Я понимаю тебя, потому что и сам бы предпочел сохранить специальность и заниматься выращиванием трав и изготовлением лекарств. Пожалуй, еще мне бы хотелось собрать свою библиотеку.       Губы тронула печальная улыбка. Что в моем желании, что в его, и, уверен, он сам это понял, сквозила незамысловатая потребность иметь что-то «свое».       — А мечта? — снова заговорил он. — Есть что-то конкретное, но недостижимое, чего бы тебе хотелось прямо сейчас?       — Мне бы хотелось, чтобы жители станции разом вылечились…       — Не такая мечта. Твоя личная.       — Тогда, — я прислушался к себе, — мне хотелось бы увидеть небо.       — М-м.       — А у тебя есть мечта?       — Да, — ответил он коротко и, прежде, чем я успел спросить что-либо еще, произнес: — Нам пора уходить. До обхода осталось мало времени, лучше не рисковать.       — Стой, ты не расскажешь мне? Это же нечестно!       — В другой раз, — мягко проговорил он, бережно заворачивая травы в бумагу. — Это мне, а вот это тебе.       Подойдя ближе, он вложил мне в руку несколько коротких связанных ниткой цветочных веточек, от которых исходил нежный успокаивающий аромат.       — Шалфей и лаванда. Положи у кровати — будешь лучше спать.       * * *       В этот раз мы успели впритык — только разошлись по комнатам, а уже несколько минут спустя сонный дежурный поплелся по коридору. Я умылся и собирался идти спать, но стоило только лечь в кровать, как я сразу понял — сна ни в одном глазу. С некоторым скептицизмом я тщательно обнюхал цветы, которые дал мне Пятый. Положил на тумбочку у изголовья. Снова прилег.       Не работает.       Поднялся и принялся беспокойно расхаживать взад-вперед по комнате.       Имя. Что я мог предложить такого, чтобы ему понравилось? Чтобы ему подошло? Должно ли имя описывать личные качества, или оно должно быть пожеланием на будущее? Оно должно быть длинным? Коротким? Точно должно быть красивым.       У меня было ноль идей. Ноль.       В детстве я наверняка встречал имена в художественных книжках, но сейчас как назло я не мог вспомнить ни одного. Впрочем, учитывая то, какие книжки я читал, лучшее, на что он мог рассчитывать — кличка животного.       Точно! Книжки.       Обшарив полку, я обнаружил три книги, две из которых я явно уже давненько должен был вернуть в библиотеку: Животные Аляски, Астрономический справочник для старших классов и руководство по эксплуатации измельчителя, которое я так и не отнес обратно. Не густо.       Отложив в сторону руководство, я с сомнением покрутил в руках книгу о животных.       Не-е-т, вряд ли.       Ни на что особо не надеясь, открыл и полистал справочник. Сириус, Нашира, Арктур… Закинув в рот очередную конфету, я принялся бегло читать, развалившись поперек кровати. Вега, Лесат, может, Менкар?.. Тоже не то. Все какое-то не слишком подходящее. Наос, Ран… да он же наверняка читал это и сразу поймет, откуда я взял имя. Может, попробовать составить из двух? Или как-нибудь изменить?       Откуда вообще люди берут имена?..       Справочник полетел обратно на кровать, а я, недовольный происходящим в целом и этой книгой в частности, поднялся и принялся снова обшаривать полку, но там не нашлось ничего даже потенциально полезного. Кажется, я оказался в безвыходном положении, и просить помощи в этот раз было не у кого. Я глубоко вздохнул и зажмурился.       Хотелось к нему. Неизвестно, когда это успело произойти, но я, кажется, каким-то образом пристрастился к его рукам. К теплу. Кровать теперь казалась холодной. Лаванда и шалфей? Лучше всего меня успокаивал его запах.       Как называется это чувство? А, Пятый?       Мог ли я пойти к нему? Мог ли попросить остаться на ночь, попросить, чтобы он обнимал меня до утра и дал то чувство защиты, чувство, что ничего плохого не случится?       Медленно подойдя к двери, я остановился. Мои потребности и желания были понятны, а как насчет него? Ему ведь наверняка требовалось личное пространство, время в одиночестве и тишине, когда он может почитать или просто расслабиться без необходимости делать поправку на мое присутствие. Мне такое время вообще-то тоже требовалось, это в последние дни что-то… стал сам на себя не похож.       