Клетка под номером

      Страх загустел в легких.       Из коридора раздался странный щелкающий звук, тени в полоске света под дверью двинулись в сторону и пропали, а до слуха донеслись очень торопливые удаляющиеся шаги. Одна опасность была за дверью, другая — в комнате. Вот что я чувствовал. Доверие лопнуло как лампочка, когда я понял — он видит. И, похоже, видит уже давно.       Вместе с этим я осознал еще кое-что. В найденной Минхо записке говорилось «после первого обхода», но день не уточнялся. Что если записку случайным образом передали раньше, и именно сегодня их комнаты должны были пустовать? Время как раз подходило. Это объясняло, почему неизвестный спешно удалился — он догадался, что в комнате кто-то есть.       Решение пришлось принимать очень быстро. Я рванул к двери. Думал только о том, что если выйду, смогу увидеть, кто там. Десятый ли? Мне казалось, что я обязательно его узнаю. Смогу понять, что тут происходит. И сбегу от того, кто в мгновение ока превратился из близкого в угрозу. Я уже ухватился за дверную ручку, когда тенью пронесшаяся над моим плечом ладонь впечаталась в дверь на уровне глаз. Я вздрогнул.       — Не надо.       Он сказал негромко, но очень четко.       Вжав голову в плечи, я боялся даже шелохнуться. Сейчас я понятия не имел, чего от него ждать и насколько он может быть опасен. Звенящая тишина давила на уши. Если он решит напасть как в тот самый первый день… совершенно очевидно, чем это закончится. Мы это уже проходили не раз.       В тяжелом молчании секунды текли невыносимо медленно. Из-за его близости по позвоночнику струился липкий страх.       — Не бойся меня, — заметив, как меня слегка потряхивает, проговорил он, — пожалуйста. Я…       Голос подвел его.       — …это же я, Хани.       Мне так невыносимо хотелось обернуться, хоть я и понимал, что вряд ли смогу рассмотреть лицо, даже ладонь прямо передо мной оставалась лишь чуть менее темным пятном с нечетким силуэтом — настолько тут было темно. Но вместе с тем мне было до дрожи страшно. Я не понимал, почему он так поступил со мной. Я был не готов смотреть в его глаза, потому что не представлял, что могу там увидеть.       — Ты… А кто ты? Кто ты, черт возьми, такой?.. — прошептал я удрученно. Несмотря на то, что я испытывал, в моем голосе почти не осталось эмоций, будто они выцвели, вылиняли, оставив лишь плоский слабый звук. — Куратор? Один из тех, кто ставит эксперименты? Может и это все было…       — Нет! Пожалуйста, позволь мне объяснить… — он переместил ладонь, собираясь коснуться плеча, но я дернулся в сторону, избегая прикосновения, прижался спиной к стене, готовый защищать себя.       Его едва различимый силуэт остался у двери, и я не сводил с него взгляда. Мне хотелось сесть на пол, сжаться в комок и закрыть голову руками, потому что я будто потерял ключевую опору. Единственная причина, по которой я этого не сделал — я все еще не был до конца уверен, что мне не придется бежать или драться. Плевать, что у меня нет против него шансов. Плевать, что он последний, с кем я хотел бы драться.       — Зачем… — я проговорил совсем тихо, — зачем ты мне врал? Ты ведь видишь.       Он промолчал, лишь тяжело выдохнув, и этого подтверждения было вполне достаточно.       — Ты видел… с самого начала?       Втайне я надеялся, что он каким-то образом объяснит мне, что я все понял неправильно, скажет, что это простое совпадение и он не врал мне все это время. Но он опустил голову и ответил:       — Да.       «Да». Вот как.       В горле появился ком.       Каждый раз, когда мы боролись. Когда он нашел меня в техотсеке. Когда трогал мое лицо. Когда говорил, что нам нужно вернуть зрение для поисков. Когда помогал мне во время ломки. Когда засыпал и просыпался со мной. Когда пошел со мной в архив. Когда отвел меня в оранжерею и когда сидел напротив в комнатке на лестнице.       Когда целовал меня.       Каждую минуту рядом, всю мою неловкость, все мои эмоции, все недостатки, все личное, все, чего я предпочел бы не показывать…       Он видел все.       И все это время врал.       — Почему, Минхо?.. — только и смог выдавить я. — Я же как последний дурак тебе верил…       Казалось, он понял, что подойти к себе я не дам, поэтому сделал шаг назад и прислонился к противоположной стене. Ответил тихо:       — Хани, я…       — Ты вообще болел? — я горько усмехнулся. — Или весь этот фарс с лечением, с обретением вкуса и запаха был притворством? А то, что мой голос был, якобы, первым, что ты услышал — это тоже ложь? Может, у тебя и имя настоящее есть? Хоть что-то вообще было правдой?       Какое-то время он молчал, потом потер лицо руками и глухо проговорил:       — Я это заслужил, — он сглотнул и сделал глубокий вдох. — Послушай меня, ладно? Это не займет много времени, потом я уйду.       — Идет, — отбил я, стараясь игнорировать то, как болезненно резанул слух его непривычно поникший голос.       Тесная каморка, которую я привык считать своей комнатой, вдруг вытянулась до невообразимых размеров, стала длиннющей как коридор, в одном конце которого стоял я, а в противоположном — он. Между нами была лишь пара метров, но ощущалось это расстояние абсолютно непреодолимым.       Собравшись с мыслями, Пятый заговорил совсем тихо:       — Мое настоящее имя — Минхо. Ты дал мне его. Я не куратор, я такой же обитатель станции, как ты. Но в остальном я именно тот, кем ты меня считаешь. Я лжец, эгоист и трус, — он снова сглотнул, и я вдруг понял, что он так же, как я, чувствует этот вязкий ком горечи в горле, который не дает даже вздохнуть. — Я действительно врал тебе о зрении со дня нашего знакомства. Сначала я решил, что правда напугает тебя, потому что ты будешь чувствовать себя уязвимым передо мной, решил, что это помешает нам найти общий язык, поэтому сказал только про слух. Я стал слышать за несколько дней до встречи с тобой, видеть — еще чуть раньше. Других чувств я был лишен. В этом… я тебя не обманывал. Все кроме зрения было правдой. Не было ни дня, когда я не думал о том, что должен рассказать все, но…       Чем дольше он говорил, тем отчетливее в его голосе слышалось отчаяние, и мне все труднее было оставаться равнодушным. Даже при том, что доверять ему я больше не мог, я все еще сопереживал ему. И сейчас мне казалось, что ему действительно плохо.       — Мне было так страшно. В процессе поисков ты начал вытворять то, что я боялся делать даже с преимуществами зрения, и я продолжил врать, пытаясь отсрочить момент, когда ты кинешься в омут с головой. Это место… боюсь, ты все еще не понимаешь. Я ни в коем случае не пытаюсь переложить ответственность, но мне правда казалось, что так я защищаю тебя, выигрываю время на личное расследование. Затем я узнал тебя лучше и… — он замялся и прочистил горло, — понял, какую ошибку совершил в самом начале. Ложь копилась, разрасталась и пускала корни во все, что происходило с нами, и чем дальше, тем больше я боялся раскрывать правду, потому что понимал, какой реакции на самом деле заслуживаю. Мы становились все ближе, а я неустанно уговаривал себя, что признаюсь во всем, как только зрение к тебе вернется, но на самом деле надеялся, что, возможно, получится сделать так, чтобы ты вообще никогда не узнал об этой лжи. Я собирался прикрыть одной ложью другую.       Возникла пауза, в которой он сделал несколько глубоких вдохов, сцепив руки в замок на затылке и сильно ссутулившись.       — Ты боишься меня. Я… я понимаю. Но если мои слова хоть чего-нибудь еще стоят, пожалуйста, Хани… Я никогда не имел злого умысла. И никогда не причиню тебе вреда. Все что между нами было, все мои чувства были настоящими. Я не должен был пользоваться своими преимуществами, зрением, знаниями о тебе, что получил от брата, да всей этой ситуацией в целом, чтобы сближаться с тобой, я должен был сохранять дистанцию, должен был, но… Я не смог, — он вдруг оборвал себя, а потом горько усмехнулся. — Все ведь еще хуже, чем ты думаешь. С момента обретения зрения я смотрел на тебя при каждой возможности, в каждом освещенном помещении, разглядывал издалека, наблюдал за тем, что и как ты делаешь, как ходишь, путаясь в собственных ногах, как ощупываешь все предметы вокруг себя, когда тебе тревожно, как пьешь или скромно поправляешь волосы, как на твоем лице мгновенно отражаются все эмоции. Запоминал… зачем-то. Я тогда думал, что едва ли когда-нибудь получу возможность пообщаться с тобой. А потом брат пропал. И все… Ну ты знаешь. Все только усугубилось. Мне стало казаться, что и ты скоро исчезнешь. А у меня ведь… — он проговорил совсем глухо, — никого больше нет. Поэтому я стал следить еще более пристально. После нашего первого же взаимодействия я понял — нельзя сближаться. Не знаю почему, но с тобой я становился беспомощным, будто парализованным. Я попытался отстраниться. Бесполезно. А когда ты сам пошел навстречу и подпустил меня к себе, я вообще… начал откровенно параноить. Просыпался от любого шороха из твоей комнаты — вдруг за тобой пришли. Ждал конца каждой смены с ужасом, потому что не был уверен, что ты вернешься. Даже будучи тут, с тобой, в полной темноте, напрягал зрение изо всех сил, изучал черты твоего лица, иногда просыпался ночью и просто смотрел, как ты спишь. Поначалу я убеждал себя, что это только беспокойство о безопасности друга моего брата, но, — он издал невеселый смешок, — ты уже знаешь, что это не так. Мог ли я стать еще более отталкивающим после вскрывшейся лжи? Думаю, у меня получилось.       Отталкивающим?.. Что ж… Все это звучало и правда довольно жутко. Почему-то меня не покидало ощущение, что если в начале рассказа он еще пытался как-то оправдываться, то сейчас наоборот старался сам себя потопить. Как будто хотел наказания, хотел, чтобы я окончательно разочаровался. Похоже, ему не под силу было справиться с собственным чувством вины.       — Это так нечестно, — пробормотал я тихо. — Все это время… Я ведь даже не знал, что ты смотришь.       Минхо тихо фыркнул, подняв почти неразличимое из-за темноты лицо.       — В этом и дело. Ты не знал, просто был собой. Настоящим. Поэтому я и не мог оторвать глаз. Смотрел. Хоть и не имел на это права. Я подглядывал, когда твоя личность была обнажена, когда ты совершенно не фильтровал то, как ты себя ведешь, потому что думал, что тебя никто не видит.       — Я мог бы выбрать быть настоящим с тобой, — я ответил безжизненно. — Но ты не оставил мне возможности выбрать.       Эти слова, казалось, ударили по нам обоим. С ними пришло осознание: сначала он не доверял мне, утаивая правду, теперь я потерял доверие к нему, узнав о лжи. В конечном итоге наше недоверие стало взаимным и перечеркнуло все остальное. Тот, кем я был до знакомства с ним, с усмешкой кивнул бы — очередное подтверждение, что стоит рассчитывать только на себя. Но в отличие от начала нашего знакомства, во мне больше не было уверенности, что я справлюсь один. Он забрал ее своей поддержкой, лаской и заботой. Я осел на пол, чувствуя горечь на языке и стоящие в глазах горячие слезы. Проморгался. Не хватало еще нюни перед ним распустить. Но обидно было до невозможности.       Какое-то время он стоял почти без движения, слышно было лишь тихое неровное дыхание, потом проговорил сдавленно:       — Мне очень жаль, Хани.       — Да, — ответил я ровно, смахнув со щеки упрямую слезу, — мне тоже.       Еще несколько минут в комнате висела тяжелая удушающая тишина, но сказать друг другу нам больше было нечего, поэтому через какое-то время его темный силуэт пошатнулся и направился к выходу. Перед тем как он ушел, осторожно прикрыв за собой дверь, я увидел выхваченные тонкой полоской света из коридора угольно-черные прямые волосы.       Я зажмурился, уткнувшись лбом в колени.       Больно.       Он причинил мне боль. Странно, казалось бы, что такого — ну видел он все это время, и что с того? Сказал же, что побоялся признаться. Сказал, что все остальное правда. Кивнуть бы и забыть про обман, теперь ведь к обоим зрение вернулось. Но с чувствами я ничего поделать не мог. Цеплялся за него с момента пропажи Десятого, цеплялся даже сейчас, несмотря на обиду и тяжесть в груди, потому что он мне был нужен. Необходим. Я верил ему, ему одному. А он обманул.       Сердцем я простил его сразу же, в тот же момент, как услышал потухший, но такой же мягкий, как и всегда, голос. Готов был кинуться к нему на грудь в ту же секунду. Я знал, что его чувства искренние, — сердце подсказывало. Почему же тогда не сделал так, как требовало все мое нутро?       Потому что нам обоим нужно было время.       Соблазн отказаться от всех негативных эмоций, перебив их лаской примирения, был очень велик, но поддаваться этому желанию было бы опрометчиво. Мне требовалось время, чтобы прожить свои чувства и обиду, ему, во всяком случае, я надеялся — чтобы разобраться в причинах этого поступка. И только после имело бы смысл говорить о последствиях.       Поднявшись с пола, я подошел к стене между моей и его комнатой и прислушался, робко коснувшись ее рукой: Минхо отодвинул письменный стол, ненадолго включил воду, видимо, умывшись, затем тяжело скрипнула кровать. Убедившись, что с ним все более-менее в порядке, я тоже решил лечь. Красная лампочка продолжала раздражающе мигать над входом, так что мне пришлось отвернуться, прижавшись лбом к холодной стене. Я понятия не имел, что она индицирует, но мигание очень нервировало. Наблюдал ли за нами кто-то, слушал ли — я не знал, но раз нас до сих пор не увели кураторы, значит, надзирателей устраивало все происходящее здесь. Впрочем, думать о том, что кто-то мог стать свидетелем нашим поцелуям и довольно откровенным разговорам — было крайне неприятно.       