Клетка под номером

      — Постой!       Я нагнал его только у эксплуатационного кольца, зашипел, обхватив за предплечье:       — Да что с тобой такое? — я пытался заглянуть ему в глаза, но он избегал взгляда. — Хотя бы не отворачивайся от меня…       — Я… — он потер переносицу, — черт, прости.       — Все в порядке, — я ободряюще взял его за руку, — ничего не изменилось. Просто мы теперь знаем чуть больше, да?       Пятый с сомнением кивнул, а затем проговорил глухо:       — Давай… вернемся, — он смотрел в сторону. — Поговорим об этом позже.       — Хорошо, — прошелестел я в ответ и безропотно последовал за ним.       До самой комнаты я смотрел ему в спину и корябал заусенки на больших пальцах от тревоги. Он был сам не свой, я чувствовал это даже на расстоянии: от торопливой, будто деревянной походки, и до неровного ритма дыхания — все выдавало его крайнее напряжение. И мне почему-то было страшно оттого, что я не знал, что происходит у него в голове. Мне было страшно, что он снова закроется и попытается отстраниться.       Поэтому когда мы подошли к комнатам, и он без единого слова зашел к себе, а потом обернулся с очень сложным выражением на лице и явным намерением попросить меня уйти, я ни капли не удивился. Был к этому готов.       «Если ты сейчас закроешь эту дверь, — я поймал его за руку и написал, — я всю ночь буду долбить в стену.»       «Серьезно?» — он хмыкнул.       «Сегодня ты один не останешься, — я шагнул ближе, вынуждая его пропустить меня, — хочешь ты этого или нет.»       Выдохнув, он недовольно поджал губы, но все же отступил внутрь комнаты, разрешая мне последовать за ним, что я немедленно и сделал. Когда мягко щелкнул язычок замка, Минхо тихо произнес:       — Я просто хотел побыть один.       Он попытался отнять руку, но я не отпустил его, а только снова шагнул к нему вплотную.       — Нет, не хотел.       — Ха? — даже в полной темноте я видел, как возмущенно взлетели вверх его брови.       — Ты не хотел быть один. Ты хотел сбежать.       Ответом мне стал лишь красноречивый сердитый взгляд.       — Потому что тебе страшно.       Я говорил так, точно во всем разобрался лучше него, но на самом деле, откуда мне было знать, что он чувствует? Я лишь предположил. Рискнул, чтобы остаться рядом. Понадеялся, что хотя бы отчасти понимаю его. Его брови нахмурились еще сильнее, а потом он отвернулся, стянул и швырнул на пол жилетку. Тяжело опустился на кровать. Закрыл лицо ладонями.       Что за мысли тяготили его? Какие выводы он сделал из полученной от доктора информации? Чем сейчас мучился? Пожалуй, я был бы рад забраться к нему в голову, будь у меня такая возможность, так как бесчисленное количество вопросов не давало мне покоя. Но я не задал ни одного.       Какое-то время я наблюдал за его застывшим ссутуленным силуэтом, а потом будто отмер. Сначала повесил наши жилетки на вешалку у входа, поставил на тумбочку у кровати стакан воды, затем сел рядом с ним на корточки, неторопливо расшнуровал его ботинки, потом и сам разулся, забрался на кровать с ногами, сел у стены, но, немного подумав, все же наклонился к нему, прижавшись щекой к широкой напряженной спине.       Мне и не нужны были никакие ответы, достаточно было того, чтобы он чувствовал, что я рядом.       Не знаю, сколько мы просидели так, полчаса, не меньше. Наверное могли бы просидеть и полночи, но Минхо завозился и, будто вдруг обессилев, прилег на кровать. Я лег тоже и позволил себе аккуратно поглаживать его по лопаткам.       — Скажи, — выдохнув, проговорил он, — разве ты не думаешь, что я… что со мной что-то не так? Как с ним, — даже слова он выталкивал неохотно, — с моим… отцом. Не думаешь, что я тоже ответственен за то, что здесь происходит?       Мои пальцы замерли.       Так вот, что его терзало.       — Когда ты узнал об отраве?       — Ты знаешь, — он отозвался, — тогда же, когда и ты.       — Значит ты ответственен настолько же, насколько ответственен я. За решение не рассказывать правду. За решение не саботировать прием этих таблеток. За чужие дела не тебе отвечать.       — Нет, я про другое…       — Про что?       Робко придвинувшись ближе, я пристроил подбородок на его плече.       — Это сложно объяснить, — он замешкался, — и, боюсь, если у меня получится, твое отношение ко мне изменится.       Озадаченный, я наблюдал, как он заламывает пальцы в сомнениях.       — Не могу обещать, но… я не буду спешить с выводами. Ты можешь рассказать мне. Если хочешь, конечно.       Минхо перевернулся на спину и неуверенно взглянул на меня.       — С тех пор, как мы начали общаться… нет, не так, — он нахмурился. — В отличие от нашего общения, в детстве с братом я… тск.       Снова запнулся и зажмурился.       — Рядом с тобой я очень остро ощущаю свою неполноценность.       Мое лицо вытянулось от удивления. Не… неполноценность?       — Мы очень разные, Хани, и я боюсь, ты не отдаешь себе отчета, насколько, — он потянулся и легонько коснулся моей скулы кончиками пальцев. — С самого первого дня нашего общения ты ясно дал мне это понять. Ты почти никогда не думаешь о себе. Рисковать безопасностью, чтобы найти даже не брата, друга, которого ты знал полгода, для тебя в норме вещей. Мучиться виной перед каждым, кому ты не можешь помочь. Ты даже жизнь свою на кон поставить готов ради попытки спасти… кого? Совершенно посторонних людей, которым повезло чуть меньше чем тебе, хотя тебя и самого счастливчиком уж точно не назовешь.       Минхо тихо выдохнул, наблюдая за мной.       — Мне это чуждо. Я, на самом-то деле, никогда не хотел помогать всем и каждому на станции. Исцелить, освободить их… И вакцину я искал не поэтому. Я просто хотел решить загадку. И вылечиться. Про вот это всеобщее благо я даже не думал. До встречи с тобой. А как начал общаться, узнал тебя лучше, стал постоянно ощущать в себе этот изъян, этот… порок. Эгоизм. Будто мне не хватало чего-то, чего у тебя было в избытке.       Он замолчал, тревожно покусывая губы.       — Я хотел спасти тебя, — сказал тихо. — Все еще хочу. Не из каких-то благородных побуждений. А чтобы ты остался рядом со мной. Понимаешь? В отличие от тебя, я всегда думаю только о себе.       В комнате снова повисла тяжелая тишина. Я пытался переварить услышанное.       — И теперь, когда мы узнали, чей я сын… все похоже встало на свои места. Будто само собой напрашивается предположение — так может, я просто пошел в отца? Может, я, как и он, жестокий, эгоистичный человек, неспособный к сопереживанию? Может, именно это брат хотел показать мне?       Я ничего на это не ответил, не стал спешить, пытаясь разубедить его, потому он продолжил, отведя взгляд:       — Я не могу… не задавать себе вопросов, — он пожал плечом, — если бы я рос рядом со Смотрителем, воспитывался как его сын, неужели я бы не остановил все это, не вмешался? И хуже всего то, что существует вероятность, что не вмешался бы. Кто знает, может, я и сейчас хочу прекратить все это, встать им всем поперек горла только благодаря тому, чему научился у тебя.       Подмяв под себя подушку, я перевернулся на живот и в задумчивости уставился перед собой. Если бы Минхо воспитывал Смотритель… неизвестно как все бы было. Почему их мать пошла на такой риск, чтобы скрыть факт отцовства? Должно быть, у нее были веские причины. Она ведь знала Смотрителя, знала его лучше других. Если ее не было в программе деторождения, значит та беременность — осознанный выбор, вот только не так себя ведут те, кто несмотря на правила решил зачать от конкретного человека. Тогда случайность? Или даже… что если она этого не хотела и все произошло против ее воли? Я слышал о таком. Если бы мать не спрятала братьев, как бы в таком случае сложилась их судьба? И для чего Десятый показал нам это?       — Возможно… — начал я негромко, — если бы ты рос подле него, и твое слово, как слово его сына, имело бы вес, возможно, ты бы действительно прекратил все ужасы, творящиеся на станции, — я помолчал. — А может, он покалечил бы тебя сильнее, чем покалечил всех живущих здесь людей. Если бы тебя растил он, сложно представить, каким человеком ты бы вырос. В любом случае… сейчас это не имеет значения. Но я догадываюсь, почему ты спрашиваешь об этом и чего боишься.       Минхо лежал рядом, внимательно наблюдая за мной.       — То, что ты его сын, ничего не меняет. Ваше родство уж точно не определяет, что ты за человек. Ты произносишь такие слова… «эгоизм», «жестокость», «отсутствие сопереживания» — это все очень сложно. Я только знаю, что ты никогда не был жесток ко мне. Вообще-то ты всегда был добр. Ты заботился. Ты говоришь, что у тебя есть изъян, но разве это справедливо? Если мы разные, разве это означает, что либо с тобой, либо со мной что-то не так?       Перевернувшись на бок, я слегка улыбнулся, глядя на его сосредоточенное лицо.       — Ты не хороший и не плохой человек, потому что что это вообще значит? Ерунда какая-то. Однако ты совершаешь хорошие поступки. Мне так кажется. И ты не причиняешь никому вреда. Ты неравнодушный. Говоришь, ты думаешь только о себе, но тогда почему я чувствую, что у тебя очень теплое сердце?       Он смотрел на меня во все глаза, но не произносил ни звука. Будто бы и не дышал. Я ощущал только исходящий от него жар, словно лежал возле печки. Вот уж точно «теплое сердце». Неужто я смутил его настолько, что у него начало гореть лицо? Я не мог сказать наверняка, так как было слишком темно, я различал только черты и силуэты. Он смотрел так долго, что мне самому стало неловко.       — Ну что ты… — я неразборчиво пробубнил под нос, — так смотришь? Я опять сказал какую-то ерунду?       — Нет, — он ответил тихо, — нет.       Сглотнув, Минхо отвел взгляд.       — Я просто… — его дыхание щекотно коснулось шеи, заставив поежиться, — просто задумался. Можно… тебя обнять?       — Почему это тебе вдруг потребовалось разрешение… — заворчал я, впрочем, ладони раскрыл и потянулся к нему, так как и сам хотел быть ближе.       Вместо ответа он укрыл меня руками и прижал к себе так тесно, что я едва мог вздохнуть. Его тепло постепенно окутало меня незримым одеялом, просочилось сквозь одежду к коже, а сквозь кожу в тело, согревая от макушки до пят. Он уткнулся лицом в изгиб шеи и плеча, и я расслабленно прикрыл глаза, погрузив пальцы в его мягкие послушные волосы. Внутри отдавалось биение его сердца.       С его теплом пришло успокоение, ленная нега, вытеснившая тревоги и расслабившая каждую мышцу в теле. Мысли затихли, замедлились, как и наше размеренное дыхание — единственный звук в густой как кисель тишине комнаты. Так приятно и так единственно правильно было обнимать его. Чувствовать его объятие. Чувствовать друг друга.       Все хорошо. Все будет хорошо.       Я с тобой.       — Спасибо.       Минхо проговорил едва различимо, так что я скорее ощутил это телом, чем услышал.       — Угу, — крайне содержательно промычал я перед тем, как сознание окончательно ускользнуло в теплый и родной, как его прикосновения, безмятежный сон.       Он приснился мне снова. Гораздо моложе, чем был сейчас, совсем еще ребенок, но я, конечно, узнал его. Действие сна разворачивалось в детском досуговом центре, но все окружение было нарисовано карандашом, точно как на одном из тех рисунков в подсобке между этажами, где мы проводили время с Минхо. Дети играли в прятки — водящий монотонно считал, закрыв глаза рукой и прислонившись лбом к стене, остальные тихонько разбредались кто куда. Я пошел за Минхо и довольно быстро понял, что и он сам следует кое за кем, стараясь не привлекать внимания. Его целью был тощий, совсем мелкий пацан, наверное, еще на пару лет младше его самого. Как бы ни старался, я не мог разглядеть его лица — оно было смазанным, будто по пастельному рисунку шаркнули пальцем. Этот парнишка очень ответственно подходил к вопросу выбора места для пряток и перебрал три или четыре варианта, прежде чем остановиться на нижнем отсеке углового стеллажа в библиотеке. Когда тот спрятался, Минхо тихо подозвал к себе ведущего, который уже ходил и вовсю ловил других ребят, и что-то прошептал ему на ухо, указав на книжный шкаф.       «Вот же жук, сдал!» — подумал я, но ведущий лишь кивнул, бросив в сторону стеллажа короткий взгляд, а потом они оба ушли. Странно. Может, Минхо, напротив, хотел, чтобы тот парнишка выиграл, и его нашли последним, поэтому сказал, где его искать?.. Потихоньку находили других ребят, прошло довольно времени, а за этим пацаном так никто и не пришел. Когда мне надоело ждать и я решил заглянуть в соседний класс, чтобы узнать, чего они возятся так долго, я обнаружил, что все уже давно собрались там и играют в считалки. Но как же?..       Когда я вернулся к стеллажу, то вдруг понял, кто там и почему я не вижу его лица. Протянул руку, чтобы распахнуть дверцы, но в этот момент пол страшно загудел, а дышать вдруг стало трудно. Из шкафа, за мгновение ставшего массивным и внушающим страх, донесся тихий плач, а потом совершенно разбитое:       — Пят… пятый?..       Крупно вздрогнув, я проснулся. Первые несколько секунд у меня было отчетливое ощущение, будто кто-то ледяной хваткой сжимает желудок.       — Что такое? — сонно пробормотал возле уха Минхо, которого я, судя по всему, разбудил, дернувшись. — Плохой сон?       — Странный, — ответил я, накрыв обнимающие меня руки. — Извини, что разбудил.       — Все в порядке. Поспи еще, вставать пока рано, — он чмокнул меня в висок.       — Ага.       Сбросив оцепенение, я снова прикрыл глаза. Неясно, почему мне снились эти сны. Я ведь знал наверняка, что Минхо не могло там быть. И почему в моих снах он всегда был фигурой как минимум неоднозначной? Что сознание пыталось мне этим сказать? Бессмыслица какая-то.       Уснув, снова я проснулся только по сигналу будильника и напрочь забыл, что мне что-то снилось. С утра мы разошлись по комнатам готовиться к смене, затем как всегда отправились работать. На станции все шло своим чередом, безукоризненно упорядоченно. Никто, казалось, и не подозревал, что у них под боком приводится в исполнение план, который потенциально затронет всех и каждого. Я готовился по-своему — например, выяснил, что для одновременной подачи СУПСа на всех этажах порции распределяются в порядке очереди, сверху вниз. А так как с изготовления СУПСа до подачи какое-то, пусть и небольшое, время все же проходило, стало быть и лекарство, в зависимости от свойств могло успеть либо всплыть на поверхность, либо осесть на дно чана, повышая концентрацию либо на самом первом, либо на последнем этаже. И как проконтролировать или хотя бы минимизировать разброс — я понятия не имел. По-хорошему провести бы тесты, отрегулировать состав и плотность, но такая возможность нам едва ли представится.       Я все думал, что время поискать решение еще есть, но тем же вечером Минхо огорошил меня новостью, что у него все готово.       — Что? — бестолково переспросил я, когда он пришел ко мне в комнату и, присев на кровать, стал раскладывать на одеяле небольшие бумажные конвертики.       — Я сказал, что все подготовил. Концентрацию добавки нужно будет увеличивать каждый день, поэтому так, — он разложил пухлые конверты в форме лесенки, — все просто — в первый день один на чан, во второй — два, в третий — три, а четвертый и дальше — по четыре.       — Это восемь штук на два приема пищи? — я сел напротив и покрутил в руках маленький сверток с препаратом. — И как же я их туда пронесу?       Минхо согласно покачал головой.       — Знаю, рискованно. Я думал о нашивках с внутренней стороны жилетки, она плотная, должно быть не сильно заметно, если распределить как следует. Плюс в первые дни лучше брать больше, чтобы потом не нужно было проносить так много. Правда тогда придется найти место, где спрятать их в цеху… Эй, все в порядке?       Он обеспокоенно тронул меня за ледяную руку.       — На тебе лица нет. Если ты не хочешь…       — Нет! — я активно замотал головой. — Я хочу, конечно хочу! Просто вдруг осознал, как сильно боюсь, что что-то пойдет не так.       На его лице отразилось понимание. Конечно, ему мои чувства были известны как никому другому.       — Да. Я тоже, — он сжал руку крепче. — Но… пока мы не убрали отраву, мы можем остановиться в любой момент. Ты же знаешь? Мы можем… поискать другие варианты.       — По-другому остальных не вылечить, — ответил я уже тверже, стараясь таким образом убедить то ли его, то ли себя самого. — Нет, мы точно должны попытаться. Тогда теперь осталось только разобраться, как попасть в ту комнату, где подменяются таблетки, так?       — Вообще-то, — Минхо поднял на меня виноватый взгляд, — я вроде как уже разобрался. Я смогу вскрыть замок. Самая большая сложность была в том, чтобы сделать это незаметно для остальной системы, но я нашел решение — помнишь тот перебой питания при запуске котельной? Можно использовать его, чтобы вклиниться в сеть и на время обесточить комнату целиком. Если сделаем все достаточно быстро и восстановим питание — никто ничего не заметит, максимум — спишут на кратковременный сбой. На самом деле пойти туда можно было бы хоть сегодня.       — Сегодня? — повторил я севшим голосом и затих, потому что это прозвучало стыдно и беспомощно.       По телу прошел нехороший мандраж. Я чувствовал себя так, будто вот-вот заплачу. И заплачу вовсе не от радости. Сегодня. Этой ночью. То есть… все? Мы подошли к черте?       Как так вышло, что я громче всех кричал о том, что мы должны помочь всем и каждому, что это наша ответственность и мы не можем поступить иначе, а всю работу в конечном итоге сделал он один? Я пришел на готовое и даже не могу завершить последний этап, вместо этого сидя здесь и трясясь как мышь от ужаса, что у нас ничего не получится. Что скоро все изменится безвозвратно. Как вышло, что теперь я хочу оттянуть момент, когда наступит точка невозврата?       Как же так?       И что если своими действиями мы навредим всем этим людям?       Я поднял на него испуганный взгляд.       А вдруг с ним что-то случится?..       — Ты хочешь… пойти туда сегодня? — спросил я совсем слабо.       — Нет, — он прислонился к стене и согнул ногу в колене, иногда поглядывая на меня. — На самом деле… я хотел поговорить кое о чем.       По тому, как он жевал губы, оттягивая следующую реплику, складывалось ощущение, что говорить ему, напротив, хотелось не особо. Или что тема разговора ему неприятна.       — Сегодня я весь день размышлял о том, зачем Десятый привел нас туда, что хотел сказать этим. И осознал, что скорее всего все очень просто. Он сейчас у отца. Смотритель нашел меня, должен был забрать, но так вышло, что на моем месте оказался Десятый. А раз за мной никто не пришел, второй ребенок либо не нужен, либо о нем не знают.       — Так, — не совсем уверенный, к чему он ведет, сказал я.       — Но даже если я не нужен… я все еще его сын. Если что-то случится… — он пожал плечами, нахмурившись, — если меня поймают, то скорее всего ничего страшного не произойдет. Понимаешь? Но если поймают тебя…       — Опять ты за свое! — вспылил я. — Да сколько можно! Мы уже говорили об этом, и ты признавал, что это нечестно…       — Тогда, — он проговорил негромко, но четко, строго глядя на меня, — я думал, что мы с тобой в равных условиях. Тогда, — он чуть повысил голос, видя, что я снова собираюсь его перебить, — я думал, что брату действительно может что-то угрожать. Но сейчас вполне очевидно, что ни первое, ни второе не соответствует действительности. Однако я понимаю, что и твоя изначальная мотивация в виде поиска друга изменилась после того, как ты узнал, что тут действительно происходит. Понимаю, что ты хочешь все исправить и что ты ни за что не согласишься оставить все так, как есть. Об этом я даже не прошу. Потому что знаю, что ты прав. Я полностью с тобой согласен, попытаться стоит. Но я хочу попросить тебя в этот раз остаться в стороне. Дать мне сделать все самому. Может не через эти таблетки, может, через моего отца. Но оставить это мне.       — А зачем ты тогда все это принес? — я махнул рукой на лекарства. — Ты мог бы просто тянуть время или сказать, что не получилось.       Минхо отрицательно покачал головой.       — Я не хочу больше тебе врать. И не хочу решать за тебя, потому что ты просил меня так не делать. Возможность есть — вот она. Я высказал свои доводы. И хочу чтобы ты со всей серьезностью обдумал то, что я сказал. И то, чем это может обернуться для тебя.       — То есть мой выбор, — я проговорил тихо, — либо отправить тебя в руки твоему отцу и надеяться, что я когда-нибудь снова тебя увижу, либо рискнуть всеми сразу, пытаясь вылечить людей? Либо смириться, оставить все как есть, но остаться с тобой?       — А ты бы смог? — неожиданно спросил Минхо, остановив на мне внимательный взгляд.       Низко склонив голову, я выдохнул.       — Прости, но нет, не смог бы.       Он кивнул.       — Я надеюсь, что ты прав, и твоему брату ничего не угрожает, — продолжил я. — Но даже если так, ему, судя по всему, не удалось ничего сделать с тем, что здесь происходит. Почему ты думаешь, что у тебя получится? Может твой брат как раз и хотел предупредить тебя, чтобы ты сделал извне то, что у него изнутри не получается? Может он хочет, чтобы мы попытались помочь людям, потому и не рассказывает о тебе и заметает за нами следы?       Я махнул в сторону мигающей красной лампочки.       — Думаю, ты переоцениваешь моего брата, — Минхо хмыкнул, потерев затылок.       — А я думаю, ты его недооцениваешь. Зато переоцениваешь меня. Вчера ты сказал, что я совсем не думаю о себе. И сейчас, видимо, полагаешь, что я буду кидаться грудью на амбразуру, потому что я смелый. Но я не смелый. Я жалкий трус. И если бы ты знал, что я испытал, когда ты сказал, что мы можем все начать сегодня — ты бы это понял.       Минхо замер и поднял на меня обеспокоенный взгляд. Было видно, что он хочет что-то сделать, но не знает, что именно, потому лишь наблюдает, тревожно покусывая губы.       — Я боюсь до ужаса. За всех, кому мы поменяем лекарства, за тебя, хоть ты и говоришь, что тебе ничего не угрожает — мне кажется, что ты сам в это не веришь. И за себя я тоже боюсь. Я очень хорошо помню перечитку. Так что я все осознаю, — я перевел дух, пытаясь унять дрожащие руки. — Я даже подумал, всерьез подумал о том, чтобы смириться и не высовываться, жить тише воды, ниже травы, вот насколько мне страшно. И я до ужаса боюсь остаться один, поэтому ни за что не соглашусь отпустить тебя. Чтобы довериться вот так другому человеку — тоже нужна смелость. Смелость, которой у меня нет.       Глубоко вздохнув, он чуть склонил голову набок и проговорил:       — Стало быть ты будешь «кидаться грудью на амбразуру», или как ты там сказал, потому что ты «жалкий трус», так?       — Видимо да, — буркнул я, поджав губы.       — Понятно, — Минхо устало усмехнулся. — Что ж попробовать стоило. Особо на успех я не рассчитывал. Иди сюда, трусишка.       Он гостеприимно раскрыл руки, и я, поерзав на кровати, придвинулся к нему, прислонился к крепкой груди.       — Неужели ты сам не боишься?       — Все будет хорошо, — он ласково потрепал меня по волосам.       — Нет, правда не боишься?       Задумчиво глядя перед собой, спустя какое-то время он ответил:       — Может я просто контролирую эмоции лучше, чем ты.       В тот момент я не понял и обиженно надул губы, но позже осознал — он сказал так не потому, что не боялся. Возможно он боялся гораздо сильнее меня. Но он хотел стать мне опорой, успокоить меня хотя бы немного, а потому спрятал свой страх.       — Нам не обязательно идти сегодня, — проговорил он размеренно, — или завтра. Поэтому не беспокойся так, пожалуйста. Это можно сделать на следующей неделе или позже.       Я хмурился, уложив голову ему на плечо.       — Или никогда вообще, — добавил он после затяжной паузы.       — Знаешь, Минхо, — произнес я негромко, — я ведь хотел бы.       — М? — он вопросительно повернул ко мне голову.       — Никогда туда не ходить. Не рисковать. Ничего не делать. Просто… быть. Вот так, с тобой.       — Но?       — Никаких но, — я нашел на покрывале его ладонь и переплел наши пальцы, — правда. Ты только представь. Кто-то близкий рядом. Теплые руки и заботливые прикосновения, долгие разговоры… и моя клетка уже не кажется такой холодной, а от питательной смеси почти не тошнит. Когда я с тобой, я забываю, что на мне ошейник и цепь. Разве это… не жутко?       