Приняв волевое решение оставить человека в покое, я развернулся и пошел набрать воды, но стоило мне только сделать шаг от двери, как в нее деликатно постучали.       Хм.       Уголок губ приподнялся в непроизвольной усмешке.       Как интересно получается.       Неторопливо подойдя к двери, я приоткрыл ее, с любопытством ожидая, что именно он напишет. Теперь, когда не я оказался тем, кто сдался первым, я мог себе позволить немного повыделываться. Пятый понял, что я не отошел с прохода, поэтому нашел мою руку и написал:       «Не помешал?»       Я сдержанно ответил:       «Нет».       И не сдвинулся с места.       Пятый замешкался.       «Можно… я зайду?»       «Хм,» — сдерживая улыбку, написал я медленно. Скажем так, у меня почему-то вдруг появилось игривое настроение, — «Ладно».       Когда он прошел внутрь и прикрыл дверь, я, наливая воду в стакан, негромко спросил:       — Ты что-то хотел?       Мне было любопытно, есть ли у него реальная причина, а если нет — станет ли он юлить. Мне это требовалось… на будущее, чтобы знать, что я могу делать в аналогичной ситуации. Так как он был моим единственным примером, это можно было считать своеобразным способом учиться.       — Да, — он прошел и присел на край кровати.       — И что именно ты хотел? — спросил я с иронией, обернувшись к нему.       Какое-то время он сохранял тишину, затем до слуха донесся его смешок, и он прямо ответил:       — Я хотел прийти.       По шее пробежали мурашки.       Очевидно, мое напускное равнодушие не могло его одурачить. Я выпил воды и отставил стакан в сторону, слегка недовольный тем, что он раскусил меня так быстро.       — Читал? — он поднял одну из книг и перелистнул несколько страниц. — Или, — в его голосе появилась лукавая улыбка, — искал мне имя?       — Ничего подобного! — негодующе возмутился я и, подойдя к нему, выхватил из рук справочник и все остальные книги, поставив их обратно на полку от греха подальше.       Пятый поймал мою ладонь, не дав мне отойти.       — Нашел? — спросил негромко.       Почему он мог заставить меня волноваться лишь слегка изменив интонацию?       — Нет…       В этот раз что-то было иначе.       — А я тебе уже выбрал, — как бы невзначай проговорил он.       — Правда? — во мне моментально разгорелся интерес. — Какое?       — Хм-м, — протянул он, карикатурно изображая задумчивость, но, очевидно, дразнясь, — пожалуй, я не скажу тебе, пока ты не выберешь мое. А то как-то не слишком честно получится, разве нет?       — Ах вот как? — я забрал ладонь. — Я сейчас возьму одну из книг, открою на случайной странице и первое существительное, которое я прочту, станет твоим именем. В твоих интересах, чтобы я не взял руководство по эксплуатации измельчителя.       — Пф, — Пятый мягко рассмеялся, — ну спасибо, что хоть существительное. Могло быть и хуже.       Я тоже не выдержал и заулыбался.       — Все еще может.       — Предлагаешь выбрать имена по принципу кто кого переплюнет? — он говорил так лукаво, словно ни капли не сомневался в исходе такой забавы.       — Давай, — хмыкнул я, принимая вызов, — если хочешь, чтобы я назвал тебя в честь какой-нибудь рыбы из северного ледовитого. Например, как тебе «омуль»?       Уж не знаю, вспоминал ли Пятый названия рыб или пытался придумать соразмерную угрозу, но на какое-то время он замолчал, оставив меня в нетерпении тарабанить пальцами в ожидании ответа.       — Знаешь, — произнес он вкрадчиво, — ты сейчас немного… другой. Все в порядке?       — В полном, — я скрестил руки на груди, прислонившись к стене. — Что значит «другой»?       — Ну, я бы сказал, — он забрался глубже на кровать, как бы прозрачно намекая, что уходить никуда не собирается, — ты ведешь себя чуть иначе. Резче. Не в плохом смысле.       — Ну раз не в плохом…       Раздалось знакомое шуршание, видимо он нашел фантики на тумбочке.       — Одиннадцатый, — голос Пятого стал настороженным, — а сколько конфет ты съел?       — Ха? — я растерялся. — Не знаю. А сколько там осталось?       — Одна.       — Ну вот, значит все, кроме одной, — фыркнул я. — А что? Это важно?       — Тогда все понятно, — он усмехнулся. — У тебя сахар в крови подскочил, вот почему ты такой взвинченный.       — Ничего я не взвинченный!       — Ага, — ответил он, намеренно игнорируя мои слова, — ну раз так, я пожалуй избавлю тебя от соблазна и съем последнюю.       — Ни за что, — отрезал я безапелляционно и метнулся к тумбочке.       — А я не спрашивал, — отбил он, пряча конфету в руке, — ты и так уже съел слишком много, больше не стоит.       — Ну и что! Она же последняя, — запричитал я, пытаясь поймать его за запястье, шаря по одеялу то справа, то слева от него. Такого ужасного предательства я, конечно, от него не ожидал. — Хочешь конфет, сходи, вон, в архив, набери себе сам!       — Послушай врачебный совет, — увещевал он, пряча зажатую в кулак конфету за спиной. Так как он полулежал, единственным способом добраться до его рук осталось просовывание ладоней под боком. Со стороны наверняка выглядело так, будто я пытался вырыть подкоп. — Ты же никогда не потреблял столько сахара за раз. Хотя бы не ешь ее, просто убери!       — Знаешь что? Я сейчас ее отберу, — перекинув ногу, я забрался на него и прижал его своим весом, чтобы он прекратил уворачиваться, — и тебе на зло съем.       Дело, конечно, было совсем не в конфете. Думаю, в этот момент мы оба это понимали.       Мы боролись, потому что оба хотели физического контакта. Не объятий. Чего-то… иного. Того, для чего эта полусхватка-полуигра подходила намного лучше.       — Что-то я сомневаюсь, что у тебя получится, — он сел в кровати, и я не полетел на пол только потому, что он поддержал меня за поясницу. Конфета перемещалась из одной руки в другую, и мне с трудом удавалось за этим следить. — Мы это уже проходили, нет?       — Если ты выиграл раз, ну два, — я обхватил его вокруг корпуса, пытаясь дотянуться до крепко сжатого кулака, — это еще не значит, что я должен перестать пытаться победить!       Все внутри кипело от смеси своеобразной злости, азарта и любопытства. Но это ощущалось так чертовски здорово. Очень много непривычных прикосновений, которые едва ли произошли бы в других обстоятельствах, очень много энергии, очень много ощущений.       — Справедливо, — он поднял обе руки вверх, заставляя меня тянуться следом, и проговорил совсем близко у лица, — а трех побед хватит, чтобы ты успокоился?       — Я только что выбрал тебе имя, — Пятый растерялся на секунду, но этого хватило, чтобы я обхватил его кулак и просунул внутрь пальцы, пытаясь разжать его и уже чувствуя кончиками целлофановый краешек фантика. — Зазнайка.       — Ах ты хитрая… — он немного приподнял бедро и меня вместе с ним, как будто я ничего не весил, и мне пришлось схватиться за его плечи, чтобы не потерять равновесие. А Пятый, воспользовавшись моим замешательством, развернул конфету освободившейся рукой и отправил ее в рот. — Все. Я победил.       — Да ну? — запальчиво ответил я, а потом склонился к нему и прижался губами к его рту.       Сладко.       На его мягких губах остался влажный конфетный след, и я, дразнясь, лизнул их языком, ощущая, как нутро сжимается от ошеломляющих ощущений. Застывшее в верхней точке напряжение посылало пульсирующую дрожь по всему телу. Схватка остановилась настолько внезапно, что это напоминало вспышку, которая мгновенно выжгла все дотла. Сердце все еще заходилось, дыхание сбивалось, щеки горели, но я замер, прижавшись к его губам, ощущая, как в груди разливается упоительное, ни на что не похожее ощущение. Конфета? Какая к черту конфета… Если бы я знал, что почувствую себя так, я бы сделал это уже давно.       Конечно, я очень быстро понял, что перешел черту. Она проходила прямо здесь, плоскостью между нашими губами. Все до этого было можно, это — нельзя. Я понял по его реакции, по тому, как он замер, не смея шелохнуться, напряженный до дрожи, словно кролик перед удавом. Его губы оставались плотно сжатыми, хоть и казались невероятно нежными, а сердце колотилось чудовищно быстро прямо под моей ладонью. Вкус, который я так хотел попробовать… дурманил голову и путал чувства.       