Простыня все еще хранила его тепло и приятный запах. Я прикрыл уставшие глаза. Странно ли, что несмотря на ложь, мне хотелось наивно довериться ему снова? Хотелось, чтобы он был здесь, в этой кровати, где так остро ощущалось его отсутствие, чтобы рассказал о том, что утаил от меня, что увидел за это время, и что мне предстояло увидеть следующим утром. Чтобы успокоил, окружив уже привычным теплым объятием.       Наверное, я вел себя как глупец. В конце концов, полагайся я только на себя, всего этого бы не произошло. Ничего бы… не произошло вообще. Однако как-то так вышло, что мне больше совсем не хотелось полагаться только на себя.       Гораздо лучше снова положиться на того, кто уже подвел — едко возразил разум, и я поморщился.       Собственные чувства поглотили меня не настолько сильно, чтобы я не обратил внимания, что Минхо, даже имея зрение, тормозил поиски брата намеренно, опасаясь, что я тоже угожу под раздачу. Это говорило очень о многом. Оставалась, правда, и другая причина, по которой это могло происходить, куда менее благородная — он не хотел возвращения брата, потому что предполагал, что в таком случае…       Не успев додумать эту мысль до конца, я провалился в тревожный сон.       * * *       Отдохнуть у меня не вышло — он преследовал меня и во сне. Мне опять приснилось детство. Натерпевшаяся от беспокойных обитателей комната детского досугового центра, другие ребята, которые, собравшись в кружок, играли в самодельные фишки, и я, как обычно сидящий в стороне, с особым усердием вырезающий собственноручно нарисованные и раскрашенные кругляшки картона. Кажется, иногда я звал остальных, но на меня никто особенно не реагировал, поэтому, когда закончил, я решил подойти поближе. Заглядывая ребятам через плечи, я увидел, что все их фишки — красные, и от этого очень смутился, так как мои были разноцветными, что наверняка выглядело очень по-детски.       Решив переделать их, я собирался отойти, когда один из ребят вдруг обернулся ко мне и протянул ладонь. И хоть я не мог рассмотреть его лица, я был совершенно уверен — это Пятый. Я попытался спрятать свою поделку за спиной, но он ободряюще улыбнулся и протянул ладонь ближе ко мне, так что, оробев от внимания, я все же отдал ему свои фишки. Тот поднес их к лицу и принялся разглядывать, а я ждал вердикта, переминаясь с ноги на ногу и гадая, допустят ли меня к шумной и наверняка веселой игре за его спиной. Пятый снова улыбнулся, а потом чуть повернул голову к ребятам и что-то им сказал. Беспорядочный гвалт мгновенно стих. Все они обернулись ко мне. Все уставились на эти чертовы фишки.       «Ты что, слепой?»       Их злой смех доносился будто издалека. Мы с Пятым смотрели друг на друга. И его взгляд был совершенно ледяным.       Я проснулся по будильнику и еле оторвал тяжелую голову от подушки. В каком-то вязком полусне собрался на смену и только повернувшись к двери и увидев белую полоску с красной лампочкой, разом вспомнил все, что произошло ночью, и застыл как вкопанный. Страх сковал грудь.       Там ведь… светло.       Он будет там. Я увижу его. Я увижу вообще всю станцию.       Ощущая волнение больше напоминающее тошноту, я несмело шагнул к двери, и полоска света упала на потертые носки моих рабочих ботинок. Изношенная серо-коричневая кожа, немного отходящая подошва у правого, тонкие черные шнурки с опаянными концами. Подняв к лицу ладонь и увидев ее четкий силуэт на фоне полоски света, я понял, что пальцы дрожат. Мандраж становился все более невыносимым. Я сглотнул.       Вернулся к раковине, плеснул холодной водой в лицо и похлопал по щекам, а затем зачем-то пригладил мокрыми руками волосы, пытаясь уложить торчащие в разные стороны завитки ровно. Нервно поправил жилетку, вытащил кофту, которую обычно заправлял с одной стороны за пояс штанов, немного посомневавшись, закатал длинные растрепанные рукава. Как будто бы мог этими случайными действиями сделать себя привлекательнее.       Он ведь уже неоднократно видел тебя — подсказал разум, — и далеко не в самом лучшем виде. Кого ты пытаешься одурачить?       Ну да.       Плечи поникли. И правда ведь глупость какая-то. Для меня этот момент казался очень особенным, но… очевидно он был таким только для меня.       Подали первый сигнал на построение.       Успокойся. Он уже видел тебя тысячу раз, этот раз ничем не будет отличаться. Совершенно ничем.       Рассердившись на себя, я потер ладонью шею и снова подошел к выходу. Плевать. Хватит трусить. Слыша, как в груди бешено колотится сердце, я распахнул дверь и шагнул в коридор.       В первую секунду пришлось зажмуриться — свет ударил по глазам, полностью дезориентировав, но, с усилием разлепив веки пару секунд спустя, я увидел собственные руки, вцепившиеся в толстую металлическую трубу. Она оказалась темно-серой и почти матовой, поэтому вместо отражения на поверхности было лишь мутное желтое пятно да смазанные блики от движения справа и слева. Я бегло осмотрел свою одежду — холщовые серые штаны с множеством карманов, бежевая кофта с заплатами по правой стороне и торчащими по низу нитками, жилетка из потрепанной серой кожи с нашивками на рукаве, на плече и на груди. Огрубевшие от работы в саду смуглые руки. Машинально запахнув жилетку посильнее, в тщетной попытке прикрыть прорехи, я набрал воздух в грудь и повернулся по ходу построения.       Он стоял в метре от меня. Держался за трубу обеими руками и смотрел в конец коридора, не реагируя на происходящее вокруг, так что я видел только его затылок. Его короткие волосы в ярком свете казались темно-каштановыми, а кожа шеи оливковой, а еще он почему-то оказался ниже, чем я ожидал. Чуть наклонившись, я попытался заглянуть ему через плечо, но он будто специально отворачивал лицо, чем мгновенно вызвал во мне раздражение. Вот значит как? То есть сам пялился, а мне даже разочек взглянуть нельзя? Справедливо, ничего не скажешь. Вообще-то… он вроде как представлялся мне совсем иначе. Да и телосложение будто другое.       Когда я, придя в некоторое замешательство, начал что-то подозревать и опустил взгляд на его нашивку, сбоку щелкнула ручка двери, автоматически перетягивая мое внимание с покачивающегося в ожидании команды Девятого.       Минхо не вышел к трубе. Он понимал, что тогда ему придется встать в строй ко мне спиной, а он, видимо, хотел дать мне как следует себя рассмотреть, поэтому остановился внутри комнаты в полоске света из коридора. Стоял, не поднимая глаз, плотно сжав губы.       А у меня от удивления приоткрылся рот.       Он… он оказался… То есть я, конечно, догадывался, что он будет хорош собой, но это… застало меня врасплох. Он был бледен, строг и холоден в каждой выраженной черте лица. Прямой острый нос и высокие скулы, разлет широких, совершенно черных бровей, такие же черные длинные ресницы и прямые, с ладонь, волосы, обрамляющие худое лицо. Привлекающие внимание темно-вишневые губы, на которых я с обжигающим смущением заметил следы от своих же вчерашних укусов.       Щеки залились густым румянцем, что-то внутри сжалось и камнем плюхнулось в желудок. Минхо медленно выдохнул и будто через силу, с некоторой опаской поднял взгляд, пригвоздив меня к месту.       Синие. Его глаза имели глубокий темно-синий цвет. Даже сейчас, когда он весь, казалось, был напряжен, его красивые, слегка прищуренные глаза с приподнятыми острыми внешними уголками выглядели лукавыми. А их внимательный пленяющий взгляд окончательно выбил меня из колеи. Он нервничал. Боялся увидеть на моем лице обиду или презрение, отвращение или злость. Но я смотрел на него совсем иначе.       Наверное, это было заметно. Несколько долгих мгновений спустя на его лице промелькнуло выражение уязвимой растерянности, после чего он разорвал зрительный контакт и заморгал часто и быстро, бегая глазами по моей и своей одежде, обуви, полу.       Справа и слева хлопали открывающиеся двери, мельтешила серая форма, номера выстраивались в шеренгу, а я стоял, пытаясь унять мелкую дрожь по всему телу и не мог сдвинуться с места. Не мог оторвать взгляд от его лица. В горле появилось странное давящее чувство, картинка потеряла четкость, и мне пришлось быстро склонить голову, ощущая, как горят щеки.       Бом-бом.       Вибрация в трубе дала сигнал начала построения, и Минхо, бросив в сторону короткий недовольный взгляд, вышел в коридор, прикрыл дверь и встал передо мной, положив руку на плечо впереди стоящего. Кончики его ушей покраснели.       Поколебавшись, я аккуратно накрыл ладонью его плечо, и стоило мне это сделать, как Минхо наклонил голову и тепло прижался к моим ледяным подрагивающим пальцам щекой. В ту же секунду по моей руке пробежали мурашки, заставляя мелкие светлые волоски на предплечье встать дыбом.       Ха?.. Э-э… Мхм?..       В голове не осталось ничего кроме междометий, будто мой интеллект разом упал пунктов на пятьдесят.       Это… что сейчас такое вообще было?!       Я оторопело уставился на него. Да, он уже как-то делал подобное, но… Но! Видеть, как он покорно склоняет голову в этом ласковом приветствии-извинении, оказалось совершенно ни на что не похоже.       Решив не оставаться в долгу, я дождался, пока он поднимет голову, чуть сместил ладонь и робко дотронулся кончиками пальцев до его светлой шеи, погладил вверх, зарываясь в мягкие волосы сразу за ухом.       Кожа под моей ладонью покрылась мурашками. Он слегка приподнял подбородок, задержав дыхание, а потом осторожно поймал мои пальцы второй рукой и вернул на плечо. Написал на руке:       «Смотри только вперед, не крути головой.»       Немного подумав, добавил:       «И, пожалуйста, не реагируй, что бы ты ни увидел.»       Ему стоило предупредить меня до того, как он показался мне сам. Хмыкнув, я сжал его плечо в знак согласия, предельно заинтригованный. Это что же такое я там должен был увидеть?       Завершился расчет, колонна начала движение. Бегло оглядев предельно безынтересный коридор с множеством одинаковых серых дверей с одной стороны и голой облупившейся стеной с другой, я снова уставился в спину Минхо.       Его внешность оказалась такой… впечатляющей?.. Я думал, что морально подготовился к тому, что он окажется привлекательным для меня, но нет, ни к чему подобному я не был готов. Мне хотелось посмотреть на него еще. Мне хотелось… прикоснуться. Теперь, когда я мог все видеть, мне очень хотелось снова дотронуться до его лица. Я никак не мог перестать думать:       Неужели я в самом деле… целовал его?..       Я бы усомнился в собственном здравомыслии, если бы не те едва заметные следы на его аккуратных губах.       Впереди маячило открытое пространство, и мне очень хотелось вытянуть шею, чтобы разглядеть, что там, но, памятуя о напутствии Пятого, то есть Минхо, я вперил взгляд ему в затылок. Конечно, я прекрасно помнил, как ощущал себя, будучи незрячим, но отчего-то держать взгляд расфокусированным перед собой, имея зрение, оказалось невообразимо сложно: глаза то и дело норовили зацепиться за какую-нибудь мелочь, контрастное пятно или резкое движение.       Узкий коридор сменился коридором пошире — мы вышли в сток, и я заметил подобные нашей шеренги других отсеков, встраивающиеся в общий ряд, а затем стены вокруг вдруг закончились, выпустив нас в большой общий зал блока снабжения. Именно в этот момент я имел неосторожность взглянуть вниз и чуть не обмер: под занесенной ногой идущего впереди меня Минхо ничего не было, а внизу, прямо под нами располагался еще один зал, где, кажется, тоже двигались шеренги номеров. Я вцепился ему в плечо, но он только легонько коснулся моей руки и не сбавляя ритма колонны шагнул вперед. Вопреки ожиданиям, его нога не провалилась вниз, потеряв под собой опору, он продолжил идти как шел, а когда настал мой черед делать этот шаг веры, до меня наконец дошло, что пол этого зала сделан из идеально прозрачного толстого стекла. Скосив взгляд вниз, я осознал, что зал этажом ниже — идентичный нашему, его пол тоже стеклянный, под ним еще один зал, а ниже еще. Беглый взгляд насчитал пять или шесть этажей, а после я вернул прежнее положение головы, опасаясь, что мое любопытство не останется незамеченным.       Сверху, к слову, в нескольких метрах был такой же стеклянный потолок, в котором блекло отражались снующие шеренги номеров, а дальше — еще этаж. Голова мгновенно отозвалась ноющей болью — из-за обилия яркого холодного света, движения и будто двоящейся картинки меня начало мутить. Почему-то ощущения большого свободного пространства не было, скорее я чувствовал себя как жалкий микроб, зажатый двумя пластинками стекол и ожидающий, пока его засунут в анализатор. Чувствовал так, будто это один из моих кошмаров, где я бегу по бесконечной лестнице пролет за пролетом, и номера этажей сменяются случайным образом, не оставляя мне шанса выбраться. Я даже подумал, не зеркала ли нас окружают, но нет, построения номеров на каждом из этажей ниже немного отличались.       