Он ничего не ответил.       — Я всегда думал, что нет ничего ценнее свободы. Для меня, для других. Но сейчас я сомневаюсь.       — Я тоже.       Склонив голову, он прижался губами к моему лбу.       — Минхо, я до ужаса боюсь сделать неправильный выбор.       Мы замолчали, думая каждый о своем.       — Есть ли что-то, что я могу сделать, чтобы тебе было не так тревожно? — спросил он спустя какое-то время.       Я точно знал, что поможет мне отвлечься от тревог лучше всего. Вот только Минхо едва ли разделял мои взгляды в этом вопросе. Тем не менее, чем страшнее мне было, тем отчаянней становилась потребность в нем.       — Ну… — я замялся, — вообще…       Чуть приподнявшись, я осторожно приблизился к его лицу, а потом легонько поцеловал его в губы, и на всякий случай сразу отстранился с самым извиняющимся из всех выражений. Он снисходительно улыбнулся и погладил меня по щеке, а потом потянулся ко мне и поцеловал в ответ. Очень сладко и волнительно, но все же сдержанно. И стоило мне только обвить руками его шею и придвинуться ближе, как он коротко чмокнул меня в щеку и отстранился.       — А ты не мог бы… — я спросил тихонько, — сегодня побыть со мной?       — Конечно, — он расслабленно улыбнулся, — я уже не помню, когда мы спали раздельно.       Смутившись, я пробормотал еще тише:       — Ну… «Побыть» не в смысле лечь спать вместе. «Побыть» в смысле… как тогда… — мои щеки стали совершенно пунцовыми, — в подсобке.       Его губы приоткрылись, а взгляд стал серьезнее.       — Хани… — с непростым выражением начал он.       — Так значит мне не показалось, — я отпустил его шею и немного отодвинулся, — после того дня что-то изменилось. Теперь ты избегаешь таких взаимодействий.       — Я не избегаю, — заупрямился он, — ничего подобного.       И меня так разозлило, что он готов был идти на заклание, но от этой темы шарахался как от чумы, что я совершил, вероятно, излишне импульсивный поступок.       — Да ну? Вот и отлично.       Ухватив футболку за край, я стянул ее через голову и бросил на пол. В ту же секунду Минхо резко отвернулся в сторону, словно я его ударил.       — Чт… что ты делаешь?! — прошептал он ошеломленно, старательно не глядя на меня.       — Ну ты же сказал, что не избегаешь, — я пожал плечами. — В прошлый раз мне все время хотелось, чтобы ты касался моей кожи, поэтому я решил снять одежду.       Минхо закрыл лицо руками и издал сдавленный шипящий звук, похожий на звук, издаваемый измельчителем при просеивании зерновых.       — И вообще, чего ты так отворачиваешься, ты уже несколько раз видел меня без футболки, я же не догола разделся, в самом деле.       — …трел, — из-за того, что он все еще закрывал лицо, я не смог разобрать, что он сказал.       — Чего?       — Я сказал, что не смотрел, — руки от лица он убрал, но ко мне все же не повернулся.       — Да ну? — я скептически сощурился.       — Да, — он поджал губы. — Только когда тебя лихорадило, но даже тогда… я старался…       Он снова подавленно замолчал, а я немного растерялся из-за новой информации. Конечно я понимал, что раздеваться при других нельзя, и сделал это исключительно ради того, чтобы вывести его из равновесия, но, возможно, не стоило этого делать? Он выглядел так, будто ему в самом деле некомфортно. Я перегнул палку? Стало неловко.       Значит, не смотрел, хм?       — Почему? Ты мог бы. Я бы об этом все равно не узнал.       — Может поэтому и не смотрел, — ответил он. — Не знаю я, почему. Мне хотелось отвернуться.       — Как сейчас? Обычно отворачиваются от того, что неприятно. Тебе неприятно? — я внимательно наблюдал за ним.       — Нет, — сказал он после паузы.       Осторожно дотронувшись до его обжигающе горячей щеки, я развернул его лицо к себе.       — Тогда посмотри. Я не против.       Сказать по правде, мне хотелось, чтобы он смотрел на меня. Я испытывал волнение, представляя это. Мне также хотелось, чтобы ему нравилось то, что он видит. Пожалуй, было приятно, что он не пялился на меня, когда я думал что мы оба слепые и раздевался при нем без какого-либо смущения, но сейчас-то почему он отказывался?       Его напряженные глаза строго смотрели в мои, не опускаясь ниже ни на сантиметр.       — Ты не понимаешь, что ты делаешь.       — Да, не понимаю, — я легко согласился. — Но ты либо научишь меня, объяснишь что можно, а чего нельзя, либо я буду тыкаться вслепую наугад. Либо перестану делать что-либо вообще, потому что буду бояться такой твоей реакции.       Выражение его лица изменилось, неожиданно смягчившись. Кажется что-то из того, что я сказал все же подействовало на него, сократило дистанцию, которую он так упрямо пытался между нами установить.       — Прости, я… Ты прав. Это немного застало меня врасплох.       Он примирительно коснулся моей ладони и встал с кровати, чтобы поднять с пола футболку.       — Так я смутил тебя? — я улыбнулся себе под нос.       — Да, — не стал увиливать он, — это именно то, что ты сделал.       Не оборачиваясь, он протянул футболку мне.       — Оденься, пожалуйста.       Нет, вы только посмотрите, каков упрямец.       Я потянулся к футболке, но в самый последний момент переместил руку выше и обхватил его запястье, а потом слегка потянул на себя, вынудив его обернуться.       — А дальше что? — я спросил, встретившись с ним взглядом. — Ты уйдешь к себе или побудешь со мной?       Минхо смотрел мне в лицо, но на крохотное мгновение, буквально на пару секунд, его взгляд опустился ниже, а затем стыдливо ушел в сторону.       Видимо, я все-таки не перегнул.       — …побуду.       Довольно заулыбавшись, я наконец взял и надел эту футболку раздора. Минхо снова сел рядом, правда немного боком, как будто собирался в случае чего спешно ретироваться из комнаты. Неужели я пугал его настолько сильно? Смешно.       — Так почему ты не хотел целоваться со мной?       Тот мягко фыркнул.       — Я хотел. Просто… в прошлый раз, когда мы были в подсобке, — он явно подбирал слова, — я почувствовал себя странно.       — Из-за поцелуев?       — Из-за поцелуев, — кивнул он, — из-за тебя.       — Из-за меня? — я обеспокоенно указал на себя. — Я что-то сделал не так?       — Нет, — Минхо усмехнулся, — это не что-то плохое. Мне только нужно было разобраться.       — И как, разобрался? — я подтянул согнутые ноги к себе и пристроил подбородок на коленях.       — Знаешь, иногда мне кажется, что ты все понимаешь и просто надо мной издеваешься.       — Но я не…       — Да знаю я, — он отклонился назад и запрокинул голову, опираясь на крепкие руки. — Я разобрался. Можно сказать так.       — Тогда будем целоваться? — неуверенно предложил я.       Повернув лицо ко мне, он уставился на меня с полуулыбкой. Видимо, я опять сказал что-то смешное. А я засмотрелся на него. Что-то было в том, как он сидел, вроде небрежно, а вроде так уверенно, как если бы правда ничего не боялся. Кроме, пожалуй, того, что я начну сбрасывать с себя одежду. Глаза уже хорошо привыкли к темноте, поэтому я видел довольно много, хоть и не различал цветов. Я видел, как спадают назад его темные волосы, открывая лоб, как четко выделяется линия скул и острый подбородок. Как отчетливо выступает кадык. Как напряжены показывающиеся из-под рукавов футболки мышцы рук, удерживающие на себе вес его корпуса.       Мне очень нравилось то, что я вижу.       — Ты…       — Ты очень красивый.       Мы заговорили одновременно, и сначала я не понял, кто сказал это, я или он. Но прокрутив в голове то, что услышал, я понял, что слышал его мягкий голос.       — Я собирался сказать тоже самое, — смущенно пробормотал я себе под нос.       — Ну так скажи.       Все также улыбаясь, он наблюдал за мной.       — Ты… — проговорил я тихо, пряча зардевшееся лицо за коленями, — очень красивый. Безумно.       Его улыбка ослабла, а глаза слегка прищурились. Я прижал к горящим щекам холодные ладони, чтобы немного прийти в себя.       — Интересно, откуда ты научился так флиртовать, если ты даже не читал книг об этом.       — Флиртовать? — мне это слово было незнакомо.       — Да. Оказывать знаки внимания и выражать заинтересованность тому, кто тебе понравился.       — О, — я растерялся и потупил взгляд, — я… я заинтересован!       С его стороны донесся тихий и личный, согревающий как теплое прикосновение смех. Улыбаясь, он покачал головой и задумчиво уставился перед собой, но постепенно его улыбка полностью сошла на нет, а лицо вновь стало задумчивым.       — Тебя что-то беспокоит? Помимо… — я сделал неопределенный жест рукой, — всего этого. Что-то связанное со мной?       — Да, — ответил он прямо, — все верно. Есть кое-что.       — Расскажешь? Я думаю вместе мы сможем это решить.       Вздохнув, будто пытаясь сосредоточиться, Минхо сел ко мне лицом.       — Что ж… давай попробуем. На самом деле мне стоило сделать это раньше, но я струсил, — он смущенно потер нос, опустив лицо. — Мне было стыдно говорить с тобой об этом.       — О чем? — я сел поудобнее, приготовившись слушать.       — Я попробую объяснить так прямо, как смогу, только… прояви ко мне терпение, ладно? И не смейся, — он добавил тише, — мне и так будет непросто.       — Никакого смеха, — пообещал я, сделав максимально сосредоточенное лицо.       — Ладно… — он выдохнул. — Помнишь, когда ты спросил меня что такое либидо?       — Да.       — Я тогда немного… в общем я сказал не всю правду. Опять. Я не врал, но и не ответил на твой вопрос.       — Я думал, ты не знал.       — Я знал.       Он помолчал.       — Супрессор — это действительно подавитель. Но либидо… это сексуальное или половое влечение. Тебе это о чем-нибудь говорит?       — Нет… — я растерялся.       — Это влечение к другим людям. Часто противоположного пола, — он сделал паузу, — иногда — своего.       Я кивнул, не уверенный, что все это значит.       — Влечение… — он опустил глаза, было видно, что эта тема нелегко ему дается, — это совокупность твоих желаний по отношению к физически привлекательному для тебя человеку, которые связаны с… физической близостью.       — Это связано с зачатием ребенка? — просиял я, наконец уловив нить разговора.       — Ну, не считая некоторых нюансов… — он нервно усмехнулся, — направление мысли верное. В основе инстинктов лежит репродуктивная функция, но это не обязательный компонент. Люди могут хотеть близости по многим причинам. Чувства, потребности, эмоции, ощущения…       Он замолчал, и я воспользовался возможностью спросить:       — А под физической близостью ты подразумеваешь?..       — Секс, — он посмотрел на меня и снова опустил глаза, — близость тел. Любое взаимодействие с половыми органами. Что это за органы, ты знаешь, надеюсь?       — Это… — я мгновенно залился краской, — это я знаю.       Минхо потер лицо руками и продолжил, явно преодолевая себя:       — Так вот. Содержание в таблетках либидо супрессора означает, что у нас эта функция всю жизнь была выключена. То есть мы не испытывали влечения и потребности хоть в какой-нибудь телесной близости. Не испытывали сексуальных желаний или возбуждения. Мы начали принимать таблетки в одиннадцать. Согласно исследованиям, сексуальная ориентация как правило формируется к шести годам, но сексуальное поведение и психосоциальный опыт…       — Так стоп, — прервал я его, — а можно попроще?       Он слегка улыбнулся, извиняясь:       — У нас не было шанса понять, что это такое. Чего мы хотим. Кого, — он смутился. — Не было времени. Те, кто родился на станции — второе, третье и четвертое поколение — не знают, что такое влечение и никогда его не испытывали. Потому что так, по-видимому, было проще организовать номеров и поддерживать порядок.       — Так те случаи, когда номера втайне решали зачать ребенка… — пробормотал я.       — Да. Иногда препараты сбоят или работают не в полную силу. Скорее всего те люди просто хотели… побыть вместе.       Минхо остановил на мне долгий тяжелый взгляд.       — Так… — от нервов я даже начал заикаться, — мы тогда тоже?..       — Нет! Прости! — он спохватился и испуганно и затараторил: — Прости. Я не имел в виду… Мы ничего такого не делали. Мне не стоило использовать твое слово, я… черт. Знал же, что эта часть разговора будет сложнее всего…       — Эй, все в порядке… — я даже растерялся от того, как он разволновался, как будто мог обидеть меня чем-то из того, что сказал. Мгновенно отзеркалив его эмоцию, я и сам весь смешался, занервничал. — Ничего страшного? Я понимаю… наверное.       Поднявшись на ноги, он пару раз беспокойно прошел по комнате, затем налил и осушил стакан воды, и только потом заговорил снова:       — Как я сказал, у нас не было шанса испытать влечение к кому-то. И я никогда не испытывал его. До того дня. То есть… — он уклончиво потер шею, — я испытывал кое-что и до этого, с тех пор как перестал принимать таблетки, но тогда получил однозначный сигнал.       Пока он говорил, я вдруг заметил, что последние несколько минут мне неуютно в собственной коже, я, казалось, никак не мог найти себе места: ерзал, поводил плечами из-за мурашек, беспокойно трогал руками лицо, волосы, одежду, словно в попытке что-то поправить, но на самом деле просто потому, что был не в состоянии держать их на коленях.       — Так ты… испытываешь влечение ко мне? — спросил я, закусив губу и прилагая нечеловеческие усилия, чтобы не дергать ногой.       С полминуты он напряженно молчал, должно быть, собираясь с духом, потом ответил, не поднимая головы:       — Да.       Я сам не понял, что ощутил, когда услышал это. Смесь волнения, страха и любопытства, от которой стало жарко и немного закружилась голова.       — Ты хочешь физической близости со мной? — я замолчал, но, посомневавшись, добавил его фразу, которая сразу приковала к себе мое внимание из-за того, насколько емкой и лаконичной она была, и из-за того, как странно что-то внутри отзывалось на нее в предвкушении: — Ты хочешь… меня?       Он поднял на меня раздираемый сомнениями и виной взгляд, но так ничего и не ответил. А я вдруг вспомнил, как в день, когда мы впервые поцеловались, он сказал мне, что я знаю об этом мире так мало, что испытывать ко мне то, что испытывает он, кажется почти преступлением. Я запомнил, потому что тогда никак не мог понять, что он имеет в виду: как же светлые и такие приятные чувства могут быть преступлением? Тогда у него было точно такое же выражение лица. Теперь я мог заключить, что судя по всему в тот раз речь шла как раз о желании. Но почему? Почему это было плохо?       — Желать кого-то — это стыдно? Неправильно? — спросил я в смятении.       Подойдя ближе, он опустился на колени у моих ног и, взяв мои ладони в свои, тихо произнес:       — Послушай, мне нужно быть крайне осторожным со словами. Ты веришь мне, но я не психолог и не сексолог, и моральный компас у меня сомнительный. Я очень стараюсь объяснить честно, как понимаю, но я могу заблуждаться, — он подумал, нахмурившись, и продолжил: — Исторически, по религиозным причинам, из-за традиций и особенности взаимодействия полов, физическое желание имеет скорее негативную коннотацию. Оно не порицаемо, но…       — А как думаешь ты сам?       Минхо надолго замолчал. Я смотрел на наши соединенные руки, на то как он рассеянно и немного щекотно поглаживает большим пальцем внутреннюю сторону моей ладони, и думал о том, до чего сложно наверное жить в мире, где у каждого понятия, явления и даже чувства есть исторический и культурный контекст, и обо всем нужно думать вполне определенным образом. Я бы, наверное, так не смог. Если можно, я бы хотел сам решить, как я отношусь к тем или иным вещам.       — Я думаю, — его взгляд был немного туманен, словно он еще не полностью вынырнул из своих размышлений, — что сексуальное поведение это просто часть нас. Не плохая и не хорошая. Она тесно завязана на других людей, потому требует большой осторожности и ответственности, но она не постыдная и не порочная.       — Тогда почему ты стыдишься отвечать на вопрос? — я спросил вкрадчиво, глядя ему в глаза.       Несколько секунд он мешкал, затем выдохнул и тихо ответил:       — Да, я хочу тебя, — за этим последовала пауза, — но это не значит, что я чего-то от тебя ожидаю. Реакции, ответа или каких-то действий. Ничего такого. Я просто хотел, чтобы ты понимал, что происходит.       — Ладно… — я скользнул ладонями по его рукам, чтобы иметь возможность гладить предплечья. Эти прикосновения успокаивали меня. — А как ты понял, что испытываешь влечение ко мне?       — Ну, — Минхо усмехнулся, — мне всегда было хорошо с тобой.       — Мне тоже с тобой хорошо.       В ответ тот улыбнулся, но почему-то немного печально.       — М-м, мне было с тобой слишком хорошо.       Неясно, что бы это значило.       — Как это? Разве может быть слишком?       — Может, — коротко ответил он, не поднимая глаз.       — Не понимаю, — понуро пробормотал я.       Тяжело вздохнув и заключив, должно быть, что ему придется это разжевать, иначе я так ничего и не пойму, он неохотно заговорил:       — Влечение — это… как бы это описать? Например, всякие странные мысли в отношении тебя, которые случайно появляются в голове. Мысли, после которых гадаешь, не сошел ли ты с ума. Желания… Очень много разных желаний, больше половины которых я ни за что не осмелился бы озвучить, — он застенчиво склонил голову. — Это потребность касаться тебя, — его большой палец прочертил широкую дорожку до ямки локтевого сгиба, из-за чего по коже пробежали мурашки, — и абсолютная неспособность удовлетворить эту потребность так, чтобы больше не хотелось.       Слушая, как он так трудно и очень откровенно рассказывает об этом, я с каждой секундой волновался все сильнее. Мне казалось, что я смутно понимаю его, что вот-вот узнаю, что он описывает, и мне хотелось услышать больше.       — А еще?       — Еще… — он задумался и слабо улыбнулся, — то, как я воспринимаю тебя всеми органами чувств. Я хорошо знаю твой голос, твой вкус и запах, и я очень остро реагирую на все это. Мое тело реагирует. Я все время хочу смотреть на тебя. Ты уже знаешь, не так ли? — его выражение стало немного виноватым. — И мне любопытно все, что касается тебя. От вещей совсем безобидных, до… куда менее невинных.       — Например?       Помедлив, он покачал головой.       — Я не думаю, что мне стоит произносить это вслух. Это не тот разговор. Я не хочу звучать вульгарно и смущать тебя.       — Ладно… — немного разочарованно протянул я. — А когда ты сказал, что тогда в подсобке получил однозначный сигнал, что именно ты имел в виду?       Кашлянув, Минхо отвел взгляд в сторону и, будто признаваясь в проступке, с трудом ответил:       — Я возбудился. Из-за того, что мы делали.       — Возбудился? Это как… — я озадаченно склонил голову набок, — очень сильно обрадовался?       На его лице отразилась мука.       — Нет… — выдавил он.       — Объяснишь мне?       Темные губы раскрылись, будто он собирался заговорить, но я так ничего и не услышал, только выражение его делалось все более и более беспомощным. В конце концов он сдался, отрицательно помотал головой, а потом подвинулся чуть в бок и упал лицом в одеяло, приглушенно и очень жалобно причитая:       — Нет-нет, ни за что… Пожалуйста, хватит. Я больше не могу-у…       Почему-то это показалось мне странно трогательным. Наверное, меня проняло то, что несмотря на всю сложность и откровенность этого разговора, он стойко держался, отвечая на все, даже очень личные вопросы, старался изо всех сил оставаться честным, и был очень терпелив. За все это я был благодарен ему, потому ласково погладил его по волосам.       — Я всего лишь хочу проверить, испытываю ли то же к тебе.       — Об этом… — сказал он тихо.       — Да сядь уже на кровать, сколько можно пыль с пола собирать?       Проворчав что-то неразборчивое, он, тем не менее, послушался. Сел, прислонившись к стене рядом со мной и едва не приложившись затылком об угол книжной полки — благо я успел подставить руку. Поблагодарив, он еще какое-то время молчал, а когда заговорил, тепло прижался ко мне плечом.       — Не волнуйся об этом, ладно? Мое отношение к тебе не изменится. И я в любом случае не буду… делать странного, — он опасливо покосился на меня.       — Мне просто кажется, что многое из того, что ты описывал, и что я тоже испытываю — это чувства. Или все же влечение? Поэтому я сомневаюсь. Хочу понять.       — Да, может и чувства. Не знаю. Это не так-то просто разделить.       Глубоко задумавшись, я опустил голову ему на плечо. Сидеть так было на удивление удобно.       — И почему у меня складывается такое ощущение, что ты не ждешь взаимности?       Головоломка-пирамидка с полки над головой оказалась в его руках, но смотреть, как он рассеянно пытается ее собрать было почти больно — такие развлечения явно не были его коньком.       — У меня уже есть взаимность, — его губ коснулась дерзкая улыбка, — я нравлюсь тебе больше других, разве нет? Это уже очень много.       — Да, — я легонько боднул его лбом в шею, — но я про влечение.       Он не торопился отвечать, словно надеялся, что я по какой-то причине забуду про вопрос или решу сменить тему, но так как я выжидающе и очень красноречиво молчал, отвечать все же пришлось:       — Помнишь я сказал, что люди чаще испытывают влечение к противоположному полу?       — Угу, насколько чаще?       — Сильно, — он помолчал многозначительно, — на самом деле почти всегда. А мы с тобой, как видишь…       Несчастная пирамидка продолжала страдать в его руках, не приближаясь к разгадке ни на шаг. Забавно, что химические формулы не были для него проблемой, а вот детская игрушка — да.       — А от чего это зависит?       — Ни от чего. Так просто бывает. Кому-то нравится одно, кому-то другое, кому-то третье. Кому-то ничего. Мы все разные. Ну ты понял.       Странно. Неужели ему действительно было не важно, испытываю ли я к нему желание? Он сказал так, но… вот совсем-совсем? Как-то это было как будто даже немного обидно. Как будто когда ты говоришь «я хочу тебя», ты включаешь в это «я хочу, чтобы ты тоже хотел меня». Ты хочешь быть желанным. Мне, например, этого хотелось.       «Я хочу тебя.»       «Я тебя не хочу.»       Прокрутив это в голове, я понял, что не так с этой фразой: в обоих вариантах общее впечатление от нее включало в себя куда больше, чем ее реальная суть.       «Я хочу тебя» — даже если речь в действительности шла только о физическом желании, вместо этого слышалось: я хочу твое тело, твою личность, твое время, твои мысли, твои планы и мечты, твои эмоции, твое внимание… я хочу все это, и мне все это нужно, мне нужен ты. Я хочу тебя целиком.       В то время как «я тебя не хочу», даже при реальном значении «я не хочу физической близости», звучало как: я не хочу ни твое тело, ни личность, ни всего остального, мне не нужно от тебя абсолютно ничего, ни сейчас, ни потом. Это звучало как очень жесткий отказ. Отторжение.       Какая глупая ловушка.       Неудивительно, что я попался сам и попытался заманить Минхо, спросив, хочет ли он меня. Мне было бы приятно, если бы он вкладывал тот смысл, который вкладывал я. Пусть это наверное и ужасно эгоистично с моей стороны — желать подобного.       — Я хочу тебя, — я произнес негромко.       Минхо поперхнулся и закашлялся, выронив пирамидку, и та, наконец отмучившись, прокатилась по его ногам и одеялу и с металлическим звоном грохнулась на пол. Мне пришлось подняться из-за того, как тряслись его плечи. Перестав задыхаться, чемпион судоку два на два совершенно оторопело уставился на меня.       — Что ты только что сказал?       — Что хочу тебя, — я ответил ровно, водя пальцем по ромбовидному узору на одеяле, — я пока не знаю, испытываю ли физическое влечение к тебе, но для меня важно, чтобы ты знал, что во всем остальном — я хочу тебя. Хочу, просто как близкого человека. Хочу знать тебя, как себя. Хочу быть у тебя. Хочу тебя рядом со мной. Понимаешь?       Он не понимал. Скользнув взглядом к его приоткрытому от удивления рту, я неуверенно улыбнулся и отвернулся обратно к узору:       — Эта фраза такая объемная, тебе не кажется? Больше купола в главном зале. Оставляет очень сильное впечатление. Даже как-то обидно использовать ее только для физического желания, когда она может выразить гораздо больше.       