Ладонь легла на плечо и надавила, вынуждая меня отстраниться.       Секундное помутнение растаяло как бессмысленный сон сразу после пробуждения. Очевидно, я в очередной раз сделал то, чего не следовало.       — Прости, — я пробормотал и неловко слез с него, сев у края кровати.       — Это… ты меня прости, — тихо ответил он, — я догадывался, что этим кончится и не смог вовремя остановиться. Не захотел. Я виноват.       Нахмурившись, я отвернулся в сторону. Как бы я ни старался понять его, вся моя суть противилась его словам из раза в раз повторяя одно и то же.       Почему мы не можем делать это? Почему, если это настолько приятно? Это ведь понравилось не только мне?..       — И чем же это кончилось? — уточнил я негромко.       Он молчал.       — Чем? — я повторил настойчивее. — Ты ведь уже делал это, разве нет?       — Нет, — он отозвался мгновенно, — такого я не делал.       — Дай этому название, объясни мне, иначе я так и не пойму.       — Я не целовал тебя в губы.       Прощупывая шов спальной кофты, я старался понемногу успокоить разыгравшиеся эмоции.       — Целовать — это прикасаться ртом?       — … да.       — Получается… — произнес я не слишком уверенно, — целовать можно куда угодно, так как это знак заботы, но не в губы? Что тогда значит целовать в губы?       Пятый тихо простонал, откинувшись на подушку.       — Это не настолько буквально. Дело не совсем в месте, все… немного сложнее.       — Расскажи?       — Не уверен, что смогу.       Мы опять помолчали. Между нами с Пятым ощущалась некоторая недосказанность, как если бы он всеми силами увиливал от прямого ответа, и я никак не мог понять, в чем причина и какая в этом необходимость.       — Ты соврал, да? — я предположил наугад. — Когда сказал про жест заботы. Это было первое, что пришло тебе в голову тогда, но теперь из-за этого ты не можешь объяснить.       — Не врал, — буркнул Пятый, — просто сказал часть правды. Это не так легко, понимаешь?       — Разве? — я усмехнулся. — А может, все наоборот очень просто, но ты сам усложняешь?       Он промолчал.       — На этот раз я не отстану. Зачем люди целуют друг друга?       Снова тишина.       — Не хочешь дать мне даже шанса?       Пятый тяжело вздохнул и заговорил:       — По-разному. Сложно назвать что-то одно, выделить что-то конкретное. Я читал, что раньше, еще до эпидемии, поцелуи имели довольно много значений. Например, родители целовали своих детей, сестер, братьев…       — Было принято целовать членов семьи?       — Иногда. В некоторых культурах в знак уважения целовали руки, а поцелуи в щеки порой использовались в качестве приветствия.       — Так, — я медленно кивнул сам себе.       Пока что все, что он говорил, как мне казалось, имело мало отношения к нашему случаю.       — Кроме того… — он продолжил неохотно, будто преодолевая сопротивление собственного тела, — целовали любимых.       — Любимых? — я бестолково повторил. — Это как… вот у меня есть любимый запах? Который нравится мне больше остальных. Так и с людьми? Любимый, это тот, кто нравится тебе больше других?       — Ну, — он усмехнулся, — что-то вроде того, да.       — Так я твой любимый?       Пятый поперхнулся.       — С чего ты это вообще взял? — возмутился он.       Даже его голос стал на пару тонов выше.       — А что? — я неуверенно пожал плечами. — Ты нравишься мне больше других. Что в этом такого?       Он шумно выдохнул, но больше ничего не сказал, и я, побоявшись, что опять понял его неправильно, сбивчиво продолжил:       — Ты целовал меня и ну… Из того, что ты рассказал больше вроде ничего не подходит, вот я и подумал…       Тишина становилась все плотнее, а Пятый продолжал молчать. Вдалеке коридора раздались едва слышимые шаги — странно, ведь обход закончился не так давно. Конечно, там мог быть кто угодно, ведь выходить ночью запрещено было только нам, и даже мы не особенно-то слушались. Пока неизвестный двигался по коридору, мы, само собой, не решались нарушать безмолвие. Сидели, размышляя о сказанном, с некоторой тревогой вслушивались в ровный ритм тяжелых шагов. Даже при желании невозможно было забыться, проигнорировать тот факт, что мы заперты в своих комнатах как звери в клетках. Реальность всегда напоминала о себе гудящими ударами по трубе, бесконечными обходами, шипением чертовых таблеток у раздатчика. Быть может, наши разговоры о поцелуях и прочей ерунде были глупостью, сущей бессмыслицей в той ситуации, в которой мы находились, а может, все было совсем наоборот — не знаю, смог бы я справиться с происходящим, не будь у меня этой отдушины. Не думай я о Пятом так много. Так… увлеченно.       