Сделав вид, что разминаю затекшую шею, я запрокинул голову и уставился вверх. Там, на последнем пустующем этаже, потолком служил большой стеклянный купол. Вся эта странная конструкция наталкивала на мысль, что через купол в станцию днем должен был попадать свет, озаряя даже самые нижние этажи, когда солнце в зените. Эти залы, наверное, изначально использовались как комнаты отдыха и прогулок, ведь даже те, кто не мог видеть света, могли чувствовать тепло. Давным-давно я читал, что солнечный свет необходим человеку почти так же, как растениям, что без него нарушается множество процессов в организме, и тот начинает чахнуть и слабеть — видимо из таких соображений и построили этот солнечный колодец. Вот только сейчас купол был совершенно черным, и присмотревшись я понял, что за ним кое-где проглядывают железобетонные опоры, строительные панели, а местами и вовсе черная земля, в которой даже можно разглядеть крупные корни, явно принадлежащие растущим над станцией деревьям. Единственное окно во внешний мир заложили строительным мусором и засыпали землей.       Нас буквально похоронили.       Минхо повел плечом, почувствовав промедление и возвращая меня из пугающих мыслей к не менее пугающей реальности. Мы подошли к раздатчику, который представлял из себя каплевидный металлический чан с группой трубок разного диаметра, в которых, должно быть, находились провода, и потертым краником диспенсера. Сверху к чану было подведено несколько труб побольше, которые наверняка подавали СУПС, воду и витамины. Его бок отполированно блестел, и я вдруг наткнулся взглядом на свое отражение.       Я что действительно так выгляжу?..       Желтое осунувшееся лицо казалось непропорционально вытянутым и крупным в нижней части, нос — очень широким, будто сплюснутым, а глаза со лбом наоборот совсем крохотными. Все это довершалось копной спутанных кудрявых волос тусклого темного оттенка. Я сдвинулся чуть правее, и отражение исказилось иначе, но стало только хуже. Почувствовав взгляд, я встретился в отражении с обеспокоенными глазами Пятого и сразу же опустил голову ниже, закрывая беспорядочной длинной челкой часть лица вместе с собственным стыдом и растерянностью. Последнее, что я увидел в отражении перед этим — высокий столб у металлического поручня за нашими спинами, оканчивающийся черной сферой с мигающей красной лампочкой.       Раздатчик не дал мне времени подумать об этом — с отвратительным звуком выплюнул мне в желтоватый стаканчик белесую студенистую жидкость. Все здесь было лишено цвета, застирано и изношено до грязно-желтой белизны, серого или светло-коричневого оттенка: стены, одежда, каждый из предметов, даже сами номера. Даже я. Из ярких цветов имелся только красный цвет мигающей лампочки и синий цвет внимательных глаз Минхо. Причем отсутствие контрастов в окружении не помогало мне сосредоточиться: все вокруг кишело и двигалось, шумело, возилось, привлекало внимание и нервировало…       Я смотрел перед собой, как он сказал.       Понял, что если выпью СУПС — меня точно стошнит. Я бегло окинул взглядом область рядом с раздатчиком, но не нашел никакого способа избежать этой участи, заметил только еще несколько мигающих вразнобой красных лампочек, которые будто подгоняли меня с разных сторон. Очередь задерживать было нельзя, как и привлекать к себе внимание, поэтому я сделал глубокий вдох и осушил стакан в два глотка. По телу мгновенно прокатилась волна отвращения, а желудок подпрыгнул к горлу, стремясь исторгнуть из себя эту субстанцию, из-за чего я издал отвратительный сдавленный звук сквозь сжатые губы, но все же смог удержать клейстер внутри. Торопливо подошел к раздатчику витаминов, собираясь поскорее запить мерзкое варево, но тут меня поджидал еще один неприятный сюрприз — вода, выплеснувшаяся в стакан, оказалась мутной, со странными разводами на поверхности. Пусть я точно не знал, как должна выглядеть вода, но почему-то мне казалось, что не так. Я замешкался на мгновение, но Минхо выпил без каких-либо промедлений, привычно поймав таблетки в ладонь, и я сделал тоже самое, быстро пряча свои в карман.       Я чувствовал себя непозволительно слабым и ужасно злился на себя за это. Мне нужно было запоминать планировку, отмечать потенциальные выходы, люки вентиляции и слепые зоны, пути к техническим этажам и пожарным лестницам, а я… Станция давила, душила своими бетонными стенами и стальными трубами направляющих, путала узкими коридорами, пялилась десятками мигающих красных лампочек. Я ожидал увидеть в общем зале надзирателей в каких-нибудь масках, но никого не оказалось, однако от этого почему-то стало только хуже. Темные провалы коридоров твердили: «ты можешь идти, куда хочешь, никто тебя не остановит. Здесь никого нет». Вот только я знал, что они здесь. Чувствовал спиной прожигающий взгляд того, кто решает, сколько я буду есть, как часто я буду спать, сколько ударов по спине я заслужил за непослушание и достоин ли я вообще жить. Минхо сказал, что надо держаться так, будто зрение не вернулось, потому и с его слов выходило, что кто-то все-таки наблюдал, и я старался, в самом деле старался не подавать виду.       Когда пришло время расходиться по рабочим отсекам, Минхо замешкался перед поворотом и вдруг, вопреки своему же предостережению, обернулся, поймав мой потерянный взгляд. В его глазах было столько тревоги, что моя рука непроизвольно дернулась в его сторону, но я вовремя остановился. Его губы на мгновение открылись, вновь приковывая к себе мое внимание, будто он собирался что-то сказать, но почти сразу сжались в тонкую нить. Он тряхнул головой и ушел в коридор лаборатории.       Ощутив себя совершенно беззащитным, оставшись в одиночестве, я продолжил свой путь. Другие номера — теперь я это отметил — почти все были темноволосыми и темноглазыми, как я сам. Лица конечно отличались, но что-то в них было странно похожее и пугающее. Быть может дело было в слепых расфокусированных глазах, которые бесцельно, почти мертво смотрели перед собой. Конечно, ни одно из лиц даже отдаленно не походило на лицо Минхо. Из-за идентичного рациона никто особенно не отличался по весу или росту, кроме разве что моего соседа Двенадцатого, который был повыше и покрупнее, а из-за старой блеклой одежды все мы и вовсе мешались в какую-то общую бесформенную массу. Я вдруг подумал, что так, должно быть, проще не воспринимать нас как людей, отдельных личностей. Серые номера.       Вопреки ожиданиям, теплицы продовольственного цеха смогли меня удивить. Тут, конечно, тоже не было окон, чем я был очень огорчен — их заменяли холодные люминесцентные лампы над стойками с рассадой, но сами растения! Здесь наконец-то обнаружилось приятное глазу разнообразие цветов: светло-зеленые молодые побеги, молочно-белые и оранжево-желтые звездочки соцветий, розоватые бока поспевающих помидор. Нежные ростки едва проклюнувшихся семечек выглядели очаровательно, словно поднятые к свету маленькие ладошки. Рассматривая их, я грустно улыбался, потому что вдруг задумался о том, что эти малыши никогда не видели настоящего солнца, свежего, не переработанного воздуха и дождевой воды, что падает прямо с неба. И вряд ли увидят.       А я увижу?..       Будучи незрячим, я почему-то считал, что главное помещение теплицы огромное и точно не может быть под землей, но теперь я понял, что несколько переоценивал его размеры. Более того, помещение скорее всего было переоборудовано под теплицу, изначально для этого не предназначаясь, и я предположил, что по задумке архитектора оранжереи должны были находиться в общем зале с куполом, куда днем поступал свет, но когда купол заложили все пришлось поменять из-за нехватки света. Сама комната оказалась довольно тесной для шести сотрудников, странно, что мы не сталкивались с другими номерами все время, особенно с Двенадцатым, который занимал почти весь отведенный ему сектор.       А вот фасовщик не подвел, выглядел и впрямь впечатляюще, с огромной разверзнутой пастью лениво вращающейся центрифуги и пучком медных труб подачи воды и добавок, змеями ветвящихся по стене во все стороны. Хотя никаким волшебным монстром, как я любил фантазировать прежде, он, само собой, не был — просто здоровенный технологичный аппарат с обшитыми металлическими пластинами боками. Одно только меня расстроило — подойдя к нему близко я вновь увидел свое отражение.       Здесь, само собой, у потолка тоже мигали красные лампочки, поэтому головой я старался особенно не вертеть, проверил задачи на день и принялся потихоньку выполнять, украдкой поглядывая на других. После дня наблюдений я мог заключить наверняка — никто из них не видит и не слышит.       Сегодня снова настал мой черед дежурить, и когда я, перемыв полы, фасовщик и все садовые инструменты в теплице, вернулся к своей комнате, то обнаружил снующего у моей двери Минхо, который места себе не находил. Когда он увидел меня в конце коридора, выражение его лица изменилось, но я не мог наверняка сказать, что оно значило. Наверное, неуверенность? Так он и стоял, пока я проходил мимо, открывал дверь и заходил в свою комнату — молча потупив взгляд.       Я отчего-то чувствовал себя очень уставшим, но, оказавшись в холодной черноте своей пустой клетушки, отчетливо понял, что не хочу снова возвращаться во мрак, поэтому обернулся к нему.       — Ты можешь… — я проговорил на границе слышимости, — отвести меня туда, где светло?       Он кивнул.       Следуя за ним по невиденным мной раньше, но все же знакомым коридорам, я довольно быстро понял, что он ведет меня на лестницу, в свое убежище. Следовало ожидать, он ведь упоминал, что там можно было читать, значит и свет имелся. Я вошел в каморку первым. Сделал пару шагов и остановился, не оборачиваясь. За спиной коротко щелкнул язычок дверного замка.       Мы остались в тишине.       Мне было любопытно, почувствую ли я вновь угрозу, оставшись с ним один на один, подставив ему спину, но, видимо, его вчерашний монолог и тот факт, что я его все-таки увидел, что-то неуловимо изменили. Я знал, что он не навредит. Чувствовал это. Впрочем, я все еще злился.       Ни шороха, ни звука движения, только его дыхание: неглубокое и чуть ускоренное у самой двери. Он не решался подойти, заговорить, возможно, даже посмотреть на меня. Медлил включать свет, словно тень была ему убежищем. Со стороны лестницы сюда едва-едва проникало слабое мерцание, но мне полумрака было недостаточно.       — Включи, — произнес я немного хрипло.       От двери донесся медленный глубокий вздох, после чего щелкнул выключатель и тусклый желтый свет одиноко висящей в центре потолка лампочки озарил тесную комнату. Помимо прочих, у этого убежища обнаружилось еще одно неоспоримое преимущество — тут не было чертова мигающего красного индикатора.       На стенах в самом деле висели рисунки, причем все они были сине-красными, нарисованными, предположительно, синей ручкой и красным восковым мелком. На паре картин присутствовал зеленый, но совсем немного. Я предположил, что это все, что им удалось раздобыть — ручка, мелок и огрызок карандаша. Сюжеты картин были незамысловаты: часть из них изображала комнаты детского крыла, которые я смутно помнил, другая — карикатурные портреты, по-видимому, остальных детей. Еще имелись те, на которых были изображены разные существа, названий которых я не знал, возможно, и вовсе вымышленные.       — Твои рисунки? — спросил я тихо, рассматривая пожелтевшие от времени листы.       — Брата, — коротко ответил он. — Я… я не рисую.       Немного поколебавшись, я медленно обернулся к нему.       Его напряженный взгляд был прикован ко мне. Теплый рассеянный свет рисовал на его лице мягкие тени, подчеркивая скулы и острый нос. Внутри заворчало знакомое любопытство. Окинув его оценивающим взглядом с ног до головы, я пришел к выводу, что во всей его позе, в слегка ссутуленных плечах, в сжатых в кулаки ладонях и чуть опущенной голове сквозит вина и волнение. Он не знал, что сказать. Боялся сделать хуже.       Прежде я бы понятия не имел, что он ощущает, о чем думает, какое выражение у него на лице. Теперь… Конечно, кое-что все еще ускользало от меня, и все же я видел. Видел очень многое.       Заправив за ухо мешающую челку и пару раз качнувшись с пятки на носок, я прислонился к стене и съехал на пол. Помявшись несколько секунд под моим пристальным взглядом, Пятый все же шагнул ко мне и сел напротив. Наши подобранные колени соприкасались оттого, насколько здесь было тесно. Теперь его лицо находилось на расстоянии вытянутой руки, так близко, что я вполне мог разглядеть каждую отдельную ресничку, крохотную родинку на крыле носа, едва заметные темные круги под глазами, которые, должно быть, появились из-за нехватки сна. Я смотрел не отрываясь, рассматривал его так, словно могу потерять зрение в любую секунду. По большому счету, так оно и было. А вот взгляд Минхо то и дело беспокойно прыгал в сторону, словно отвлекался то на один из рисунков, то на рассохшийся шкаф или выцветший узор пыльных подушек, а может, это мое неотступное внимание тяготило его слишком сильно, поэтому он сидел как на иголках.       Я никак не мог осмыслить, почему он выглядит так. Почему он разительно отличается от меня и других номеров, словно он и не человек вовсе. Его черты… завораживали. Наверное поэтому мне было так трудно оторвать взгляд. Я чувствовал странное удовольствие, когда смотрел на него, как будто бы стал свидетелем чуду, драгоценной тайне, которая обещает очень много и в то же время ничего. Которая почему-то позволила мне оказаться так близко, что я смог заглянуть в перченую синеву лукавых глаз и утонуть в ней.       