Пальцы осторожно коснулись моего подбородка, а в следующую секунду я ощутил, как теплые губы прижимаются к щеке. Когда ощущение прикосновения пропало, я медленно повернулся и оказался с ним лицом к лицу. Он не отодвинулся. В этот раз он не стал задавать вопрос, который и так сегодня безмолвно звучал уже достаточное количество раз, а просто подался вперед и нежно приник к моим губам. И стоило ему только это сделать, как мы оба облегченно выдохнули, будто одновременно прошептали «ну наконец-то».       Мы были до неловкости нетерпеливы. И все же оба отчего-то робели, целовали неглубоко, то и дело подаваясь чуть назад, чтобы другому не пришлось откланяться. И руки держали на своих коленях, как на уроке. Я догадывался, почему Минхо вел себя так — не хотел, чтобы то, что он рассказал, как-то изменило наши взаимодействия. Но оно изменило. Он стал гораздо более осторожным. А вот почему я делал ровно то же самое, что и он, — я объяснить не мог. Может, боялся случайно доставить ему дискомфорт или сделать что-то, что будет выглядеть как провокация или насмешка. Я не хотел такого. Я ведь не знал точно, каково ему сейчас.       Но очень хотел узнать.       И по правде сказать… того, что я получал сейчас, мне было недостаточно.       — Минхо… — пробормотал я, уткнувшись носом ему в щеку.       — М-м?       Я тронул его шею, сначала нерешительно, потом смелее. Зарылся пальцами в волосы на затылке. Он умиротворенно прикрыл глаза, только что не заурчал. Потерся щекой и ухом.       — Ты только… не отказывайся сразу, хорошо? Хотя бы немного обдумай, — я глубоко вдохнул, тщетно пытаясь усмирить волнение. — У меня возникла мысль, м-м, может, ты мог бы показать мне, какие желания ты испытываешь?       Его тело словно за считанные мгновения обратилось в камень. И хоть он не шелохнулся, я понял, что озвучивать эту просьбу не стоило. Поэтому последнее я пролепетал почти беззвучно:       — В отношении… меня.       Медленно отодвинувшись, он посмотрел хмуро. Ответил ровно, погладив меня по предплечью:       — Нечего показывать. Ты и так мне даешь больше, чем я мог бы желать.       Конечно, я не боялся его — я знал, что он ни за что мне не навредит и не будет ругать меня, зато я очень опасался его обидеть или расстроить. И сейчас этот страх во мне был необычайно силен.       — Тебе непросто со мной теперь, да? После того, как ты понял.       Понизив голос, я добавил:       — Потому что мне непросто.       В темных глазах напротив появилось беспокойство.       — Меньше всего я хотел, чтобы это как-то затрагивало тебя.       — Но это будет, так или иначе, затрагивать меня. Если это часть тебя и часть твоего отношения ко мне. Кого ты пытаешься обмануть?       Поцеловав меня в ладонь и убрав мою руку, он отсел к изголовью кровати, понурил голову.       — Я знаю. Но я стараюсь поступить правильно.       — Я это чувствую и я благодарен, — я ответил мягко. — Но… может мы могли бы сами решить, что правильно? Вместе.       Он смотрел на меня очень долго, прежде чем все же ответить:       — Хорошо. Постараюсь объяснить свою позицию. То, что я назвал «правильным», я не в книжке какой-то вычитал, это то, как я чувствую. Есть причина, по которой я осторожничаю, ограничиваю физические взаимодействия и не хочу выполнить ту просьбу, которую ты озвучил. Задумайся. Прошло несколько дней, с тех пор как мы вернули способность ощущать влечение вообще. Мы оба еще толком не разобрались, что это, как устроено и как влияет на нас. Ты этого вообще еще даже не испытал. Все что тебе известно, ты узнал с моих слов сегодня. Только что. Потому что ты доверяешь мне безоговорочно. Кем надо быть, чтобы… — он мотнул головой и сжал губы, замолчав на несколько секунд. — Конечно, нас обоих подстегивает любопытство, наши тела реагируют и поощряют на всякие глупости, мы жадничаем, торопимся, пытаясь получить сразу все, но… Мы же еще даже сами себя познать не успели. Куда нам пытаться познавать друг друга?       Вот как он сказал.       Я будто воды в рот набрал. Уставился на свои руки, теребящие растрепанный край домашних спальных штанов. Неприятно было признавать, но он был прав. Во всем. Быть может, он совершенно не умел собирать головоломки, но в остальном он был намного умнее и взрослее меня. Вот что я ощущал. А еще я ощущал, что мне почему-то иррационально хочется плакать. Как если бы мне вдруг стало обидно от осознания, что я такой глупый. На самом деле я, конечно, понятия не имел, из-за чего чувствую себя так.       — Я хочу узнать, что ты думаешь, — сказал Минхо, так как я молчал слишком долго.       — Ты прав, — я ответил глухо.       — И все? — он удивился. — Даже ничего не добавишь?       — Мне нечего добавить.       Это была чистая правда. Я был согласен со всем, что он сказал, и рядом с его аргументами мои глупые предложения поиграть, чтобы что-то там проверить, выглядели нелепо. Как он и сказал, я жадничал и торопился. Пытался добиться своего. Хотел… побыть с ним, даже не понимая, что это значит.       — Хани?.. — почувствовав, что атмосфера в комнате изменилась, с беспокойством в голосе позвал он. — Что-то не так?       — Нет… — начал я и понял, что выдал себя мгновенно, потому что в голосе было слышно стоящие в горле слезы, потому я кашлянул и торопливо закончил: — все в порядке.       Он переполошился сразу же, пододвинулся ко мне, взял лицо в ладони:       — Я что-то не то сказал? Я не хотел тебя расстроить! — пальцы ласково гладили по скулам.       Если бы у меня было чуть больше времени, я бы смог успокоиться, но из-за того, что он начал меня утешать, сдержаться я не смог, и предательские горячие слезы покатились по щекам.       — Нет-нет! — он запаниковал. — Почему ты плачешь? Хани, пожалуйста?..       Я зажмурился, чувствуя, как кривятся губы. Мне было стыдно, потому что я вел себя как трехлетка — рыдал из-за того, что не получил, что хотел. Перед ним было стыдно вдвойне.       Теплые губы коснулись лица — он целовал меня в мокрые щеки, а потом прижал к себе, накрыв голову ладонью и торопливо повторяя:       — Прости, мне очень жаль, прости пожалуйста…       Со всхлипом я рассмеялся сквозь слезы, ведь он даже не понимал, за что извиняется. Ему и не за что было.       — Ты не в-виноват… — заикаясь, вытолкнул я, — н-не н-надо…       Пока он гладил меня по спине, успокаивая, я думал о том, что действительно стал безмерно жадным. Если вспомнить времена до нашей с ним встречи, когда у меня не было ничего кроме прикосновений, и этого вполне хватало, чтобы общаться вечерами с Десятым, а о большем я и не мечтал, и сравнить те времена с текущими — это будет небо и земля. Когда я узнал о возможности исцелиться, я захотел получить ее. И Минхо дал мне желаемое. Я порывался участвовать в поисках Десятого, и он мне позволил. Принимая лекарство, я молил об одном вернувшемся чувстве, лишь одном, твердил, что больше ни о чем не попрошу. Как же. Слух, обоняние, вкус. Я думал, вот бы только увидеть. Разочек увидеть Минхо. Я увидел. Привязался к нему, он научил меня чувствовать, и я, конечно, захотел взаимности. И получил. Узнав, что происходит на станции, я возомнил, что смогу все исправить, втянул его, заставил рисковать. Он помог, сделал все, что было нужно, сам. А я снова добился того, чего хотел.       Но мне все еще мало?       Я все еще хочу от него большего? Мне вообще когда-нибудь будет достаточно?       Минхо дал мне так много, сделал для меня столько добра, сколько я не видел за всю свою жизнь, но что я сам сделал для него? Что я вообще мог для него сделать?       Он сказал, что я не думаю о себе. Но это было так далеко от правды, как только возможно.       Он сказал, что я даю ему больше, чем он мог бы желать. Но на самом деле я… не давал ему ничего.       Я презирал то, насколько нуждающимся являлся.       — Может расскажешь мне?.. — тихо спросил он, когда мои всхлипы стихли. — Я хотел бы знать, чем задел тебя.       Отрицательно помотав головой, я крепко обнял его вокруг шеи и проговорил хрипло, вводя его в еще больший ступор:       — Спасибо тебе огромное. Я благодарен и… чувствую тебя.       — Солнце, я ничего не понимаю… — растерянно пробормотал он.       — Все хорошо, — я прижался к нему щекой и зажмурился, глотая слезы, — все хорошо.       * * *       На следующее утро я отнес первую партию добавки от абстинентного синдрома в цех переработки. К пункту подмены витаминов решили идти вечером после отбоя, так что лекарство сегодня я добавлять не планировал, хотел только спрятать. Нашивки на жилетку делать не пришлось — я обнаружил среди постиранной одежды удачно попавшуюся рубашку с четырьмя карманами — двумя нагрудными, аккурат под полами жилетки, и двумя боковыми, которых и подавно не было видно. Протащил аж восемь конвертов, по два в каждом, а выглядело, будто в карманах вообще ничего не было.       Некоторые сложности возникли с поиском места, куда можно было спрятать конвертики, но в конечном итоге я прикопал их в мешке с зерном — этот не должны были распечатать аж до конца следующей недели, по правилам сначала надо было опустошить предыдущий, а там оставалось еще больше половины. Даже на всякий случай сделал это в недоступной вездесущим красным мигающим лампочкам зоне — нижнем отсеке кладового шкафа. Я очень нервничал с самого утра и до конца смены, все косился по сторонам, опасаясь, что что-нибудь вдруг пойдет не так, но все прошло как по маслу.       После дня моральной подготовки, я рассчитывал подойти к вылазке с холодным сердцем, но нет — трясся всю дорогу через технический этаж как осиновый лист. Разве что зубами не стучал от ужаса. К счастью, Минхо решил не иронизировать на этот счет и только подбадривающе касался моей спины, а иначе я бы растерял последние остатки самоуважения. Мы дошли до электрощитовой в десятке метров от нужной нам комнаты и принялись ждать, пока запустится система фильтрации воды. Сидя на полу у стены, я, обкусывая обветрившуюся кожу с губ, из раза в раз прокручивал в голове план наших дальнейших действий: разомкнуть цепь, обесточить внешний контур, вскрыть замок, получить доступ к контрольной панели, заменить ветку подачи на параллельную, скрыть следы присутствия, восстановить замок, замкнуть цепь. В комнате мы должны быть не больше пятнадцати-двадцати минут, иначе отсутствие сигнала могли заметить. Если не получится получить доступ к контрольной панели, то…       Ощутив прикосновение к бедру, я испуганно вскинул голову — оказалось, что Минхо присел рядом и положил ладонь мне на колено, потому что я дергал ногой. Я даже не заметил, настолько был на взводе. Мы договорились не общаться вслух, пока мы здесь, строго говоря в этом, наверное, не было большого смысла, но я настоял. Поэтому Минхо взял меня за руку и написал:       «Как ты?»       Я посмотрел на него, пожал плечом и растянул губы в подобии улыбки. На самом деле я был напуган до чертиков, но писать этого ему я, конечно, не стал.       «А ты?» — я взглянул на него.       Тут было светло, и я снова мог хорошо видеть его глаза. Это случалось не так-то часто, вообще-то. В стоке пялиться на него было проблематично, учитывая, что он почти все время стоял ко мне спиной. Я засмотрелся на то, как порхают над глубокой синевой его прямые ресницы — он сосредоточенно смотрел на ладонь пока писал, и благополучно пропустил первую часть его реплики. Оказалось, что я не могу одновременно воспринимать информацию тактильно и визуально.       «…так что я сделаю все быстро.»       Неуверенно кивнув, когда он снова коротко посмотрел на меня, я продолжил наблюдать за тем, как он вчитывается в небольшую шпаргалку — согнутый вчетверо лист со схемами и циферными комбинациями. Минхо подготовил это для взлома алгоритмов замка. От его собранного точеного профиля с небрежно заправленными за ухо иссиня-черными прядями трудно было оторвать взгляд, но, кажется, он был не против того, что я пялюсь. Либо вовсе не замечал, слишком погрузившись в схемы. Мне как всегда хотелось прикоснуться, но я точно знал, что для этого сейчас не время, так что просто сидел и ждал, покусывая губы. Чуть спокойнее все же стало — как оказалось оттого, что он рассеянно массировал пальцами мою ногу у колена, впрочем места я себе все равно не находил.       