Шаги снаружи начали постепенно отдаляться. Кое-что беспокоило меня — ощущение, будто Пятый по тем или иным причинам стремится сохранить между нами некоторую, хоть и весьма условную, дистанцию. Признаться, я понятия не имел, что должно произойти в результате нашего сближения, и все же его нежелание оставляло чувство неясного сожаления. Может, даже обиды. Ведь сам я, хоть и осторожничал поначалу, теперь стремился к нему без какой-либо опаски, возможно, даже излишне очевидно.       Когда в коридоре все стихло, Пятый пододвинулся и сел рядом, шурша одеялом.       — Я расстроил тебя? — прошептал он тихо-тихо.       — Нет… Все в порядке, — почему-то соврал я.       Было ли заметно, что это неправда? Почти наверняка.       — Скажи, — прошептал я, чтобы отвлечь его, — ты думаешь, мы делаем что-то неправильное? Это из-за Десятого?       Он тяжело выдохнул, а потом вдруг склонил голову и устало уткнулся лбом мне в плечо.       — Нет, — он проговорил глухо, не поднимая головы, — брат тут ни при чем. Точнее… по большей части ни при чем.       — Тогда что?       Вновь повисла долгая тишина, и я, не вытерпев, уточнил вопрос:       — Почему ты не хочешь со мной целоваться?       Пятый фыркнул, а потом как-то совершенно обреченно рассмеялся.       — Твоя прямолинейность в самом деле когда-нибудь меня доконает, — сообщил он доверительно.       — А ты сам попробуй также, тебе понравится.       — Ладно, — неожиданно согласился он и поднял голову.       Какое-то время он тяжело молчал, должно быть, собираясь с мыслями или пытаясь решиться, а потом проговорил тихо:       — Ты знаешь об этом мире так мало, что испытывать к тебе то, что испытываю я, кажется почти преступлением.       — Не так уж и мало, — буркнул я, смутившись, — и вообще у нас не слишком-то большая разница в возрасте…       А потом до меня вдруг дошло.       — Что ты испытываешь ко мне?       — Я… — он отвернулся в сторону, — если бы я только мог объяснить.       Колеблясь, я дотронулся ладонью до его щеки. Волнение закрутилось в животе из-за робкого предположения.       — Ты говоришь, — зашептал я, — что я знаю мало, и это, наверное, правда. Вот только мне не нужно знать название чувства, чтобы испытывать его. Слова, которыми можно его описать, не меняют сути. Чужие традиции не имеют ко мне никакого отношения. Я дорожу тобой. Я знаю, что рядом с тобой я счастливее всего. Я жутко боюсь того, что снаружи, но все равно пошел бы за тобой, потому что перспектива расстаться пугает меня гораздо больше. Я хочу целовать тебя. Разве этого недостаточно?       Его ладони проворно скользнули по бокам на спину, обнимая, почти сгребая меня в охапку прямо так, вполоборота с неловко болтающимися по швам руками. Крепко, но все же бережно, будто я был чем-то драгоценным и уязвимым. Его касания всегда были именно такими, и теперь я вдруг осознал — возможно, это потому, что он тоже дорожит мной. Пятый уткнулся подбородком в изгиб шеи и плеча — я ощутил кожей его быстрое горячее дыхание и неловко приобнял в ответ, поглаживая по спине.       — Ты в который раз заставляешь меня терять дар речи, правда, — тихо произнес он. — Как может в ком-то настолько хрупком быть так много смелости?       — Не такой уж я и хрупкий, — я пробормотал, стушевавшись.       — Хрупкий, — он усмехнулся, — хрупкий и упрямый.       Чуть ослабив объятие, Пятый отодвинулся назад и замер нос к носу со мной.       — Я так безнадежно очарован тобой.       