Наши взгляды встретились, и между бровей Минхо залегла складка. Он, казалось, очень хотел что-то сказать, но в комнате продолжала висеть тяжелая тишина. Какое-то время он задумчиво смотрел, а потом, будто непроизвольно подавшись вперед, потянулся к моему лицу рукой. Внутри на секунду мелькнула паника, и я отшатнулся, прижавшись спиной к стене. Не испугался, просто… не ожидал. Рука беспомощно повисла в воздухе, а затем медленно опустилась. Выдавив виноватую улыбку, он отвел взгляд.       Когда я увидел, как опускаются уголки его губ, под ребрами вдруг кольнуло.       Все стало по-другому. Мы вернули все чувства, и зрение стало самым серьезным испытанием. Окружающий мир давил, в нем было слишком много деталей, движения, света, информации. Все существовало одновременно, независимо от того, хотел я обращать на это внимание или нет, было это важно или второстепенно, находилось ли оно далеко или близко. От пестрых пятен болела голова. Этот мир… казался мне чужим.       И человек напротив тоже.       Хоть руки и тянулись к нему, в надежде ощутить знакомое тепло. В надежде снова почувствовать его. Возможно, он и сам испытывал то же самое.       Наивно было полагать, что возвращение чувств ничего не изменит.       Складка между бровей стала глубже, Минхо заморгал часто-часто, потупив взгляд. Я сопереживал ему и раньше, когда мог ловить лишь крохи информации из его прикосновений, изменившегося тона голоса или самих слов. Теперь же я чувствовал себя так, словно передо мной светилась аварийная табличка с надписью «ему плохо», настолько испытываемые им эмоции стали очевидны с обретением зрения. У него буквально все было написано на лбу.       Последнее, чего я хотел, чтобы ему было плохо. Тем более из-за меня.       Тихо выдохнув, я двинул рукой, едва коснувшись мизинцем его лежащей на подушке кисти, и мгновенно ощутил на себе его пронизывающий взгляд, но сам головы не поднял. Его пальцы шевельнулись, робко погладив мои. Странно было смотреть на наши руки: видеть, что он намеревается сделать, вместо того, чтобы только чувствовать прикосновение постфактум. Непривычно. Подвинув руку ближе, я неловко забрался пальцами под его теплую ладонь, и он осторожно сжал мою кисть своей. Устало положив голову на прижатые к груди колени, я принялся разглядывать наши руки.       Мы так сильно отличались друг от друга. Во всем, буквально во всем. Не то чтобы я понял это только сейчас, просто возвращение зрения… открыло мне глаза. Пф. Раньше мне представлялось, что все здесь одного поля ягоды. Отчасти так оно и оказалось. Конечно существовали исключения вроде Десятого, чьи знания и способности разительно выделялись, но я вставал в шеренгу под номером на один больше, чем у стоящего передо мной, и на один меньше, чем у стоящего позади, и там мне, среднему по всем параметрам, было самое место. Я не слишком много думал о внешности прежде, но после сегодняшнего дня был готов заключить, что, Минхо, по-видимому, ближе к вымышленным существам из детских сказок, чем к кому-то здесь. Чем ко мне.       Его рука сместилась на запястье и, бережно обхватив его, подняла мою кисть на уровень глаз. Я вопросительно взглянул в ответ, но он не стал никак это комментировать, только поднес руку к своему лицу, оставив лишь пару сантиметров между пальцами и щекой, и выжидательно уставился на меня. В его выражении мне мерещилась просьба, но он оставил решение за мной.       Почему-то преодолеть это крохотное расстояние оказалось сложнее, чем можно было бы ожидать, но пальцы все же дрогнули от волнения, и ладонь прижалась к теплой щеке, совсем как в нашу первую встречу. Ну… первую для меня. Я затаил дыхание. Уж не пытался ли он, догадавшись, что я испытываю, дать мне возможность заново познакомиться с ним, узнать его, связав тактильные ощущения с тем, что я вижу?       Никто из нас наверняка не знал, как все исправить, но мы оба, казалось, хотели этого всем сердцем, оттого наши попытки и выглядели так до нелепого отчаянно, почти жалко. Кончики пальцев дотронулись до широкой брови, и он рефлекторно прикрыл веки, но меня это не устроило, поэтому я спустился ниже, мягко подсказывая, чтобы он вновь открыл глаза. Я хотел видеть их чернильную синеву с крохотными, редкими прожилками серебра возле широкого бездонного зрачка. Возможно, это была лишь моя разыгравшаяся фантазия, но мне чудилось, что я вижу там отражение его эмоций и даже некоторых мыслей. Например, сейчас эта манящая бездна шептала мне «прости».       Странно было видеть, как мои пальцы скользят по его лицу, как от каждого прикосновения слегка меняется его выражение. Моя кожа была смуглее, а руки — слишком грубы для этих изящных черт. Может, оттого что мы были мало похожи, я и был так им заворожен. Придвинувшись еще, я принялся рассматривать его лицо вблизи, порхая пальцами у век, аккуратно ощупывая нос. Вот, оказывается, как он выглядит. Еще более тонкий и аккуратный, чем я представлял. Я провел пальцем до острого кончика и, немного смутившись, второй рукой дотронулся до своего носа. Мой был совсем другой — шире и короче, будто сплюснулся оттого, что я любил спать на животе. И щеки у меня были совсем не такие как у него, пухлые. Что уж говорить про глаза.       Он молча наблюдал за тем, что я делаю, но теперь в его взгляде появилась дополнительная мягкая эмоция, которую я интерпретировал как нечто среднее между умилением и снисходительностью, отчего сразу же недовольно поджал губы.       Я пугающе быстро учился понимать его, запоминал, схватывал малейшие сигналы на лету. У него были недели, чтобы втихую наблюдать за мной, но у меня этого времени не было, так что я впитывал все как губка в тщетной попытке сократить разрыв. Сейчас мы были не равны, и обида за это, за его поступок, царапала ребра изнутри.       На его скулах играл легкий румянец, но он все же старательно не отводил глаза, хоть и было заметно, что ему не терпится спрятаться от такого пристального внимания. Что ж, придется потерпеть. Мне очень хотелось знать, читает ли он в выражении моего лица, как я прежде читал в его, повторяющийся, полный тревоги и наивной надежды вопрос: «могу ли я снова доверять тебе?»       Из раза в раз прикасаясь к его лицу, я вспоминал, сводил воедино то, что постепенно узнавал о нем с помощью всех вновь обретенных чувств, будто пытаясь завершить очень сложную головоломку из множества деталей. Но даже после возвращения зрения мне все еще недоставало некоторых фрагментов. Я знал многое о нем, но знал ли я его? Едва ли. Хотел бы узнать?       Хотел, как ничто другое.       Помимо слуха, вкуса и зрения Минхо ненамеренно подарил мне еще одно прежде незнакомое чувство, которое как цветной фильтр искажало общую картинку, влияло на мои мысли и выводы. Оно заставляло меня играючи пренебрегать аргументами логики, незаметно меняло мои приоритеты, превращало меня в оголенный провод рядом с ним, делало меня уязвимым, глупым, слабым и в то же время… счастливым. В отличие от зрения или слуха, я не был уверен, что это чувство поможет прервать эксперимент на станции, вылечить остальных, найти Десятого. Спастись. Скорее уж наоборот. Было бы куда разумнее оставить это в стороне, если бы только… Взгляд опустился вслед за пальцами к темным четко очерченным губам.       В этот момент они приоткрылись, и Минхо очень тихо произнес:       — Что мне сделать, чтобы ты дал мне еще один шанс?       Пальцы нехотя оторвались от четкой галочки над верхней губой, рука медленно опустилась. Глубокие синие глаза напротив таинственно мерцали от дрожащего света.       Если бы я только мог.       Ощущение, когда я подался вперед и прильнул к его аккуратному рту, больше всего напоминало падение. Минхо охнул от неожиданности, но поймал мои губы своими, поддаваясь нетерпеливой ласке. Требовательно и зло — вот как я поцеловал его. Будто пытался таким образом наказать. Смешно. Если я кого-то и наказывал, то это себя.       — Мх! — промычал он сдавленно, когда я укусил его за нижнюю губу, тут же зализав и ощутив во рту едва заметный солоноватый привкус.       Мне определенно недоставало его выдержки и такта, очевидно, я был не в том настроении. Обида требовала расплаты, справедливости, ожесточала мои движения. А вот сердце колотилось, заходясь от яркости ощущений, щемя от безудержной нежности. Совру, если скажу, что не думал о его поцелуях весь день. Поэтому спешил, поэтому жадничал, сбиваясь дыханием и отчаянно ища взаимности. Как будто каждое мгновение было на счету.       Обещай. Обещай мне…       Забрался к нему на колени, и он мгновенно прижал меня к себе, обвив руками талию, будто знал, чего я хочу. Тела столкнулись грубовато, налетели друг на друга и сцепились намертво, грудь к груди. Мы снова боролись, просто в этот раз это выглядело иначе. И в этот раз я удерживал главенство. Мучал его губы, сминал безжалостно, а он… словно покорился мне. И хоть он отвечал охотно, с не меньшим напором, хорошо ощущалось, что он позволит сделать все, что я захочу.       Я потерялся в звуках сбитого дыхания, смешавшихся терпких запахах, вкусе его губ, беспорядочных торопливых прикосновениях, мелькающих картинках, запечатлевших его лишь фрагментами — темный ряд ресниц у прикрытых в истоме глаз, расцветающий румянец на щеках, влажные лепестки губ — но никогда полностью, будто у меня не хватало сил объять его целиком. Я был перегружен, раздавлен таким количеством информации до состояния столь исступленного, что я почти перестал осознавать себя. Он вытеснил собой все, что могло отвлекать меня, замкнул на себе каждое мое чувство, и я эгоистично пытался также завладеть его вниманием безраздельно.       — М-м, ха-а… — его изредка раздающийся мягкий голос, снова звучащий совсем не так, как обычно, переворачивал все внутри вверх дном, скручивал органы в животе, томящим теплом опускаясь в самый низ. Мурашки шли по напряженному телу.       Я плавился в его руках и, не держи он меня так крепко, не цепляйся я за его шею, уже бы наверное стек на пол. Мы стали смелее, стали позволять себе больше, когда поняли, что оба этого хотим. Точнее… нуждаемся в этом. Мои пальцы сжимали его плечи, царапая кожу. Он стал целовать глубже. Стоило мне только повторить за ним, скользнув в его рот языком, как он тут же обхватил его губами и начал посасывать, лаская до безумия чувственно, каждым движением провоцируя сбивающие дыхание мягкие импульсы под ребрами. Я прильнул к нему сильнее, сжал послушные волосы в кулаке. Мне не хватало воздуха, из-за этого кружилась голова, но я бы скорее задохнулся, потерял бы сознание прямо на нем, чем добровольно оторвался бы от его невозможных губ. К сожалению или радости, этому не суждено было произойти. Может, Минхо услышал, как потяжелело мое дыхание, может, заметил, что руки дрожат, но несколько мгновений спустя он, проявив небывалый самоконтроль, отстранился.       — Ах, — я жадно схватил ртом воздух, с трудом разлепив глаза и наконец встретившись с ним взглядом.       О. Это было большой ошибкой.       Кристально чистая синева сейчас казалась затуманенной, потемневшей, будто произошедшее разбередило ее. Границу между зрачком и радужкой было почти невозможно увидеть, из-за чего его глаза выглядели бездонными, ненасытными и даже немного пугающими.       Он тяжело выдохнул через рот, и на мгновение между припухших и влажных с нечеткой границей губ показался острый розовый кончик языка.       — Ха-а… ха-а… — его дыхание было полностью сбито.       Грудь под моей ладонью быстро вздымалась, теплые выдохи щекотно касались шеи. Он будто только что пробежал по лестнице все этажи станции до самого низа и вернулся обратно. Я и сам дышал так же, но почему-то… звуки его шумного загнанного дыхания оказывали на меня очень странный эффект. Может, потому, что он не отрываясь смотрел мне в глаза. И было в этом взгляде что-то абсолютно незнакомое, эмоция, значения которой я не знал. Эмоция, что отзывалась во мне волнами мелкой дрожи.       Происходящее будоражило и смущало, но я не мог отстраниться.       Мне казалось, что все тело горит, а кожа стала в несколько раз более чувствительной. Я стал излишне отчетливо ощущать одежду, каждый слой ткани, касающийся тела, каждый грубый шов или холод металлических заклепок. Поэтому я очень хорошо почувствовал, как его ладонь нырнула под полу жилетки и, неторопливо спустившись по ребрам, легла на талию, и как случайно встретившаяся на пути прореха возле кармана тонкой кофты позволила нашей коже на короткое мгновение соприкоснуться, заставив мышцы живота сократиться от волнительного щекотного трепета.       — М-мх…       Я медленно провел рукой по его груди к ключицам, а затем еще выше к шее, и, беззастенчиво оттянув ворот, прижал ладонь всей поверхностью к горячей нежной коже, там, где бился его пульс. Он чуть приподнял острый подбородок, и мой взгляд непроизвольно скользнул по отчетливо выступающему кадыку ниже к груди. Исследовав наощупь этот странно притягательный участок, вскоре и вторая рука оказалась на его шее, лишь кончиками пальцев зарываясь в чуть влажные волосы на затылке. Кажется, мне хотелось… чувствовать его так. Я смотрел в его колдовские глаза словно загипнотизированный.       