Окружающее пространство сузилось до расстояния между нами, до крохотного зазора между нашими лицами. Произнесенные слова наполнили его теплом, и я сделал робкий вдох, впуская то, что он сказал, принимая недоверчивым сердцем.       — Ты занимаешь мои мысли уже долго. Дольше, чем ты думаешь. Я восхищен тобой, но я очень за тебя боюсь. Я никуда не пойду без тебя. Останусь, если только ты захочешь. И на самом деле, — он понизил голос и сказал тише, будто делился со мной личным секретом: — с того дня, когда я впервые притронулся к твоим губам, мне очень хочется тебя поцеловать.       Кажется, его щеки пылали, как и мои. Я чувствовал даже это, даже мелкую дрожь волнения, которую мы делили на двоих, настолько близко мы находились. Я чувствовал его. Не только слышал, вдыхал запах или ощущал прикосновения. Я чувствовал его всем своим существом. Между нами, в этих нескольких сантиметрах ютилось что-то по-настоящему хрупкое и беззащитное, что-то драгоценное. Что-то, к чему мы оба, похоже, приложили руку.       Ну же.       Между каждым выдохом и вдохом… Между каждым ударом сердца.       Целуй меня и позволь целовать тебя в ответ, пока мы можем что-то чувствовать.       — Пожалуйста, — сглотнув, я произнес едва слышно, — поцелуй меня?..       Он промолчал.       Сначала ничего не происходило, я сидел, часто моргая и боясь двинуться даже на миллиметр. Ждал. Потом вдруг ощутил невесомое прикосновение к кончику носа и неглубокое прохладное дыхание на своих губах. Пятый провел ладонью по шее вверх, ласково поглаживая, мило потерся носом и сместился чуть в бок, к щеке.       Я был совершенно растерян — я ожидал, что он просто коротко прижмется к моему рту, но он не спешил. Вместо этого раскрыл губы и оставил застенчивый поцелуй на горящей скуле и следом еще один чуть ниже, тихо выдохнув у самого уха и заставив меня всего покрыться приятными мурашками. Потом прижался щекой, успокаивая дыхание и неторопливо перебирая пряди волос на затылке. Я закрыл глаза.       Так странно.       На несколько мгновений все остановилось, затихло. И мы тоже. Время не замерло, оно исчезло. Комната, массивная металлическая дверь, длинный пустой коридор за ней, бетонные пролеты этажей и вся остальная станция просто… перестали существовать. А может, они лишь потеряли всякую власть над нами. Осталось окружающее нас тепло, тишина. Медленное дыхание. Спокойствие. Я ощущал необъяснимое спокойствие. Я ощущал Пятого. Себя. И еще что-то, чему я не знал названия. Но я и не нуждался в нем — слова не имели значения сейчас.       Значение имела только суть.       Вторая его рука сместилась к подбородку, пальцы осторожно дотронулись до губ и обвели границы теплым прикосновением подушечек. Сомневаясь, я поднял ладонь к его лицу — мне хотелось коснуться его тоже — и трепетно погладил полную верхнюю губу, задержавшись в аккуратной ямочке над ней. Приоткрыв рот, он поцеловал мои пальцы, и я дрогнул от мягкого импульса где-то под ребрами.       — Раскрой губы, — шепнул он, чуть надавив на поджатую от волнения нижнюю большим пальцем, и я безропотно подчинился.       Дорожкой коротких, вызывающих трепет поцелуев он переместился от уха к уголку рта, потом немного помедлил, оттягивая момент и заставляя мои щеки пылать сильнее с каждой секундой, и наконец нежно прикоснулся своими губами к моим.       Дыхание замерло на середине вдоха, я застыл, держа руки на весу, не зная, куда их деть. Осторожная ласка перевернула все внутри вверх дном. Пятый мягко двинул губами, раскрыв их шире, а потом медленно свел, втянув и слегка сжав мою верхнюю губу. Отстранившись на долю секунды и даже не дав мне сделать вдох, поцеловал снова, еще нежнее, слаще любых конфет. Это разительно отличалось от моей нелепой попытки. Наверное, в этот раз это было… по-настоящему.       Теплая ладонь ласкала щеку, а может, шею, он поглаживал мочку уха или скулу — я терялся в этих ощущениях, только чувствовал, что от прикосновений его мягких губ очертания тела плывут, плавятся. Растворяется все мое сознание. Я был уверен только в одном — мне до одури приятно. Никогда не было лучше. Ничего совершеннее его губ не существовало на всем белом свете.       Он был так осторожен. Так нежен. Ловил каждый мой вдох, дышал мной, несмело дотрагиваясь языком, только слегка, будто пробуя меня, собирая мой вкус с губ и делясь своим взамен. Я был слишком поглощен происходящим, поглощен им, поэтому охотно позволял ему вести, в основном лишь робко повторяя то, что делал он. И запоминал. Запоминал ощущения, реакции, сладкими волнами разливающиеся по нашим телам, запоминал его пленительный запах, который перемешался со вкусом и стал чем-то, от чего я совершенно потерял голову. С особенным благоговением я запоминал звуки мелодичного голоса, которые иногда будто случайно насыщали его выдохи и проникали в самую мою суть, отпечатываясь в памяти, наверное, навсегда.       Каждое новое его прикосновение западало все глубже, меняло меня все сильнее, делало зависимым. Как будто я пил и не мог напиться, дышал до головокружения часто, но не мог перестать жадно хватать ртом воздух. Как будто привычную тьму озарил мерцающий теплый свет, и я наконец-то увидел, что каждое его прикосновение оставляет в распростертой перед ним душе завораживающий цветной след. Нежно персиковый. Небесно-голубой. Лавандовый. Бледно-розовый. Индиго.       Мы отзывались друг другу, отражались друг в друге.       Когда его дыхание сбилось, и он слегка отодвинулся назад, я потянулся за ним. Он улыбнулся. Улыбнулся мне в губы. И я поцеловал его улыбку, неумело, робко, как мог. А что мне оставалось? Только благодарить. Я никогда не испытывал ничего подобного. Я будто упал в него. Потеряв себя, провалился в какую-то чарующую искрящуюся бездну.       — М-м, — прижавшись лбом, я перевел дыхание.       — Что такое? — лукаво шепнул он.       — Я… не знаю, что нужно делать, — беспомощно признался я, — но мне так хорошо.       — Хм, — протянул он, обдав пылающую от смущения кожу прохладой, — честно? Я тоже не знаю. Но даже если мы делаем что-то неправильно — пускай, вряд ли может быть лучше.       — Ха? — я непроизвольно распахнул глаза. — Но мне показалось, что ты, ну… ты знаешь.       Пятый щекотно рассмеялся куда-то в шею.       — Я никогда прежде никого не целовал. Только читал об этом, и… — он немного замялся, — еще представлял. Стыдно даже признаться сколько раз.       — Ты представлял… меня?       — А кого еще? — он легонько коснулся кончика носа указательным пальцем, и я заулыбался.       — Реальность не разочаровала? — не сказать, что мне хотелось как-то подколоть его, я всего лишь таким образом справлялся со смущением.       — Это что еще за вопросы такие? — с наигранным негодованием произнес он и, подхватив меня, уложил на одеяло, тут же склонившись сверху. — Ты даже не представляешь…       — Я шучу, — успокаивающе ответил я, расслабленно устраиваясь поудобнее.       — Уже простил мне конфету?       — А? — я рассеянно захлопал глазами. — А-а… конфету. Так вот же она.       Пряди его мягких волос спадали вниз, и я заправил одну за ухо, а потом чуть приподнялся и ласково поцеловал его снова. Да. Теперь я хорошо запомнил его вкус. Поцелуй получился неторопливым и очень трепетным, долгим, потому что никто из нас не хотел прерываться. Когда я все же отстранился и откинулся на подушку, Пятый проговорил:       — Иногда мне правда кажется, — прошептал он смятенно, — что я тебя выдумал. Или что ты мне снишься.       — Фантазия может дать тебе имя?.. — пытаясь скрыть волнение, спросил я.       — Ты выбрал? Но когда?       Неловко было признаваться, что оно просто в какой-то момент всплыло у меня в голове, пока мы целовались.       — Да как-то… — я замялся, — вдруг само пришло.       Он приблизился, демонстрируя крайнюю заинтересованность, и сосредоточенно произнес:       — Я готов.       Потянувшись к нему, я бережно погладил его ладонью по щеке.       — Я думаю, что тебе подходит имя «Минхо».       — Минхо, — Пятый покатал его на языке, пытаясь распробовать, — звучит хорошо. «Мин» как умный?       — Вот еще, — я фыркнул, — точно нет.       — Тогда что?       Какое-то время я сомневался, стоит ли отвечать, но все же негромко проговорил:       — «Мин» как небо. Осеннее небо.       