Пообещай мне…       Наше дыхание постепенно замедлялось, становясь тише. И в этой тишине все более отчетливо становились слышны смущающие шорохи одежды, возникающие из-за того, что мы медленно придвигались теснее, несмело, едва ощутимо потирясь друг о друга, стремясь почувствовать чужое тепло через слои ткани. Все лучше было слышно гулкое сердцебиение, учащающееся у обоих. Мы не произнесли ни слова, но глаза говорили лучше любых слов. Волнение теперь постоянно пульсировало в животе.       — Ха-а…       То, как он смотрел на меня… Я даже не знал, что можно смотреть так на человека. Я точно не думал, что кто-то будет так смотреть на меня. Так можно смотреть на мечту, на свободу, на самое ценное, что у тебя есть. Наверное, так можно смотреть на небо.       Необъяснимая потребность быть ближе затмевала все остальное. Потворство этому физическому желанию вознаграждалось резонирующим внутри удовольствием, поэтому мы искали способы, слегка меняя позу или положение ног, жались друг к другу в бесконечно откровенном объятии, словно хотели вместо двух тел оказаться в одном. Не думаю, что у этого была какая-то цель, мы просто… делали это, потому что сейчас это казалось необходимым.       Кончики носов соприкоснулись. Губы гудели от предвкушения, от того, как невыносимо близко он был. Дыхание смешалось. В этот момент я почти полностью потерял связь с реальностью, настолько мне было хорошо. Мы двигались вместе, робко и почти незаметно, так как сидеть неподвижно было мучительно из-за сладкого томительного напряжения. Ласково потершись носом о щеку, он обнял крепче, придержал, чтобы немного подвинуть затекшую ногу. Я смотрел на него в истоме, разнеженный, почти ленный. Когда он немного заерзал, я, повинуясь неясному желанию, сделал мягкое и медленное движение тазом. А так как я буквально сидел на нем, это движение мы оба почувствовали очень отчетливо.       Минхо сглотнул.       Его дыхание стало беззвучным, он буквально оцепенел.       — П-погоди… секунду, — сбивчиво пробормотал он, пытаясь отодвинуться.       С неохотой отстранившись, я встретился с ним взглядом — тот растерянно уставился в ответ. Его взгляд прояснился как по щелчку и сейчас был ошарашенным и почему-то немного виноватым.       — Что такое?.. — я прошептал неслышно. Голос совершенно не желал мне подчиняться.       — Ничего, я… — он снова часто заморгал, став отчего-то милее, — просто… э-э, почувствовал себя немного… странно. Ты не мог бы?..       — Хм? — я слез с него и обеспокоенно уставился в лицо. — У тебя что-то болит?       — Не знаю, — произнес он все также растерянно и изменил позу, согнув одну ногу в колене и подтянув ее к груди, — нет, это… нет.       И после некоторой неловкой паузы негромко добавил, стремительно заливаясь краской:       — Не болит.       Гадая, чем вызвана подобная реакция, я с интересом наблюдал за ним. Все ведь вроде было в порядке, нам обоим нравилось то своеобразное взаимодействие. Минхо не выглядел сердитым или отстраненным, как будто я опять сделал что-то не так, скорее казался слегка озадаченным. А еще он был разомлевшим и взволнованным, как и я сам, наверное. Каким-то невероятным образом он стал еще притягательнее. В мыслях молнией пронеслась смелая догадка. Не удержавшись, я качнулся к нему, прижался губами к пылающей скуле и шкодливо заулыбался:       — Ты смущен? Мы ведь уже целовались.       — Да, но… — его сердце билось так гулко, что даже я его слышал. — Не так. И… теперь ты смотришь прямо на меня.       Я замер.       Отодвинулся назад, чтобы как следует видеть его лицо.       — Смотрю?.. Разве это что-то меняет?       Минхо усмехнулся и покачал головой.       — Конечно. Ты даже не представляешь, как много.       Эти слова озадачили меня. Я впервые задумался о том, каково ему было все это время, когда я невидяще смотрел в пространство перед собой, буквально сквозь него. Что бы он ни делал, говорил ли со мной, успокаивал, целовал ли — мои глаза были просто неспособны сфокусироваться на нем. Не то чтобы я был в этом виноват. Но это, вероятно, было непросто. Особенно учитывая, как выглядели другие незрячие номера в стоке.       — Я как будто… — потерев шею, он произнес негромко, словно боялся, что говорит какую-то глупость, — впервые получил подтверждение, что действительно существую.       От удивления у меня приоткрылся рот. Как же я поспешил с выводами. Решил, что этот день особенный только для меня, потому что я впервые увижу его, даже расстроиться и накрутить себя успел. А оно вот как оказалось. У меня-то никогда не было ощущения, что меня не существует. Кто знает, может, именно потому, что он всегда смотрел на меня.       Еще один шанс, хм?       Я вновь потянулся к нему, целуя на этот раз гораздо мягче и трепетней. Впрочем, все также неумело, тычась носом в пылающую щеку. Он не смеялся надо мной, благодарно принимал все мои бездарные попытки. И снова — чем дольше я льнул к нему, тем светлее становилось внутри. Чтобы хоть как-то компенсировать его драгоценное откровение, мне вдруг отчаянно захотелось поделиться с ним и своими переживаниями.       — Знаешь, — проговорил я тихо, прижавшись лбом к его лбу, — о чем я беспокоился? Пока ты сомневался в собственной реальности, я волновался о том, что тебе не понравится, как я выгляжу. Я все еще переживаю, потому что ты очень… э-э, ну… как бы это сказать?.. Привлекательный? Для меня.       Хмыкнув, Минхо тепло шепнул:       — Посмотри на меня сейчас.       Я сделал как он сказал. Из-за угла обзора и того, что мы были нос к носу, его лицо выглядело как треугольник с огромными уставившимися на меня глазами. Он комично поиграл бровями и произнес:       — Привлекательный?       А потом скорчил совершенно идиотскую рожу.       — Пфт!       Пихнув его в грудь и завалившись на бок, чтобы не расхохотаться ему в лицо, я зажал рот рукой, сотрясаясь от беззвучного смеха на полу.       — Балда, ну и зачем ты это сделал? — утерев слезящиеся от смеха глаза, я легонько лягнул его ногой. — Такой момент псу под хвост…       Потянувшись ко мне, он осторожно убрал закрывающие лицо волосы и проговорил без тени прежней шутливости в голосе:       — Ты для меня привлекателен настолько, что я больше никого не вижу.       Мой смех оборвался так же внезапно, как и начался. Я поднял взгляд на Минхо: в его глазах плескалась неизменная нежность, с которой он всегда меня касался и с которой сейчас осторожно поглаживал у виска. То, как он смотрел на меня… пожалуй, я мог бы поверить его словам.       — Ты серьезно?       — Абсолютно.       Даже не задумался.       Пользуясь возможностью, я продолжил разглядывать его. Он нависал сверху, и лампочка оказалась точно за его головой, из-за чего лицо оставалось в тени, хоть я все еще отчетливо видел его, а вокруг иссиня-черных волос появился ореол золотого света. Это, пожалуй, подходило ему как нельзя лучше. Примерно так я и запечатлел его образ. Сияющим.       И хоть я не решился напрямую спросить, нравится ли ему то, как я выгляжу, его ответ, кажется, покрывал собой даже больше, чем я мог бы рассчитывать. Это, конечно, не развеяло мои волнения, но добавило пару пунктов уверенности.       — Прости, что врал, — он произнес негромко, вкладывая просьбу и сожаление в каждое слово, — у меня не было права так поступать с тобой. Я был единственным, на кого ты мог положиться, а я тебя подвел.       Долгая пауза выдала то, как много мыслей и сомнений роилось у него в голове.       — Этот день… должен был стать для тебя одним из самых радостных и светлых, ведь ты впервые за долгое время вновь увидел, — он осторожно провел большим пальцем по щеке у нижнего века. — Я так надеялся снова поймать твою искреннюю улыбку. Но из-за меня ты выглядел абсолютно несчастным.       — И на что тут смотреть… — глазом не моргнув ответил я, — кроме тебя?       Кажется, смысл слов дошел до него не сразу, но когда это произошло, он открыл рот, будто собираясь возразить, а потом почти мгновенно его захлопнул, отведя взгляд в сторону. Даже в тусклом свете лампы было видно, как заалели кончики его ушей. Неужели мне удалось смутить его одной фразой? Вот это победа.       — Не переводи тему, — строго одернул он, заметив, как самодовольно изогнулись мои губы. — Я серьезно.       — Я тоже, — мгновенно отбил я.       — Хан.       Прозвучало предостерегающе, а ссориться мне абсолютно не хотелось, поэтому я без каких-либо прелюдий выдал:       — Я почти заплакал с утра, когда увидел тебя.       Его лицо изменилось, будто ответ застал его врасплох. Губы плотно сомкнулись, а вина в глазах стала почти осязаемой.       — Все настолько ужасно? — отшутился он, пытаясь скрыть уязвимость.       — Дурак, — я бросил беззлобно. — И кто из нас не хочет быть серьезным?       Еще какое-то время он молча смотрел на меня, а затем склонился и прижал мою беспокойную голову к своей груди, крепко обняв за плечи. Не произнес ни звука, уткнувшись носом в мои волосы и размеренно вдыхая. Он просил прощения и благодарил, открывался передо мной. Я зажмурился от разом нахлынувших чувств принятия, обвил его руками в ответ, ухватившись за вязаную кофту на спине.       Все он прекрасно понял.       Решив не оставлять никаких недомолвок, я глухо проговорил куда-то ему в грудь:       — Я простил тебя сразу же, но обида будет тлеть еще какое-то время. С этим ничего не поделать.       Минхо прижался губами к виску.       — Я понимаю.       Он подтянул меня ближе и уложил себе на колени. После всех ужасов станции, только рядом с ним мое тело по-настоящему расслаблялось, хотя трепет и волнение, конечно, никуда не девались. Поерзав, я пристроил голову на его бедре, тяжело выдохнул. Кажется, все, что мы могли сказать по этому поводу сейчас, мы друг другу сказали.       — Как восстанавливается зрение? — после долгой умиротворенной паузы заговорил он, перебирая мои волосы. — Голова не болит? Не тошнит?       — Уже нет, — я проморгался и сфокусировался на нем, — только странно, что мне все время нужно думать, куда смотреть. Я не могу смотреть просто вперед, взгляд все время липнет к чему-то.       О том, что это «что-то» — это преимущественно его лицо, я решил умолчать.       — Ты к этому быстро привыкнешь, — Минхо фыркнул.       Ну да, ну да, в этом я даже не сомневался.       — Здесь нет красных лампочек. Ты знаешь, что они означают?       — Я не совсем уверен. Полагаю, что это средство наблюдения, но как именно оно работает сказать не могу.       — В комнатах… мы говорили и делали много всякого. Почему ты не остановил меня? — я взял его руку и прижал к своей щеке, чтобы дать понять, что это не претензия.       — Если ты помнишь, я пытался, — вишневые губы изогнулись в полуулыбке. — Я очень боялся после первых сказанных тобой вслух слов, потом после первой ночевки, после первого обсуждения наших планов, после первой вылазки… Но ничего никогда не происходило, поэтому я пришел к выводу, что если за нами и наблюдают, это их почему-то устраивает. Либо Десятый как-то прячет нас.       — Я подумал об этом же, — я уткнулся носом в его ладонь. Его руки пахли травами. — Но мы здесь не одни.       Он кивнул.       — Тоже заметил в стоке?       — Да.       Узкая ладонь была испещрена узорами тонких линий, совсем непохожими на мои. Указательный палец следовал по ним как по маршруту направляющего поручня в коридорах станции. Иногда его пальцы чуть подрагивали, должно быть, ему было щекотно.       — Разве не странно, — задумчиво пробормотал я, — что кураторов нет на виду? Если предполагается, что номера слепы, что им скрывать, чего бояться? Погоди-ка, а когда меня отправили на перечитку, кто меня увел?       — Дежурные, — он ответил, — все незрячие, я почти уверен.       — Ерунда какая-то. Как нам выйти на кураторов, если их нигде нет? Как мы узнаем, куда они забрали Десятого? Может нам стоит вернуться в крыло архива, там-то наверное…       Лицо Минхо мгновенно помрачнело, а потяжелевший взгляд уткнулся в противоположную стену. Я повернулся к нему, приподнявшись на локтях.       — Ты что-то знаешь.       Это был не вопрос.       Широкие брови нахмурились, а губы упрямо поджались, явно демонстрируя нежелание своего хозяина отвечать.       — Ну? — не вытерпел я. — Не расскажешь?       Поборовшись с собой еще немного, он все же выдал:       — Я не думаю, что Десятый в плену.       — Это в каком смысле? — мои глаза округлились.       — Мне кажется, — не глядя на меня, он проговорил подчеркнуто безэмоционально: — Десятый стал куратором.       В горле пересохло, поэтому я ответил хрипло, едва сбросив с себя оцепенение:       — Исключено.       — Сам подумай, — продолжил он, сверля стену твердым взглядом, — он окольными путями выходит на связь, судя по всему, свободно перемещается по станции, у него есть доступ к информации. Какой пленник мог бы это делать? Он видит.       — Нет, он ни за что не стал бы… Погоди, видит? — я обеспокоенно вглядывался в его лицо.       — Более того, знает, что я вижу, — в голосе Минхо появились стальные нотки, — Медицинская карта матери, что он передал мне — это распечатка. Слепой не сможет прочесть ее.       Его тон звучал так, как если бы он в самом деле испытывал к брату неприязнь.       — Минхо, — обеспокоенно позвал я, наконец привлекая к себе его внимание и взгляд, — не надо. Я уверен, что все не так. А если он что-то и делает, то это точно во благо. Мы же оба знаем его. Я понимаю твои сомнения, но… не говори так, будто мы должны перестать его искать.       — Я и не… пф-ф, — он закинул голову назад и шумно выдохнул. — Я просто не хочу подвергать тебя опасности. Тем более если все окажется напрасным.       Как-то он сказал, чтобы я не заставлял его выбирать между собой и братом. Интересно осознавал ли он теперь, что выбор уже сделан? То чувство, что меняло мои приоритеты, поступало так же и с ним?..       До чего же странная штука.       — Дело не только в нем, помнишь? — я протянул ладонь вверх и, щурясь, уставился сквозь пальцы на свет. — А насчет Десятого — верь в него. Я думаю, он помогает нам, чтобы мы потом смогли помочь ему. Если ты оставишь его в беде — потом никогда себя не простишь.       — А если ты попадешь в беду, тогда что?       — Но Десятый-то уже в беде. Есть разница.       — В этом я и сомневаюсь, понимаешь?.. — он закрыл ладонью глаза.       — Не надо, — я проговорил так успокаивающе, как смог, — если тебе тяжело, доверься хотя бы мне. Я точно знаю, твой брат хороший человек.       В щеку ткнулся палец, и я вопросительно уставился на Минхо, который с полуулыбкой смотрел вниз.       — Ты слишком мягкий. Особенно здесь, — его рука переместилась и легла на мою грудь, накрыв сердце, а в глубине глаз мелькнула печаль. — Как бы это не вышло тебе боком.       Сейчас он смотрел на меня иначе. Он вроде бы оставался спокоен, но в его взгляде сквозило так много эмоций, тонкими слоями накладывающихся друг на друга, что я не мог разобрать и половины. Там было все невысказанное, все слишком личное, самое сокровенное. Он, казалось, как маленький ребенок надеялся, что сможет чудесным образом передать все это мне телепатически, но, к сожалению, чья-то из сверхъестественных сил сбоила.       — Почему ты так смотришь? — проговорил я тихо.       Вздохнув, он совсем слабо улыбнулся:       — Я…       В этот момент свет моргнул, на короткое мгновение погрузив комнату в кромешную темноту, но все быстро пришло в норму.       — Запустили систему фильтрации воды, — пояснил Минхо, обратив задумчивое лицо к двери. — У нас мало времени. Пора возвращаться, если хотим успеть до обхода.       — Ага… — я поднялся с его колен и слегка рассеянно наблюдал, как он встал, поправил одежду и сложил стопкой тонкие подушки. Мое внимание зацепилось за что-то из его слов, но я не мог понять, за что именно. Отчего-то мне вдруг стало тревожно.       Почему… у нас всегда так мало времени?       Я ведь так и не решился сказать ему.       Нервно шкрябая покрасневший заусенец, я смотрел вниз. Сейчас было не время, нам надо было идти, так что, может, как-нибудь потом?       Да, лучше в другой раз. Если представится случай… Хотя он ведь спрашивал сейчас, потом отвечать будет как-то неуместно. И ужасно неловко. Это в любом случае будет ужасно неловко. Но вдруг к слову придется?.. Кроме того, он может вообще не согласиться…       — Хани? — он присел рядом и аккуратно коснулся руки. — В чем дело?       Я неуверенно закусил губу, сомневаясь.       — Расскажи?       Помявшись под его внимательным взглядом еще несколько мгновений, я тихо пробормотал:       — Сегодня… ты спрашивал, что тебе сделать, чтобы я дал тебе второй шанс.       Минхо кивнул.       — Я придумал.       Может, и глупо было ставить какие-то условия, когда я уже более чем очевидно дал ему понять, что он прощен, но я хотел попросить кое о чем. Его пальцы ободряюще сжали мои, так как пауза затянулась.       — Пообещай мне, — я глубоко вздохнул, пытаясь побороть неуверенность, — что выберешься отсюда целым и невредимым…       Минхо ничего не ответил, поэтому последнюю часть я пробормотал под нос совсем тихо:       — Если у тебя получится, тогда… Тогда я… дам тебе второй шанс.       Договорив, я поднял лицо, чтобы увидеть его реакцию. Его расслабленный мгновение назад взгляд вдруг стал очень серьезным. Он ничего не говорил, хоть множество мыслей и проносилось в глазах, впрочем, ни одну из них он предпочел не озвучивать. Думаю, он понимал, что означает это обещание — мы должны выбраться оба, иначе оно потеряет всякий смысл. Это был мой способ сказать: «если мы выйдем отсюда, я хотел бы, чтобы ты остался со мной».       «Но если вдвоем все же не получится… ты должен уйти один».       Он выдохнул и негромко ответил:       — …хорошо.       — Обещай мне, — я сжал его ладонь крепче.       — Я обещаю.       * * *       Когда Минхо проводил меня до комнаты, я не отпустил его. Я чувствовал себя очень уязвимым и был не готов оставаться один. Он все понял. Той ночью мы больше не говорили, только обнимались, пока измотанные долгим насыщенным днем не провалились в сон. А уже следующим вечером после работы мы приступили к осуществлению первой части нашего плана.       Я высказал предположение, что тот, кто назначил встречу на пожарной лестнице, хотел, чтобы мы покинули комнаты в определенное время. Прошлой ночью кто-то обыскивал комнату Десятого и собирался обыскать и мою, но ушел, так как понял, что мы внутри. Сам собой напрашивался вывод, что искомое в комнате Десятого не обнаружилось. Следовательно, оно, возможно, осталось в моей.       Минхо признал, что это звучит разумно, и за следующие два часа мы перевернули мою комнату вверх дном. Мы обыскали все — шкаф для одежды и каждый его ящик, письменный стол, стул, все полки и вешалку у входа, перетрясли книги и всю одежду, выгребли кучу пыли из-под кровати, с пристрастием изучили трубы, прощупали все постельное белье, разве что матрас не вспороли. Даже сливной бачок проверили.       Ничего.       По крайней мере ничего, чего там быть не должно.       Я расстроился, но сдаваться так просто не собирался. Минхо не зря боялся возвращения моего зрения — теперь ничто не могло меня остановить. Поэтому потерпев неудачу с первой теорией, я решил реабилитироваться с помощью второй, а именно — отправиться на технический этаж и найти, где подменяются витамины. Стоит ли говорить, что Минхо был от этого не в восторге? Так вот он был. Но когда понял, что переубедить меня не удастся, решил просто пойти со мной. Мы выждали, пока пройдет первый обход и, вооружившись картой коммуникаций, отправились в путь.       Мой скепсис касательно предупреждений Пятого о том, что мне скорее всего будет очень некомфортно возвращаться туда, развеялся как дым, стоило мне только подойти к лифтовой шахте. Знаете ли, у отсутствия зрения есть свои преимущества.       Когда я был здесь в прошлый раз, я был абсолютно уверен, что шахту заложили и постелили дощатый пол на одном уровне со складом. Каково же было мое удивление, когда оказалось, что настил есть только в метре вокруг лестницы, а дальше — ничего, зияющий черный провал, бог знает на сколько этажей. Я заглянул туда и сглотнул, потому что в горле мгновенно пересохло. Не знаю, как мне удалось не навернуться в прошлый раз, но я вдруг представил, что почувствовал Пятый, когда пошел за мной тогда и обнаружил это место. Наверное, он долго стоял здесь и смотрел вниз, пытаясь оценить шансы того, что слепой друг его брата уже валяется на дне этой шахты со сломанной шеей. Скосив глаза, я взглянул на него — он хмурился и старался в провал не смотреть.       Ну да, похоже так оно и было.       Кажется, я ненароком нанес ему психологическую травму своей выходкой. Возможно, даже не одну. Стоило добавить еще один пункт в бесконечный список моих косяков.       Прочистив горло, я полез на лестницу, стараясь не подавать вида. Пусть лучше думает, что я знал, пусть в нем сохранится хоть какая-то вера в мои умственные способности. Взобравшись наверх, я сразу понял: Минхо в очередной раз оказался прав. То ли дело было в спертом сухом воздухе, то ли в низком гудении, которое я чувствовал костьми, но едва я ступил на технический этаж, между лопаток мгновенно появилась испарина, а в желудке заворочалось что-то склизкое. Мне было страшно здесь. И сколько бы я не пытался уговорить себя, что все в порядке и ничего не происходит, что до активации котельной еще есть время — мое тело меня предавало.       — Как ты? — тихо спросил Минхо, подойдя ближе.       — Порядок, — невозмутимо отозвался я, вглядываясь в испещренное трубами нутро тамбура, освещенного слабыми красными лампами.       «Нельзя подавать вида» — повторял я себе, шагая по коридору и поглядывая на карту. Стоило ли возвращать зрение, чтобы потом сидеть в комнате и трястись от страха? Точно нет.       Минхо шел чуть позади, настороженно поглядывая на меня. В этот раз нам нужен был другой маршрут, так как целью была не труба подачи СУПСа из продовольственного цеха, а лабораторная, ведущая в блок снабжения. На первом же перекрестке Минхо привлек мое внимание:       — Видишь зеленые цифры в рамках? — он кивнул на лаконичный указатель на стене. — Это номера, индексирующие каждый из коридоров. Мы пришли из первого, поэтому если ты вдруг потеряешься, тебе просто нужно будет продолжать идти, ориентируясь на указатель единицы. Он приведет тебя к выходу.       — «Мы шли на звук воздуховодной шахты у выхода, бла-бла», — я сощурился, усмехнувшись. — Такой ты жулик, конечно.       Он неуверенно улыбнулся.       — Ну, какой есть.       На самом деле я конечно понимал, что он таким образом заботился. Даже при том, что он оставался рядом, он старался исключить любые возможности повторения прошлой ситуации, и за это я был ему благодарен. Да и в целом за то, что он пошел со мной. Не то чтобы его присутствие избавляло меня от свербящего чувства в желудке и неприятных мурашек, от которых волосы становились дыбом, но я хотя бы в панике не хватал ртом воздух, потому что мне вдруг показалось, что я задыхаюсь.       Нужная нам труба обнаружилась довольно быстро и дальше мы следовали по ней, время от времени сверяясь с картой. Когда мы миновали первую комнату управления, ничего там не обнаружив, освещение замигало, а по этажу прокатился низкий гул, и меня мгновенно прошибло потом. Я стал лихорадочно считать про себя, бестолково прощупывая чертеж этажа.       Не мог я ошибиться, еще было слишком рано. Он же сказал в прошлый раз четыре часа? Если тогда обход был через час после ухода, плюс путь сюда… может, мы слишком задержались на лестнице? Сколько времени прошло в прошлый раз между первым сигналом и повышением температуры?.. В какой момент я начал задыхаться?.. Если повернем сейчас, то…       Дрожащие, застывшие над чертежом пальцы сжала крепкая ладонь. Я вскинул испуганный взгляд: Минхо хмурился, в глазах его была плохо скрытая горечь.       — Ну давай, скажи: «я же говор…       — Доверишься мне? — произнес он вместо этого.       Я коротко кивнул.       Он обхватил ладонь крепче, взяв меня за руку, и пошел вперед. И двинулся он не к выходу.       — Это не запуск котельной, еще нет, — проговорил он, не оборачиваясь. — Тем не менее… Сейчас мы удаляемся от нее, и чем дольше мы будем искать пункт подмены — тем дальше она будет, так как мы идем в сторону лаборатории. Поэтому не бойся, пожалуйста. Скорее всего мы успеем уйти до включения бойлеров, но если нет — найдем комнату с теплоизоляцией, где можно переждать, или спустимся через другое крыло. Все будет хорошо.       — Угу, — промычал я, сжимая его руку сильнее.       Минхо не обманул — через короткое время гул стих, температура также не повышалась. Я стал понемногу успокаиваться. Мне, честно сказать, было немного стыдно за эту минуту слабости и за то, что я из раза в раз лез на рожон, а ему приходилось это разгребать. И происходило это не потому, что я был тупым, хоть умом я явно не блистал, и не потому, что я не понимал рисков и опасности. Мне просто нужно было что-то делать. Я должен был оставаться полезным или хотя бы пытаться. Даже если выхлопа от этого было чуть, я должен был знать, что сделал все, что в моих силах.       Поиск занял у нас не так много времени, как я ожидал — минут через десять мы уперлись в преграждающую путь дверь в тупике, закрытую на магнитный замок. Нужная нам труба уходила в стену. Прислушавшись к тишине за дверью, я подергал ручку и вопросительно посмотрел на Минхо:       — Ну что? Была не была?       Он кивнул.       Я попробовал приложить к магнитному замку карту дежурного, тот низко пиликнул, и на маленьком экране мгновенно высветилась короткая красная надпись:       «ДОСТУП ЗАПРЕЩЕН».       Недоверчиво сощурившись, я убрал карту и приложил снова.       «ДОСТУП ЗАПРЕЩЕН».       Осталось только беспомощно обернуться к Минхо.       — Ну… видимо, это все, — я неуверенно пожал плечами.       Второй раз за день признавать поражение было очень обидно, но, видимо, удача нас покинула.       — Я взгляну?       Разведя руками и отдав ему карту, я пропустил его к замку. Сам отошел к стене и присел на какой-то деревянный ящик возле трубы. Эта задача была, увы, неразрешимой. Чтобы найти карту куратора, сначала предстояло найти хотя бы одного куратора, а с этим мы, как известно, пока не преуспели. Глядя на широкую спину Минхо я думал о том, что он, возможно, мог бы попробовать выбить эту дверь, хоть она и выглядела довольно крепкой. Наверное, такое могло бы даже сработать, если бы нам не нужно было попасть туда незаметно, ведь в противном случае любые махинации с таблетками очень быстро были бы обнаружены.       Из размышлений меня вырвал жалобный скрип ящика. Я отреагировал достаточно быстро и подскочил как ужаленный — еще секунда и фанерная крышка провалилась бы внутрь и я вместе с ней, так как крепилась она на маленькие тонкие гвоздики к рамке по краю ящика и только. В одном из углов, где фанера отошла от рамки, появилась темная щель, и в ней что-то блестело. Осторожно ощупав крышку, я довольно быстро обнаружил, что та легко открывается если вытащить несколько гвоздиков, что я и сделал. В коробке под слоем упаковочной бумаги оказались ровные стопки небольших квадратных пакетиков, с одной стороны прозрачных, а с другой слюдяных, серебряно блестящих — именно этот блеск и привлек мое внимание. На каждом пакетике была наклейка с мелким текстом и маркировкой, а в самих упаковках находились круглые плоские таблетки, в каждом по двадцать штук.       — Не думаю, что у меня получится что-то сделать с замком, — донеслось от двери, — надо искать другой путь…       — Минхо?.. — неуверенно позвал я. — Мне кажется, мы нашли, что искали.       — Хм? — он подошел ко мне и заглянул в коробку. — Вот черт.       Выудив один пакетик, он аккуратно вскрыл его картой по краю и извлек оттуда таблетку, а потом присел у ящика и растолок половинку карточкой. Набрал на кончик ногтя немного порошка и попробовал на язык, мгновенно поморщившись.       — Ты прав, — он поднял взгляд, — это отрава.       — Но почему это здесь?..       Минхо уже крутил ящик, осматривая его с разных сторон.       — Помнишь, я как-то говорил тебе, что некоторые вещи, которыми мы пользуемся, нельзя произвести на станции? — он повернул ящик торцом ко мне, и я увидел на стенке размашисто написанные цифры.       — Это дата?       — Да. Вот здесь тоже, видишь? — он отодвинул от стены второй и третий ящики. — Полторы недели, две с половиной… Судя по этим датам, поставка каждую неделю во вторник.       — Поставка? — я отчего-то занервничал. — То есть это приносят… извне?       — Однозначно, — он склонился над ящиком.       Я протянул ему пакетик с таблетками и указал на наклейку с надписями:       — И эти люди не слепые.       Минхо встретился со мной взглядом.       — Да.       Мы, конечно, оба понимали, что это значит. Кто-то снаружи производит эти таблетки и доставляет их сюда, зная, что они делают. И в таком производстве — я провел пальцем по машинно запаянному краю упаковки — участвует далеко не один человек.       Как же так?       — Получается, выбора у нас нет, — проговорил он, возвращаясь к замку, — нам нужно попасть внутрь. Это точно здесь. С такими объемами должна быть параллельная ветка подачи… наверняка второй канал и распределительный ресивер. Если все управляется с контрольной панели, как в лаборатории, то получив доступ можно даже…       Его бормотание становилось все более запутанным и непонятным, поэтому я перестал слушать и погрузился в чтение надписей на этикетке. Не то чтобы это было много лучше — в верхней части шло перечисление активных веществ, ни одно из которых я, само собой, не знал даже отдаленно. Химия никогда не была моим коньком. Дальше было написано: «клинико-фармакологическая группа: нейрометаболический стимулятор». Дальше шел целый абзац о фармакологическом воздействии, который состоял целиком из медицинской терминологии — я с тем же успехом мог попытаться читать на другом языке, слова я, конечно, проговаривал про себя, но о их смысле даже не догадывался. Все, что я смог уяснить, это то, что препарат каким-то образом влияет на метаболические процессы нервных клеток и взаимодействует с нейромедиаторными системами мозга. Что такое «нейромедиаторы» я точно не знал, но общий смысл улавливал.       — Минхо, — позвал я его, не отрываясь от чтива, — а что такое либидо супрессор?       — Что? — он кашлянул и удивленно уставился на меня. — Что ты сказал?       В его руках была открученная пластиковая крышка корпуса замка, скрывающая плату, и маленькие шурупы. Кажется, он использовал угол карточки как отвертку, кто бы мог подумать, что она окажется таким многофункциональным инструментом.       — Либидо супрессор, — я указал глазами на упаковку, — тут написано.       Между его бровей появилась складка, и он целую минуту, не меньше, пялился на меня, не шевелясь вообще. Наблюдать за ним было забавно: в его глазах отражалась интенсивная мыслительная деятельность, как будто он решал в уме сложную многоступенчатую задачу. В конечном итоге выражение напряженных размышлений сменилось выражением понимания, после чего он склонил голову и закрыл рукой глаза. С его стороны раздался тяжелый вздох.       — Что? — я фыркнул.       — Ничего, — он прочистил горло и посмотрел на меня, — просто… В общем, супрессор — это подавитель, препарат, который снижает или блокирует определенные… функции организма.       — Например, снижает слух? — предположил я.       — Да, — ответил он как-то неуверенно, потерев шею, — типа того.       — А либидо?       Возможно мне показалось, но в его глазах на мгновение мелькнула безысходность.       — Это… — его взгляд стал блуждать по полу, стенам и трубам, останавливаясь на чем угодно, кроме меня. — Вообще это такая энергия… точнее разновидность психической энергии, или правильнее будет сказать, что… это как бы… такой фактор? Да, фактор, который при определенных условиях или, например, в некоторых ситуациях… не всегда, но иногда может оказывать влияние на определенные… категории поведения.       Он замолчал, поджав губы.       Сощурившись с самым скептическим из всех своих выражений, я проговорил:       — Знаешь, ты мог бы просто сказать: «я не знаю».       Я вернулся к чтению, оставив Минхо изучать плату замка или что он там делал. Мне не давал покоя вопрос, для чего вообще могли использовать такой препарат, как его изобрели? Ведь лекарства должны лечить, не наоборот. Как тогда получилось это? Может, люди, которые его изготавливали, не знали, для чего конкретно он использовался? Например, они считали, что он помогает при каких-нибудь припадках или что-то вроде того. Не могли же они делать это, полностью осознавая…       Впрочем, на станции были те, кто подсовывал эти таблетки беспомощным, следовательно подобные экземпляры могли существовать и за ее пределами. Эти размышления не могли не угнетать.       Я принял решение закрыть ящик обратно, чтобы не выдать нас раньше времени, поэтому осторожно вернул на место крышку и даже вставил в отверстия тонкие гвоздики, как будто никто и не прикасался к поставке. Едва ли кто-то мог обнаружить пропажу двух пакетов с таблетками — в ящике была целая куча, более того — по логике ротации первым в дело должен был пойти ящик с самой ранней датой, а этот был последним.       Минхо тем временем прикрутил на место корпус замка и сказал, что попробует найти в библиотеке книгу с документацией для этих плат: так как подобные замки использовались повсеместно и отличались лишь уровнем доступа, справочные материалы по эксплуатации наверняка несложно было найти. С учетом того, что перспектива получить возможность заменить отраву на нормальные витамины замаячила на горизонте, мы условились, что нужно сделать упор на разработку средства от ломки, ведь одно без другого не имело смысла.       В комнату мы прошмыгнули без приключений, как и предполагал Минхо, успев до активации котельной. Я снова попросил его остаться, и в этот раз он почему-то колебался перед тем как согласиться, да и после был непривычно тих и задумчив. Мне не хотелось наседать и допытываться, поэтому, понадеявшись, что он сам все объяснит, когда будет готов, я дал ему пространства.       Что-то неуловимо переменилось между нами после тех часов в каморке на пожарной лестнице. Не в плохую сторону, нет, но мы стали более осторожны друг с другом. Я стал замечать, что Минхо подолгу наблюдает за мной, когда думает, что я не вижу, и что мой взгляд также непроизвольно тяготеет к нему, когда он находится поблизости. В воспоминаниях я не мог не возвращаться к тем ощущениям, причем память воспроизводила их настолько досконально, что я буквально ощущал фантомные прикосновения его рук и слышал дыхание, а тело отвечало на это смущенным румянцем на щеках и ускоренным сердцебиением. Это… сбивало с толку.       В противовес фантазиям, в реальности я сдувал с Минхо пылинки, и он делал то же самое. Я за всю свою жизнь так сильно не боялся напортачить. С возвращением зрения стало практически невозможно прятать эмоции – мы оба теперь были как на ладони и, кажется, не совсем понимали, что с этим делать. Так и кружились друг вокруг друга, как фарфоровые фигурки в музыкальной шкатулке из далекого прошлого. Позволяли себе бережные поцелуи, робкие ласки, но, едва дотронувшись, замирали, затаив дыхание, и с трепетом ждали ответной реакции. Боялись друг друга спугнуть. Ранить неосторожностью.       Благо время размышлять об этом у меня было только на сменах, иначе я бы сам себя сожрал, серьезно. Пару вечеров мы корректировали формулу добавки, которая должна была облегчить абстинентный синдром — ну как «мы», Минхо корректировал, я в основном выступал в качестве моральной поддержки и игрался со своими головоломками. Затем он изучал по книгам устройство магнитных считывателей и радиочастотную идентификацию, зачитывая мне вслух некоторые абзацы, чтобы лучше запомнить.       Я же, ощущая свою полную бесполезность и бессмысленность, решил проштудировать маршрут к комнате матери Минхо и Десятого, поэтому к моменту, когда Минхо подтвердил корректность ее данных, уже перепроверил большую часть пути и вызвался проводником-сопровождающим. Минхо поворчал, конечно, но мой аргумент про то, что я найду себе приключений на мягкое место в любом случае и еще неизвестно, что хуже — брать меня с собой или оставлять одного, крыть ему было нечем. Так что пошли вместе.       Маршрут, предположительно подготовленный для нас Десятым, оказался проработан до мелочей: он уводил с нашего этажа через технические помещения на пожарную лестницу, а оттуда через общую прачечную на нужном нам этаже позволял пробраться на кольцо. Кольцом назывался внешний эксплуатационный коридор, который, как оказалось, использовался исключительно дежурными для перемещения между жилыми коридорами по внешнему радиусу, если так было ближе, чем через сток. Причем для прохода на кольцо нам потребовалась карточка, и я в очередной раз поразился тому, насколько Десятый был осведомлен. Сойдя с кольца на нужном крыле жилого блока, мы отметили еще одну немаловажную деталь — черная сфера с мигающей красной лампочкой, которая располагалась в конце каждого коридора у выхода в сток, здесь, судя по отсутствию индикации, была отключена. Добравшись до нужной двери, Пятый, то есть Минхо, подал сигнал по трубе и мы принялись ждать.       Ровно через двадцать две секунды — я считал, потому что волновался так сильно, что меня потряхивало — дверь приоткрылась и за ней показалось узкое морщинистое лицо в обрамлении серебристых волнистых локонов. Должен ли я был заметить какое-то сходство между ними? На первый взгляд их черты не имели ничего общего. Я озадаченно взглянул на Минхо, но тот смотрел только на женщину, и я решил, что, наверное, никакой ошибки нет, в карте ведь наверняка был указан возраст. Ее же мутные глаза бесцельно блуждали по пространству, не останавливаясь ни на ком из нас — она ожидаемо оказалась незрячей. Пожилая женщина обстоятельно ощупала ладонь Минхо, лежащую на магнитном считывателе, а потом вдруг уверенно потянулась к его лицу. Я ожидал, что он отпрянет, но нет, он стоял как вкопанный, только полный напряжения взгляд жадно ловил любые детали. Кажется, он испытывал очень смешанные чувства, встретившись с той, кто предположительно являлась его матерью.       Оторвавшись от его лица, она вернулась к ладони и начертила на внешней стороне символ, который я увидел и узнал.       «Заходи».       А затем отступила в темноту комнаты, оставив дверь открытой. Мы с Минхо опасливо переглянулись, но все же друг за дружкой шагнули внутрь и плотно прикрыли дверь. Планировка этой комнаты мало отличалась от наших, только была отзеркалена, а вместо книжных полок на стене висела большая рама с каким-то то ли полотном, то ли ковром в процессе плетения. Женщина устало опустилась на кровать, Минхо, немного посомневавшись, устроился на стуле рядом с ней, я же остался стоять у двери, не зная, куда себя деть.       С полминуты висела напряженная тишина, а затем женщина вдруг отчетливо произнесла:       — Зачем ты вернулся? Я уже рассказала тебе все, что знаю.       Мы с Минхо застыли.       — Вы… вы слышите меня? — тихо спросил он, но женщина никак не отреагировала.       Стало быть, Десятый уже был здесь и общался с ней, причем она знала, что он слышит, хоть сама и оставалась глухой. Минхо осторожно взял ее за руку и, по-видимому, написал что-то.       — Не тот, кто я думаю? Я, может, и слепая, но из ума еще не выжила. Лицо твое сложно с кем-то спутать.       Тут я не мог не согласиться.       Минхо опять принялся что-то писать, и после некоторой паузы она сварливо ответила:       — Близнецы, вот как? Ну тогда я скажу тебе то же, что сказала ему — я не ваша мать. Я никогда не была беременна, уж поверь, подобное сложно пропустить или не заметить.       Непроизвольно я скрестил руки на груди. Дело приобретало все более интересный оборот. Минхо, казалось, остался не убежден, потому шумно выдохнул и стал что-то ей втолковывать, причем несмотря на то, что он делал это очень торопливо, заняло это все равно прилично времени.       — Ну а мне-то что с твоих бумажек? Не я их заполняла. Да ты на возраст мой посмотри. Тебе сколько, лет двадцать? У меня менопауза началась раньше, чем ты в зародыше появился.       Я понятия не имел, что такое менопауза, но решил, что спрашивать будет неуместно.       — Да не было у меня никаких выкидышей, что ты несешь? Меня исключили из программы деторождения по состоянию здоровья.       — Я не понимаю… — растерянно проговорил Минхо.       Не удивительно, что он чувствовал себя так — мы рассчитывали получить какую-то новую информацию, а вместо этого уперлись в глухой тупик. Зачем было отправлять нас сюда, если Десятый знал, что след ложный? И почему в документах эта женщина значилась как их мать, если на деле это было не так? Это могло бы иметь смысл, если бы существовала потребность скрыть настоящую личность роженицы, но какой в этом толк, если дети все равно передаются воспитателям и никогда не знают своих родителей? Это ведь целая система контролируемой репродукции, и все там задокументировано, систематизировано. Разве что этот случай какой-то особенный.       Я положил ладонь на его плечо, не имея ни малейшего представления, как еще могу помочь.        Если исходить из того, что бумаги подделаны, вероятней всего кому-то нужно было скрыть факт родов той конкретной женщиной. Почему? Например, потому, что зачатие произошло не в рамках программы. Но имеющиеся сейчас бумаги также не выдерживали никакой критики: замена была явно выбрана наспех из доступных альтернатив, она была исключена из программы по состоянию здоровья, и все могло вскрыться при первой же серьезной проверке, но это все равно оказалось предпочтительным вариантом. Такое могло произойти только если основная цель была даже не в покрывательстве незапланированной беременности, а в разрыве всякой связи между матерью и детьми. Если их мать, допустим, предполагала, что ее детей будут искать.       А искать детей могут по двум причинам…       — Почему ты спрашиваешь об этом? — проворчала женщина. Видимо, пока я витал в своих мыслях, Минхо продолжал общение. — Да, я лежала в стационаре из-за проблем с почками. Двадцать с лишним лет прошло, конечно я не помню номер врача. Двадцать… нет, кажется, сорок…       Минхо подобрался.       — Да, точно, Сорок второй. Неплохой был врач, добрый.       Продолжать поиски через врача, подделавшего бумаги, было очень логично, жаль не я до этого додумался.       — Спроси, — предложил я неуверенно, — что ей рассказал Десятый. Он как-то объяснил, почему мог слышать?       Минхо коротко кивнул.       — А что удивительного в слухе для куратора? Конечно. Стала бы я на вопросы случайного номера отвечать. Почему ты спрашиваешь, ты же сам такой же? Вот вы, молодежь, небось думаете, что вы очень особенные из-за одного сохранившегося чувства, но знайте, что это сейчас вас мало, а лет пятьдесят назад кураторов было пруд пруди. Даже ходили слухи, что эпидемия вот-вот закончится.       — Были слухи про конец эпидемии? — переспросил я.       Мельком обернувшись ко мне, Минхо в очередной раз передал сообщение. Женщина сразу же оживилась, даже наклонилась вперед, видимо, эта тема казалась ей куда более увлекательной, а может, ей просто было одиноко, поэтому она хваталась за любую возможность пообщаться.       — А то! Это каждые лет десять повторяется. Я знавала одного номера первого поколения, совсем старичка, который был тут аж с открытия станции, и уже тогда, всего лет через семь после начала эпидемии, появилась целая волна тех, кто считал, что все уже закончилось и можно выходить наружу. Они даже имели смелость утверждать, что первый Смотритель помешался, потому что потерял из-за «Клетки» семью. А его речи о том, что снаружи лишь временное затишье перед тем, как эпидемия ударит с новой силой, имеют только одну цель — удержать всех внутри. Но Смотритель-то прав оказался, сколько прошло десятилетий, а мы все еще здесь. Здесь и сгинем.       Я сжал зубы. Неизвестно, высказывала ли она такую позицию, потому что считала, что перед ней куратор, или потому, что правда верила в это, но итог оставался неизменным.       — Мы можем рассказать ей? — тихо спросил я, но Минхо только отрицательно покачал головой. — Тогда спроси ее, неужели она совсем не надеется выйти отсюда?       Спустя пару секунд тишины женщина хрипло рассмеялась:       — Надежда? Ничто, мальчик, — она повторила, выделив слово интонацией, — ничто не сможет причинить тебе столько боли, сколько причинит рухнувшая надежда, в которую ты имел неосторожность поверить. Так что ради собственного блага лучше не давать волю фантазии. Покинуть эту станцию можно единственным способом — вперед ногами. Таковы наши реалии, и мы как могли к ним приспособились. Да, многим пришлось пожертвовать, но лучше такая жизнь, чем никакой.       — Разве?       Мой тихий вопрос повис в воздухе. Я спрашивал не у нее и не у Минхо, возможно, я задал вопрос сам себе. Ответа на него не было.       Мы вышли оттуда поникшими. Минхо, хоть и старался не подавать вида, был расстроен: должно быть, он все же надеялся познакомиться с матерью, да и новости о том, что Десятый представился куратором, ему оптимизма явно не прибавили. У меня от этого разговора в целом остался очень неприятный осадочек. Теория, что первый Смотритель в самом деле тронулся умом от горя и из-за собственной паранойи считал, что делает благое дело, по сути обрекая сотни людей прозябать взаперти в течение десятилетий — не вызывала ничего кроме апатии. Он и правда мог сойти с ума, особенно оставшись одним из немногих, кто поддерживал связь с внешним миром и знал о количестве жертв. Однако ни второй, ни третий Смотрители, которые пришли ему на смену, ничего не изменили. В безумство одного еще можно было поверить, хоть было крайне неприятно допускать даже мысль, что изначально произошедшее лишь человеческий фактор, стечение обстоятельств, но вот безумство троих… Нет, последующие Смотрители прекрасно осознавали чудовищные последствия собственных действий.       Собираясь несолоно хлебавши двинуться к кольцу, чтобы вернуться в комнаты, я побрел в начало коридора, но Минхо поймал меня за руку, останавливая.       — Мы не закончили, — он хмурился, — смотри.       Протянув мне листок, испещренный множеством черных строк печатного текста, в котором узнавалась страница медицинской карты, он указал на нижний угол. Там стояла смазанная печать: двойная прямоугольная рамка, узор из точек, который в оригинале наверняка был выпуклым, и четыре числа, вписанные в квадрат. Обычно такой формат означал следующее — номер, этаж, крыло, комната.       — Сорок второй, — проговорил Минхо, — я знаю этот номер, нам даже как-то довелось работать вместе. Кажется, Десятый с самого начала вел к нему, не к ней.       Я вновь взглянул на цифры. Тот же этаж, другое крыло. Вдруг правда?       В голове возникла непрошенная мысль.       А вдруг… мы сами идем в ловушку?       Именно я был тем, кто убеждал Минхо верить Десятому. И я правда верил ему. Когда дело касалось меня одного — я не сомневался в нем ни капли. Но когда речь заходила про Минхо… все сразу приобретало другие тона. Кое-что не давало мне покоя. Эта женщина упомянула, что станцию можно покинуть только вперед ногами. Минхо наверняка не понял смысла этой фразы, но я знал, что это значит. Готов ли я был рискнуть безопасностью Минхо, доверившись Десятому?       В этом я уже не был уверен.       — Может быть, но я не готовил эту часть маршрута…       — Ничего, — непроницаемо ответил он, — ты еще хочешь идти со мной?       Выдохнув, я закусил губу. Минхо был настроен серьезно.       — Конечно, — я кивнул твердо, сжав его руку.       Все повторилось вновь. Пройдя четверть круга по кольцу, мы отыскали нужное крыло, затем нужную комнату и, убедившись, что поблизости нет дежурных, негромко постучали по трубе. На этот раз дверь открыл сухопарый мужчина средних лет. Его прошитые сединой волосы были собраны в тугой хвост, нижняя часть лица оказалась почти полностью скрыта густой короткой бородой. Он также смотрел мимо нас, из чего я заключил, что он незряч, однако его взгляд был собранным, а движения очень хорошо координированными и точными. Быстро найдя ладонь на считывателе, он переместил руку на плечо Минхо и ощупал нашивку с номером, после чего сразу же отошел вглубь комнаты, приглашая нас войти.       Едва за нами закрылась дверь, как Сорок второй присел на письменный стол, сложил руки на груди и заговорил:       — Я ожидал тебя. Правда думал, что ты придешь один.       — Ты слышишь, — Минхо произнес утвердительно.       — Да. Твой брат предложил мне сделку, от которой было невозможно отказаться, — врач ногой подвинул в нашу сторону крепкий табурет. — Увы, гостей я принимаю нечасто, так что…       — Ничего, спасибо, — прошелестел я и присел, потому что Минхо кивнул мне на стул. Сам он остался стоять рядом.       — И в чем заключалась сделка?       Мужчина невесело усмехнулся.       — А у тебя именно такие интонации, как я себе представлял. Сделка следующая: я рассказываю все, что знаю о вашей матери и восстанавливаю одно чувство на выбор, либо отправляюсь в серую комнату за фальсификацию бумаг и злоупотребление полномочиями.       Пятый склонил голову. Угрозы подобного характера, а также тот факт, что у Десятого был способ восстановить конкретное чувство, наталкивали на весьма неутешительные выводы.       — И ты выбрал слух, а не зрение?       — Может, я просто не хочу видеть, не думал об этом? — врач пожал плечами. — Не стоит относиться ко мне враждебно, Пятый. Поверь, кто-кто, а я уж точно тебе не враг.       — Я работал под твоим началом, — сухо ответил Минхо, — ты знал, что я искал мать, но ничего мне не сказал, хотя был тем, кто принял роды и подделал все бумаги. Как я должен к тебе относиться?       — Да откуда я мог знать, что это ты? Сам подумай. Двадцать лет прошло. Младенцы передаются в воспитательный блок через несколько дней после рождения, вы с братом не стали исключением. Я сложил два и два только когда Десятый заявился ко мне с кипой фальшивых документов, на каждом из которых стояла печать с моим номером.       — Где моя мать? — Минхо, казалось, полностью проигнорировал все, что тот только что сказал.       — Понятия не имею.       — Ценная информация.       — Напрасно язвишь, — отбил доктор, — она пропала спустя три дня после родов, больше я никогда ее не встречал. И поверь, я искал как следует, по всем этажам. На станции ее нет.       Я чувствовал, что он знает что-то еще, это ощущалось по его снисходительным интонациям и многозначительным паузам. Минхо полностью сконцентрировался на поиске матери, поэтому мог упускать это из виду, но мне все сильнее казалось, что причина, по которой Десятый привел нас сюда, кроется в чем-то другом.       — Расскажи… те, — замявшись, осторожно добавил я, — историю с самого начала. Как она пришла к вам, почему вы решили помочь? Зачем это вообще потребовалось?       — Хм-м, — задумчиво протянул он, — ну хоть кто-то из вас задает правильные вопросы. Она пришла ко мне за несколько дней до родов, попросила помощи. Предупреждая уточнение — именно ко мне потому, что мы росли в одном блоке, дружили в детстве. Но даже с учетом этого просьба была, мягко говоря, непростая. Она хотела, чтобы я подделал сертификаты о рождении, сказала, что ни в коем случае не может быть указана как ваша мать, иначе это подвергнет вас опасности.       Пока что звучало так, будто мать Минхо сделала что-то, за что ее должны были искать и, вероятно, серьезно наказать. Но раз это не произошло сразу, следовательно она не попалась на горячем, а лишь предполагала, что след может в конечном итоге привести к ней.       — Конечно же первым, что я проверил, был ее статус в системе. Как я и ожидал, она не значилась беременной и даже не была отмечена как кандидатка на ближайший год.       Минхо кивнул. Мы оба уже начинали понимать, куда он клонит.       — Естественно, я начал задавать вопросы. Ведь я брал на себя немалый риск. Наказание за внеплановую беременность довольно строгое, но укрывательство подобного случая с использованием служебного положения и подделкой документов — строже. Детям в любом случае ничего не угрожало, но она продолжала упрямо настаивать, что защищает не себя.       Напряжение Минхо ощущалось очень отчетливо, как и его неприязнь к этому человеку. Я же в целом мог понять, почему Сорок второй дотошно пытался выяснить суть проблемы, прежде чем ставить себя под удар.       Оттолкнувшись от стола он набрал стакан воды, сделал несколько глотков, а потом продолжил:       — Время решило все за нас. Роды начались раньше срока. Я принял их, но поставил вопрос ребром — либо она честно объясняет мне, в чем реальная причина этой просьбы, либо я заполняю отчетность как положено с ее данными. Оказавшись в безвыходном положении с детьми на руках, она сдалась и рассказала мне все. И честно говоря, такого я услышать не ожидал.       Причин, по которой могут разыскивать новорожденных детей всего две.       Мать.       И отец.       — Все дело в том, — он выдохнул, — что вы не могли ни по каким документам быть связаны с ней, иначе стало бы известно, что вы с братом — дети третьего Смотрителя.