Он молчал достаточно долго для того, чтобы дать мне понять, что параллели с разговором в оранжерее были проведены. Ну и пусть.       — Осеннее небо, м-м, — он произнес задумчиво, — мне нравится.       — Я рад, — смутившись окончательно, я убрал руку, — а мое?       — Твое… — Пятый, то есть Минхо склонился и коротко коснулся губ, — твое имя — Хан.       — Хан? — повторил я озадаченно. — Как единица?       — Ну-у, в том числе.       — У меня одиннадцатый номер, — ворчливо пробормотал я, — и ты просто вместо двух оставил одну единицу, заменив один номер другим?       — Но это не номер. Это имя. На самом деле есть даже звезда с таким названием.       Я скептически поджал губы:       — Да ты это только что выдумал.       — Правда есть, в созвездии козерога, в справочнике своем посмотри, — он тихо рассмеялся и чмокнул меня в щеку. — Тебе на самом деле не нравится?       — Мне нравится, как оно звучит, только… Не хотелось бы снова быть под номером.       — Честно, это не номер, — он помолчал и добавил, устраиваясь рядом, — у него есть еще одно значение, но я расскажу тебе о нем, когда мы выйдем отсюда. Или хотя бы поймем, что мы в безопасности.       — Да зачем ты такой загадочный, невозможно просто! Скажи да и все!       — Считай это обещанием.       После того, как он приглашающе раскрыл руки, я устроился у него на плече, путаясь в одеялах. Подумалось, что он может взволновать меня как никто другой, и в то же время он — мой покой. Мое небо. Мог ли я называть его своим? Едва ли, но мне бессознательно хотелось. Может, мы могли бы быть друг у друга?..       — Произнеси мое имя еще? — проговорил он негромко, уткнувшись подбородком мне в макушку.       Я улыбнулся.       — Минхо.       — А можно еще раз?       — Минхо…       — Еще? — он уткнулся носом в волосы.       — Ну хватит уже, Минхо! — возмутился я.       — Вот, — в его голосе появилось удовлетворение.       Немного поерзав в его руках, я тоже наконец решился:       — А скажешь чего-нибудь мне тоже?..       Он молчал так долго, что я решил, что он уже уснул, потому прикрыл глаза, устраиваясь поближе к нему, но он все же ответил:       — Ты обязательно увидишь небо… Хани.       * * *       Я проснулся, по ощущениям, посреди ночи и даже не сразу понял из-за чего проснулся. Недовольно заворочался поначалу, но потом притих — Пятый, то есть Минхо, крепко спал, великодушно позволив мне использовать его руку в качестве подушки. Прислушавшись к себе, я с неудовольствием обнаружил, что меня слегка мутит, впрочем, едва ли это было что-то серьезное.       Решив, что из-за этого и проснулся, я осторожно поднялся с кровати, стараясь не потревожить Минхо, и набрал воды, а потом вдруг услышал.       В коридоре была какая-то возня. Шум затихал на несколько мгновений и снова — какие-то странные глухие удары, как будто что-то двигают, щелчки. Странный ритмичный шум. Я напрягся. По ощущениям, звуки становились ближе, поэтому я ждал, замерев со стаканом в руке. Шурх, шурх. Скрежет в коридоре, и вдруг абсолютно отчетливо — звук удара за правой стеной.       Звук из соседней комнаты. Из комнаты Десятого.       По позвоночнику заструился липкий страх. Внутренности скрутило. Я хотел было двинуться к кровати, чтобы разбудить Минхо, но услышал стремительно приближающиеся тяжелые шаги по коридору, поэтому испуганно обернулся к двери.       И прирос к полу.       В абсолютной черноте на уровне моих ног была белая горизонтальная полоска. Сначала я решил, что мое воображение играет со мной, но потом до меня дошло — в щель под дверью проникал холодный свет из коридора. Под потолком над входом мигала крохотная красная лампочка. Я видел это. Я видел. А еще я очень хорошо слышал, как тот, кто был в коридоре, замедлив шаг, приблизился и остановился напротив. Светлая полоска разделилась на три отрезка тенью от чьих-то ног. В этот самый момент кто-то стоял за этой дверью.       Ощущая, как желудок сжимается от ужаса, я обернулся назад и вздрогнул. Минхо сидел в кровати, я видел его силуэт, блеск глаз.       И он смотрел прямо на меня.