Когда свет выключился, мы оба подскочили мгновенно: я просто от испуга, а он — чтобы, подсвечивая себе зажатым в зубах фонариком и посматривая на схему, переключить тумблеры на щитке и разомкнуть цепь. Разобравшись с этим, мы вернулись в коридор, где он занялся замком, а я, ну… делал вид, что стою на стороже, поглядывая по трем направления т-образного коридора. Никто не пришел, а даже если бы пришел, ну что бы я сделал? Руками развел бы разве что. Замки, конечно, не открывались с отключением электричества, это было бы слишком просто, зато они переставали передавать сигнал о текущем статусе. Также отключались мигающие красные лампочки. А вот сами аппараты были на внутреннем контуре, так что должны были продолжать работать. Гипотетически. Минхо справился с алгоритмом замка меньше чем за две минуты, и мы оказались внутри.       Не знаю, чего я ждал — наверное огромных стеклянных труб, по которым медленно пересыпаются те самые плоские круглые таблетки, которые впоследствии выдаются раздатчиком, и какой-нибудь большой красный рычаг, с одной стороны которого написано «хорошие таблетки», а с другой «плохие таблетки». В общем хорошо, что я пришел сюда не один.       Все оказалось куда прозаичнее. Трубы действительно были, но не такие как я представил, а тонкие и непрозрачные, по ширине напоминающие трубы для пневмопочты — устаревшего метода коммуникации, который так и не прижился на станции, но кое-где еще сохранился. В специальной зоне устройством, похожим на клешни краба, в боковое отверстие каждой трубы вставлялась капсула с десятком таблеток, после чего, видимо, всасывалась и улетала по трубе к раздатчикам. Сейчас процесс стоял, предположительно потому, что таблетки на утро уже были набраны. Тут же, слева от входа, стоял аппарат, принимающий на вход пустые капсулы и таблетки в пакетиках и выдающий на конвейер укомплектованные капсулы, а над ним угрожающе нависала полка с огромным количеством канцелярских папок.       Наверное, будь я один, я бы попробовал вытащить отраву из капсул вручную и набить их витаминами — это все, на что хватало моего воображения. Очевидно, в масштабах станции это была бы капля в море. Но Минхо на трубы бросил лишь беглый взгляд и, миновав высокий стенд с неизвестным девайсом, похожим на сплюснутый матовый шар, сразу направился к терминалу у панели управления с кучей лампочек и переключателей. В общем, как уже стало понятно всем и каждому — за эту вылазку я мог справедливо получить награду «самый бесполезный напарник». Минхо вообще настаивал, чтобы я не шел с ним, но я сказал, что я с ума сойду ждать его в неведении в четырех стенах, и упрямился до последнего, так что он в итоге сдался. Но в целом он был абсолютно прав — толку от меня было чуть.       Вот здесь ему пришлось серьезно повозиться. Я так понял, основная сложность была как раз с подводом настоящих витаминов из лаборатории, так как они сразу же отправлялись на переработку, и он пытался через какую-то хитрую схему отменить этот протокол, снова наладив цепь производства. Плюс нужно было куда-то деть пакующуюся здесь отраву, да так, чтобы это хотя бы не бросалось в глаза.       Не знаю, что именно он в итоге сделал, но довольным он не выглядел, впрочем, через десять с небольшим минут дал мне знак, что все почти закончено и скоро можно будет идти, а значит основная задача так или иначе была выполнена.       Я еще раз обошел комнату, внимательно изучая схему разводки труб и сопоставляя это с тем, что видел на контрольной панели. Все же не исключено, что мне спустя какое-то время придется вернуться. И ровно в тот момент, когда я остановился у контейнера приемника, куда поступали пустые капсулы, я услышал какой-то шум в коридоре. Пока отдаленный, что-то типа шелеста с каким-то странным, очень высоким посвистыванием, но определенно приближающийся. Минхо ничего не заметил, поэтому я рысью рванул к нему, и дернув его за руку, вынудил присесть на корточки, прячась за контрольной панелью. Зажал ему рот рукой и, сделав страшные глаза, показал указательным пальцем на свое ухо.       В абсолютной тишине мы оба отчетливо услышали этот странный высокий свист и звук, точно что-то тащат. И чьи-то шаркающие шаги.       Внутренности сковало льдом. Одними губами я беззвучно произнес:       «Поставка.»       Напряжение в его глазах сменилось страхом. Я знал, что он думал в этот момент то же, что и я — сегодня не вторник. Видимо что-то пошло не так. А еще он также как и я думал: «если тот, кто находится снаружи, решит зайти сюда — нам обоим конец.»       Свист затих, раздался короткий металлический скрежет и тишина. Затем опять шелест, будто что-то тяжелое двигают, снова тишина. И вдруг — пилиньк и звук открывающейся двери. Похолодев, я переглянулся с Минхо. Быстро повертел головой — мы сидели в углу, доставщику незачем было идти сюда, только если ему не нужно как-то взаимодействовать с контрольной панелью. Но с чего бы? Скорее всего, ему нужно поставить отметку о поставке в каком-нибудь журнале. Но видел ли я здесь что-нибудь похожее?       Мысли лихорадочно проносились в голове. Да, я видел. Полку с папками, а еще то неизвестное устройство на стенде возле входа. И то и другое могло предназначаться для учета. Сейчас мы сидели так, что куда бы не пошел неизвестный, к стенду или к полке, посмотри он в нашу сторону — он бы нас заметил, эта комната была не такой уж большой. А в том, что неизвестный видит, сомневаться не приходилось нисколько. Нам нужно было сместиться, но для этого предстояло выбрать, куда именно.       Папки… я не заметил ни дат, ни письменных принадлежностей поблизости. И ни одной горизонтальной поверхности. Плюс подпись в таком деле вещь архаичная и слишком неблагонадежная, станция наверняка проверяет идентификатор, отпечатки или карту доступа, что-то, что устанавливало бы личность курьера. Значит, стенд с устройством.       Я кивнул вбок и беззвучно переступил вправо, уходя с линии обзора и молясь всем высшим силам, чтоб не ошибиться. Минхо тихо сместился за мной.       Раздались неторопливые шаги и через несколько секунд два коротких звуковых сигнала на противоположном конце комнаты — приветственный и подтверждающий. Затем дверь снова открылась и вскоре закрылась. Я сидел ни жив, ни мертв.       Получилось?       Аккуратно ступая в полуприседе, Минхо двинулся к двери, поманив меня за собой. Мне очень хотелось прошипеть, не свихнулся ли он, но я будто язык проглотил. Тот тем временем чуть приоткрыл дверь и, прислонившись к ней, незаметно выглянул в коридор, а потом и вовсе вышел туда. В этот момент, глубоко внутри я издал безмолвный панический крик.       Пару секунд я размышлял, должен ли идти за ним, но в итоге решил, что должен. Потому пошел. Минхо стоял у двери и вглядывался в конец коридора — там вышагивал высокий худой мужчина, катящий перед собой небольшую грузовую тележку. Мерзко скрипело со свистом, кстати, вестимо, одно из ее колес. Мужчина дошел до конца коридора и повернул влево.       Минхо пошел за ним.       Задушено матерясь про себя, я тоже пошел. А что еще мне оставалось? У поворота мы выглянули из-за угла — мужчина ждал лифт, хлопая себя по бедру в такт ему одному известному ритму. На его голове находилась непонятная конструкция — две полусферы на ушах, соединенных согнутой перемычкой, которая держалась на макушке. Он смотрел на дисплей под потолком. Когда мы были здесь в прошлый раз, отметки этажа на дисплее лифте не было, и кнопка вызова не горела, поэтому мы решили, что он не работает, но сейчас лифт показывал отметку B3.       Когда дверь лифта закрылась, мы подошли ближе. Номер на дисплее сменился, красные лампочки теперь показывали B2. Затем B1.       — Здесь выход… — неверяще прошептал Минхо и стал озираться по сторонам. — Сюда!       Он рванул по коридору как ужаленный, и я за ним. В конце была дверь со странным замком, который прежде нам еще не встречался — на панели были кнопки с цифрами и черный экран, в который была утоплена блестящая черная сфера. Кода, естественно, у нас не было. Минхо встал напротив и попробовал наудачу приложить к нему нашу карту, но ничего не произошло. Тогда я попытался. Повозил картой туда сюда без видимого результата, а потом заметил справа снизу на клавиатуре зеленую кнопку и нажал ее. Ну, чем черт не шутит? На несколько секунд на сфере замигал красный огонек, а затем на дисплее высветилась синяя надпись «ПОДТВЕРЖДЕНО». И дверь открылась. Мы недоуменно переглянулись, но разбираться времени не было. За дверью оказалась очередная пожарная лестница. Мы опрометью побежали наверх. Три. Два. Один.       Ноль.       В коридоре раздался звук закрывающихся дверей лифта. Мужчина с тележкой уже вышел и прошел немного вперед, так что мы потихоньку последовали за ним. Это было жутко опрометчиво, потому что от него до нас не было других поворотов, и если бы он оглянулся, он бы точно нас заметил. Но он не оглянулся. Дойдя до конца коридора, он бросил короткий взгляд влево, куда уходил поворот, махнул рукой, а сам открыл дверь справа и исчез за ней. Мы ускорили шаг.       Минхо подошел к двери первым, и я почему-то очень хорошо запомнил, как яркий свет упал на его острый профиль, и как распахнулись его губы. Он застыл как вкопанный.       В двери было маленькое стеклянное окошко, через которое было видно, что следующий зал с множеством бетонных колонн заканчивается массивными раздвижными воротами. Сейчас они были открыты, и я своими глазами видел подсвеченную ярким, направленным на вход прожектором темно-зеленую растительность. Траву.       Мужчина вышел и свернул направо, поэтому Минхо приоткрыл дверь, и до нашего слуха сразу донеслось по-странному приятное размеренное шипение. Я заметил, что трава блестит и подрагивает. Там… дождь? Если бы не прожектор, мы бы, наверное, вообще ничего не разглядели, так как была ночь. Снаружи было темно. Так что видно было только траву.       Но я повторял про себя:       Там ночь. Лето или ранняя осень. И там идет дождь. Ночной летний дождь.       Чувство, которое дарило это осознание, трепетало в груди как птица.       — Знаешь, — негромко проговорил Минхо, — мы могли бы сбежать прямо сейчас.       Я повернулся к нему и не узнал его. Его бездонные глаза горели, как у сумасшедшего. Как будто он готов был бежать, прямо сейчас схватить меня за руку и не оглядываясь рвануть под этот дождь навстречу чему угодно, и его не остановил бы ни один забор, ни один надзиратель, ни одна пуля.       Он пугал… и завораживал.       Первой моей мыслью было: «Стой, я не хочу этого». Останься со мной. Прошу, не уходи.       Наверное потому, что у меня никогда ничего не было, обретя что-то… кого-то, я уже не мог отпустить. Я не мог оставаться скромным, благодарным и спокойным. Я был неспособен. Больше всего на свете я боялся снова потерять его. В глубине души я знал: это сейчас, пока мы делим одну клетку на двоих, он выбирает меня, но если у его ног окажется весь мир, мир, на который он смотрит этими горящими, сияющими от предвкушения глазами, мир, который будет принадлежать ему, потому что он удивительный, необыкновенный человек — меня он не выберет.       Тогда я понял, насколько больше я нуждаюсь в нем, чем он во мне. Тогда же — что как бы мне ни было тяжело, мне все же придется его отпустить. Потому что хуже его потери было бы только стать его тюремщиком.       Я отпущу его. Но не сейчас.       — Я… пойму, — ответил я едва слышно, ощущая, как земля уходит из-под ног, и он будто вышел из транса, взглянул на меня, — если ты уйдешь. Прости, но я… не могу. Я хотел бы. Но если я не сделаю того, что должен, всем этим людям станет также плохо, как было мне. Я не могу сейчас уйти.       Время замерло. Звуки пропали, только пульс оглушительно громко бился в ушах. Сейчас он скажет…       — Пф, — фыркнул он и наклонил голову, коснувшись моего лба. — Конечно, я знаю. Я говорил не всерьез. И никуда не уйду.       Ничего не ответив, я поджал губы, ощущая, как тошнотворно давит на горло вина.       Входные ворота автоматически закрывались, постепенно оставляя все более и более узкий зазор внизу. Секунда, две, три — и полоска мокрой травы исчезла за пластом гофрированного металла. Минхо смотрел до последнего.       — Идем, — он чмокнул меня в макушку и пошел вперед.       * * *       Закончив все дела с подменой таблеток, мы вернулись в комнату незамеченными. Невероятно, если подумать. Обход уже прошел, но мы и не рассчитывали успеть к нему.       Минхо был взбудоражен, никак не мог найти себе места, то садился на кровать, то снова вставал, то начинал вышагивать из угла в угол, словно маятник в старинных часах. Я был измотан. Конечно, я был рад, что мы сделали то, что запланировали, рад, что мы нашли выход, но работы предстояло еще немало.       — Я поверить не могу, что мы дошли до выхода так легко, как это возможно? — не унимался он. — Наверняка снаружи есть какой-то пункт охраны или досмотра. И откуда управляются ворота? Не думаю, что в станцию можно так просто попасть.       — Да, наверное, — рассеянно согласился я.       — Но в теории мы можем подгадать, когда будет следующая доставка, и попробовать еще. Может даже удастся выглянуть наружу? Надо было сегодня, хоть стало бы понятно, что там вокруг. Я хотел, но времени оставалось так мало…       Наконец улегшись на кровать, он пристроил голову у меня на коленях. Я мягко улыбнулся ему.       — Ты увидел небо? — вдруг спохватился он. — Ты говорил, что мечтаешь… получилось?       Даже как-то растерявшись, я попытался вспомнить. И думать забыл про небо. Не до того было — гадал, уйдет Минхо или останется.       — Нет… — я покачал головой, — кажется, я видел только траву. Прожектор светил так ярко. Видел немного травы и дождь.       — Я тоже не видел, — пробормотал он и поднялся, сев лицом к лицу ко мне. — Ничего, ты обязательно увидишь. Вместе еще насмотримся.       Теплая ладонь легла на щеку. Я ожидал, что он поцелует в губы, но он сместился и прижался губами к виску, потом к скуле, коротко поцеловал в ухо, затем в шею. Я поежился от щекотки, потому что эти поцелуи были похожи на маленькие короткие клевки, как если бы он изображал из себя какую-то птицу. Но у шеи он задержался, и за первым коротким последовал второй, более долгий и теплый поцелуй, от которого по спине пробежали мурашки. Когда он вновь распрямился, я почувствовал жар от румянца на его щеках.       — Ты был очень храбрым сегодня, — сказал он, — и здорово сориентировался с тем доставщиком. Спасибо.       — Я не был храбрым, — я ответил тихо, — я трясся как заячий хвост.       — Когда ты сказал, что останешься один, чтобы помочь остальным, — он внимательно взглянул мне в глаза, — это было храбро.       Я понурил голову. Лучше ему было не знать, с какими чувствами я произносил те слова. Храбрости там не было и в помине.       — У нас все получилось, — его мягкая улыбка была такой родной и теплой. — Разве это не повод немного порадоваться?       Мне всегда хотелось улыбаться ему в ответ, но сегодня почему-то это было труднее, чем обычно.       — Да, — я потянулся к нему и оставил на губах робкий поцелуй.       Ласковый и нежный, благодарный. Но сдержанный и короткий. Мне действительно стоило перестать будто капризный ребенок постоянно требовать больше.       Погладив его по щеке и по мягким волосам, я слабо улыбнулся и отстранился, ложась в постель. Минхо посмотрел задумчиво, но ничего не сказал, а только лег рядом, тепло обнимая, и укрыл нас одеялом.       * * *       Несколько следующих дней я провел как на иголках. Каждый день, приходя на смену, я первым делом зарывался в шкаф кладовой и вскрывал конверты, подмешивая лекарственный порошок в овсяную муку, которую затем высыпал в общий чан. Сами конвертики отправлялись в переработчик отходов, чтобы никаких следов не осталось. Я ужасно параноил. Минхо настрого наказал мне, что никого не должно быть рядом, когда я добавляю лекарство, даже если это всего лишь другие, такие же как я, номера. Никого, кто мог бы хотя бы гипотетически увидеть, что я делаю. И я выполнял его наставления досконально.       Два этажа, верхний и наш — то, на чем мы пока остановились. На эти этажи подавались настоящие витамины. Полумера — но это позволило скрыть наше вмешательство в цепь подачи таблеток. Я скорректировал состав питательной смеси таким образом, чтобы лекарство не оседало в нижние слои и почти полностью уходило в первые партии на наши этажи. Минхо обещал, что добавка в любом случае не повредит остальным, даже если случайно окажется в их смеси, просто не окажет эффекта, это немного успокаивало.       Помимо этого я каждый вечер готовился к моменту, когда номера начнут просыпаться. Нам нужно было выиграть время, дать людям вернуть как можно больше чувств до момента, когда это вскроется и станет известно кураторам. Вполне вероятно, стоило ожидать сопротивления, хоть и неясно было, в какой форме и откуда оно будет оказываться. Я долго размышлял, как можно было бы предупредить номеров, и в конечном итоге не придумал ничего лучше чем оставить послания на трубах, у которых мы строились каждое утро. Вся шеренга проходила, держась рукой за трубу, так что таким образом можно было передать сообщение целому блоку, а никто лишний его бы не заметил или принял группу точек за набор случайных повреждений и коррозии. На вторую ночь мы выскоблили его на металле труб со стороны стены, в самом начале коридора в каждом из блоков.       «Не подавай вида»       Это дело, эта ответственность — единственное, что держало меня на плаву. Я чувствовал себя плохо. Чувствовал себя беспомощным. Даже сейчас я ничего не мог сделать сам, Минхо помогал мне во всем. Мне все время что-то было нужно. Я перманентно испытывал вину за то, что подвергаю его опасности и за то, что я оказался совершенно неспособен перестать в нем нуждаться. Я все время боялся.       Я прекрасно знал, что ему стоило уйти тогда, когда у него был шанс, сбежать отсюда. Но он остался из-за меня. И что хуже всего, втайне я радовался, что он остался. Алчная и ненасытная часть моей души наслаждалась тем фактом, что он предпочел меня свободе. Я презирал себя за это. Я будто вцепился в него зубами и не желал отпускать. Мне нужно было еще и еще, все, что он мог отдать и даже больше.       Конечно, он замечал изменения в моем поведении. Он не расспрашивал, не припирал меня к стенке, но я видел, как он смотрит. Больше всего я боялся, что он жалеет о том, что не ушел тогда. Минхо никогда не говорил подобного, напротив, он всегда был так добр и нежен, что сердце щемило, а ком стоял в горле, но я все равно боялся. Я делал для него все что мог, чтобы он не жалел — был ласков и уступчив, сдержан в своих желаниях, не упрямился и старался ничего не просить.       Вечером четвертого дня наше безмолвное соглашение делать вид, что все в порядке, подошло к концу.       — Можно я спрошу кое-что?       Минхо сидел на полу у стены и уже какое-то время молча наблюдал за тем, как я закрепляю канцелярскими скрепками в карманах рубашки очередную партию конвертиков с лекарством, и вот заговорил.       — Конечно, — я кивнул ему слегка приподняв уголки губ.       Эту так удобно подвернувшуюся рубашку по правилам завтра предстояло сдать в стирку, так что я хотел использовать последнюю возможность протащить побольше лекарства в цех. Еще неизвестно, как придется изголяться уже послезавтра, неплохо бы иметь хоть немного форы.       — Тебе плохо?       Мои руки дрогнули.       Почему-то мне оказалось очень сложно собраться с мыслями, и пауза затянулась.       — Нет, — я ответил, слегка улыбнувшись, — ничего такого.       Несколько секунд он смотрел на то, как я неловко пытаюсь зафиксировать скрепку в машинном шве внутри кармана.       — Я потерял твое доверие, поэтому ты больше не говоришь со мной?       Испуганно вскинув голову, я уставился на его лицо. Он казался подавленным.       — Что… — я запнулся, — что ты такое говоришь? Конечно нет.       — Не думаю, — внимательные глаза неотрывно следили за мной, — что мне кажется.       Отложив рубашку на кровать рядом, я повернулся к нему. Его поза выглядела расслабленной, но только на первый взгляд — руки лежали на широко расставленных согнутых в коленях ногах, кисти сцеплены в замок. Его спина была прямой и напряженной, как и шея, а руки слегка двигались, как если бы он заламывал пальцы.       — Но мы ведь говорим. Часто, — я заправил волосы за ухо. — Сейчас.       — Есть разница. Ты больше не говоришь о том, что тебя беспокоит, не споришь. Ты стараешься по возможности обойтись без моего участия, — он помолчал. — И если есть причина, по которой это происходит, я хотел бы знать.       — Но я не… — я пробормотал слабо и замолк.       Я не… что? Мне было слишком сложно объяснить, а если бы я попытался, то это скорее всего бы звучало как очередной детский каприз из-за жажды внимания. Я старался быть более самостоятельным, но для него это выглядело, будто я пренебрегаю им? Я снова все сделал неправильно?       — Я не хотел… тебя расстроить.       — Ты… — произнес он и сжал челюсть, массируя переносицу, а затем продолжил: — Не надо все свои действия фильтровать на предмет того, расстроит это меня или нет. Во-первых, откуда ты знаешь? А во-вторых, в какой момент это стало определяющим фактором? Ты всегда делал то, что считал нужным.       — Потому что я был один.       Стало тихо.       — И слишком поздно понял, что это изменилось.       Сам не знаю почему, но пальцы подрагивали. Кажется, я боялся ошибиться и сказать что-то, что сделает все еще хуже. Я был не слишком хорош в подборе слов, особенно сейчас, когда мысли в голове путались и перескакивали с одного на другое. Мне хотелось все рассказать ему, но я не знал, получится ли. Поймет ли он. Не посчитает ли это нелепым?       — Пожалуйста? — попросил он осторожно.       До тех пор, пока оставался шанс найти понимание, стоило хотя бы попробовать.       — Я даже не знаю с чего начать…       — Начни с того, что ты испытываешь сейчас, — он подсказал.       Сейчас?..       — Я боюсь, — услышав это, Минхо медленно выдохнул, и я продолжил: — За всех них. Но в основном за тебя. И я чувствую вину. Стыд.       — Вину? — он сел более собранно. — Но за что тебе испытывать вину?       Пальцы сжали ладонь до боли. Даже в темноте я видел, как побелели мои костяшки. Эти ощущения немного заземляли. Помогали выстраивать мысли, которые как капельки масла на воде разбегались в разные стороны.       — За собственную жадность. По отношению к тебе. За то, что я только брал, брал, брал, ничего не предлагая взамен. И чем больше получал, тем более жадным становился. Мне все время хотелось еще. Больше. Я бы даже не осознал, что что-то не так, если бы ты не объяснил мне, что нужно остановиться.       — Что? Но я не говорил тебе… — он осекся. По напряженному лицу прошла тень понимания.       — Теперь… я стараюсь поступать правильно. Во всяком случае, — я неуверенно пожал плечами, опуская голову, — насколько у меня получается.       — Так… — шумно выдохнув, заговорил Минхо, — по порядку. В тот день я сказал много чего, но я абсолютно уверен, что не говорил ничего, даже отдаленно напоминающее по смыслу «ты берешь слишком много, остановись.»       — Нет, — я обеспокоенно вскинул голову, — конечно, нет! Тогда ты отказал мне в близости. И я расплакался как ребенок, потому что не получил, чего хотел. Но благодаря этому я осознал — это был первый отказ, до этого момента ты ни разу не отказывал мне. Ни разу. Ты дал мне так много. И я очень тебе благодарен.       — Я? — его брови взлетели вверх. — Отказал тебе в близости? Это даже звучит смешно.       — Ну мне тогда было не очень смешно… — пробормотал я под нос.       — К-х-х, — он наклонил голову и потер шею. — Я думал, что смог объяснить причины, но видимо переоценил себя. Это не отказ, понимаешь? Это просьба не торопиться. Даже если мне очень чего-то хочется, не всегда можно пойти и взять.       — Нет, — я почему-то смутился, — я все это понимаю, правда. Те слезы — иррациональная реакция и это было глупо…       — Да не было это глупо! — он поднялся на ноги. — Это то, что ты чувствовал в тот момент. Но как, ради всего святого, ты от этого пришел к…       Он сделал шаг ко мне и в ту же секунду, тихо выругавшись, упал на колено, будто его подкосило. Мгновенно подлетев к нему, я обеспокоенно подхватил его за талию.       — Ты в порядке? — я вглядывался в лицо. — Что случилось?       — Айщ, — поморщился он, — наступил на что-то…       Пошарив рукой по полу, он поднял и представил моему вниманию несчастную головоломку.       — Вот думал же, что надо не забыть ее поднять…       — Это ее месть тебе, — хмыкнул я, помогая ему подняться, — ноги целы?       — Да, порядок…       Слегка покачнувшись, он оперся о мое плечо, отчего футболка справа чуть задралась и выскользнула из-под моих пальцев, оголяя горячую полоску подтянутого живота.       Все мое внимание в ту же секунду сконцентрировалось на ладони, которая теперь прижималась к его коже. Почему-то… внутри вдруг стало неспокойно, как если бы я делал что-то не совсем подобающее, что-то запретное.       Я с опаской посмотрел на него. Могу ли я касаться его так? Должен ли прекратить? Или…       Минхо повертел головоломку в руке, все еще опираясь на мое плечо и изрек:       — О, кажется, я повредил ее, очень жаль. Извини.       — Ничего, — я прошелестел неслышно.       Меньше всего меня сейчас волновала эта головоломка. Она даже не была моей.       Его кожа на ощупь была такой мягкой, будто бархатной. Я скосил взгляд вниз. Под большим пальцем ощущалось слегка выступающее ребро, а ниже шли мышцы. Его талию нельзя было назвать узкой, она оказалась крепкой, но небольшой изгиб все же имелся.       — Хм. Кажется… Разве эта штука открывается? Я думал, что грани просто собираются и все…       Не сдержавшись, я слегка повел пальцами, поглаживая кожу. Только чуть-чуть. Это оказалось так приятно. Наверное… если прижать ладонь чуть сильнее, ощущения бы были другими. Я мог бы чувствовать все четче. А если бы…       — Похоже внутри что-то есть, но как она… Хани!       — Что? — я вздрогнул и уставился в ответ.       — Я спросил, — его лукавые глаза едва заметно улыбались, — как это открывается. И не думай, что я не чувствую, что ты делаешь.       Отдернув руку, я испуганно воскликнул:       — Извини! Я не…       Минхо хмыкнул.       — Все в порядке. Так как? — он поднес пирамидку ближе к моему лицу и указал кончиком пальца на скол, за которым виднелось пустое пространство.       — Э-э, сейчас… — я взял головоломку в руки и попытался сконцентрироваться. Щеки горели от стыда, в голове была каша. Я ведь буквально только что говорил о том, что должен прекратить жадничать. Так какого черта я тогда вытворяю? С другой стороны, это же простое… прикосновение. На руке до сих пор оставалось его фантомное тепло. Так… соберись. — Мне нужна минутка.       В обычной ситуации я бы собрал паззл за двадцать секунд максимум и гордо усмехнулся бы ему в лицо, сострив что-нибудь ехидное про то, как он мучался с ней накануне. Но сейчас… провозился почти две минуты, делая совершенно нелепые ошибки и постоянно возвращаясь на несколько шагов назад.       — Вот, готово.       — Так быстро? — восхитился он, а я возвел глаза к потолку.       Если бы он только знал…       Механизм щелкнул, и пирамидка раскрылась на протянутой к нему ладони как цветок. Три грани плавно опустились вниз, открывая внутреннюю часть каркаса, где в подобии изящной треугольной клетки, которая, вероятно, служила защитой, находился зажим-фиксатор, тремя симметричными лопастями удерживающий прямоугольную металлическую пластинку с золотым узором в центре.       И нет, я понятия не имел что это такое. Я собирал эту головоломку сотню раз, но она никогда не открывалась вот так.       — Что это?       — Это… — Минхо приблизил лицо к моей руке, — я думаю, это карта памяти.       — Карта памяти?       — Да, я видел подобные, когда мы пробрались в архив. Там были разные носители информации, бобины с пленкой, жесткие диски, и на одном из стеллажей была картотека с вот такими пластинками. Ты не помнишь?       — Я… — я смутился, — я же тогда не видел.       — О, — он мгновенно стушевался, — прости. Я сказал, не подумав.       — Ничего, все в поряде. Откуда это здесь?       — Понятия не имею. Но я почти уверен, что рядом с картотекой стояли два терминала для чтения этих карт, там были очень похожие разъемы, — он вложил пластинку в мои пальцы и я почувствовал тонкие параллельные желобки с одной из сторон.       Внезапно в мыслях пронеслась догадка.       — Погоди… А что если это то, что искали в наших комнатах?       Минхо внимательно посмотрел на меня.       — Тогда мы должны выяснить, что на этой карте.       Время было достаточно позднее, чтобы не переживать о том, что у кого-то возникнет желание поизучать историю в компании вазы с конфетами (о которых я, кстати, думал с предвкушением), так что в архив мы прошли спокойно. Зал оказался светлее и меньше, чем я себе воображал — без возможности видеть стены и потолок фантазия автоматически генерирует перед мысленным взором бесконечные темные пространства, но на деле тут было от силы метров десять в длину и в половину меньше в ширину. Конфеты в красивых хрустальных вазах на высокой ножке были на месте, чему я был несказанно рад, и первым делом направился набивать карманы. Пятый на это только насмешливо хмыкнул и пошел сразу к картотеке.       Теперь я видел то, что он описывал, и что смутно помнил из тактильных ощущений. На высоких, датированных десятилетиями полках действительно хранились разнообразные носители памяти — начиная от папок со стопками документов, перфокарт и старинных архивных книг, до больших, размером с мою голову, черных бобин с пленкой в потертых жестяных футлярах, виниловых пластинок и кассет для проигрывателя, а еще выше, в герметичных пластиковых коробках, располагались, судя по всему, магнитные и оптические носители памяти для компьютеров и терминалов — черные квадратные флоппи, название которых мне подсказал Минхо, зеркально сверкающие диски с отверстием по центру, стопками нанизанные на стержень-подставку, и металлические продолговатые коробочки, названия которых я не знал. Десятки, а то и сотни лет чьих-то записей, воспоминаний и событий.       Самыми современными носителями были крохотные карты памяти, одной из которых оказалась найденная нами пластинка. Как сказал Минхо, он читал, что одна такая кроха может содержать информации больше, чем можно уместить в тысяче книг. С ума сойти, если задуматься.       — Хани? — Минхо подозвал меня к себе и указал на экран, — Взгляни.       Эти экраны, в отличие от наших рабочих терминалов, помимо тактильного слоя, реагирующего на прикосновения, имели дисплей для отображения визуальной информации. Сейчас на экране было белое окно со множеством значков, которые даже не помещались на экране.       — Что это? — спросил я, встав с ним плечом к плечу.       — Похоже… — он на пробу коснулся пальцем нескольких значков, после чего открылись новые окна с чертежами, текстом, таблицами. — Документы. Проектная документация, что мы нашли тогда, все о здании, списки инвесторов и соучередителей, списки живущих на станции… Личные дела смотрителей.       Нахмурившись, он кликнул на документ с самой поздней датой.       На странице появилась страница личного дела с крупным фото, на котором был изображен пожилой мужчина с сединой в волосах и очень жестким, оценивающим взглядом, от которого сразу становилось как-то не по себе. У него была более массивная челюсть и скулы, но все же некоторое сходство с Минхо я заметил сразу, даже несмотря на то, что глаза у него были карие, куда больше похожие на мои, чем на синие глаза Минхо. Должно быть, их он унаследовал от матери. В оглавлении документа значилось:       ПРОЕКТ ЗАТМЕНИЕ: Фаза 3, Смотритель Пак Кегван       По крайней мере теперь мы убедились, что рассказанное Сорок вторым — правда.       — Пак? — пробормотал я. — Как Пак Индастриз. Выходит твоя фамилия Пак? Пак… Минхо?       — Нет, — он обрубил и закрыл документ, — и не произноси это вместе.       — Ну, у меня вот фамилии вообще нет.       — Лучше бы у меня тоже не было.       Он полистал документы еще и открыл какую-то таблицу с множеством дат.       — Записи репродуктивной программы. Если хочешь, — он неуверенно посмотрел на меня, — можем найти твоих родителей. А через бабушку или дедушку, тех, кто был в первом поколении, и фамилию узнать.       — Не хочу, — я помотал головой, — зачем мне это? Меня все равно растили в воспитательном блоке как и других, так что… не надо.       — Ладно. Тут есть даже журналы станции, которые вели смотрители, можно посмотреть все события с начала эпидемии. И записи о медицинских исследованиях… а это… — он замолк, пролистывая какую-то печатную выдержку, в которой периодически встречались химические формулы, и лицо его переменилось, — это о препарате, что нам давали. Тут написано, что клинические исследования проходили здесь же. Еще до того, как закончилась эпидемия.       — Клинические исследования? — переспросил я.       — Его вывели из штамма вируса Клетки, когда готовили вакцину, и сразу тестировали на людях, — мрачно ответил он.       Меня уже мало что удивляло.       — Медицинские дела номеров, дневники наблюдений… Хм, — на экране появилась светло зеленая картинка со схематичными значками и надписями, — это карта?..       Изображение на экране мало напоминало карты этажей, которые видел я. Объекты на нем располагались дальше друг от друга, никаких коридоров не было и в помине, а сверху и немного слева имелась изогнутая голубая полоска.       — Вот черт… — прошептал Минхо.       — Что?       — Ты понимаешь, что это такое? — он взглянул на меня, и я отрицательно помотал головой. — Всю эту информацию кто-то собрал специально, чтобы запечатлеть все, что происходило на станции. Если нам удастся вынести эту карту наружу, мы сможем попросить помощи. По этой карте станцию смогут обнаружить. И прекратить все, что здесь происходит. Ты понимаешь? — его глаза снова загорелись. — Тогда тебе не придется рисковать, пытаясь исправить все изнутри.       — Должно быть, это все Десятый…       Оставалось надеяться, что в этот раз по тону не будет понятно, в каком смятении я нахожусь.       — Если так, почему он пытался забрать ее у нас?       — Когда мы выйдем отсюда, ты получишь премию самого худшего брата на свете, — отшутился я, — если это все, давай возвращаться, до обхода осталось двадцать минут.       * * *       Вопреки моему намерению вернуться в комнаты, Минхо не позволил мне этого сделать и очень целенаправленно повел меня на лестницу. Сначала я пытался спорить, сердито шипя разные отговорки, но он остался к ним глух. Несложно догадаться почему — в подсобке меня неизбежно ждало продолжение нашего разговора. Я-то надеялся сослаться на обход, головную боль, парад планет, да что угодно, лишь бы лечь спать, замяв эту тему, но нет, Минхо оказался весьма прозорлив. Уже знал, чего от меня ожидать.       — Ну и зачем мы опять вернулись сюда?.. — продолжал лениво отбрыкиваться я, когда мы, прокравшись по коридору, поднялись в каморку.       — А то ты не знаешь. Если ты надеялся, что я забуду, о чем мы говорили до того, как нашли карту, то, уверяю тебя — напрасно.       Пройдя вглубь комнаты (сильно сказано, учитывая, что она была два метра от силы), он сел на пол и недвусмысленно похлопал ладонью по подушке рядом с собой.       — Ты имеешь в виду до того, как ты навернулся на ровном месте и чуть не сломал ногу? И что же там было?       Я правда очень надеялся, что он забудет.       — Нет, я имею в виду до того, как ты пытался облапать меня, засунув руку мне под футболку.       — Я не пытался!.. — я мгновенно оробел.              — «Я облапал»? — ехидно подсказал он.       — Это вышло случайно!       — Конечно-конечно, — он чуть приподнял уголок губ, но продолжил уже серьезней: — Так что, поговорим?       — Разве в комнате мы поговорить не можем?.. — я переступил с ноги на ногу: все еще мялся у входа в слабой надежде как-нибудь съехать с темы.       — По той же причине, по которой ты хочешь уйти отсюда, я хочу говорить здесь — чтобы хорошо видеть твое лицо, — он и впрямь смотрел не отрываясь. — Пожалуйста, Хани. Пойди мне навстречу.       Конечно, я вел себя глупо, пытаясь крайне неумело увиливать. Но начало этого разговора в комнате вышло таким дурацким. Я не смог толком ничего объяснить, и что хуже — поймал себя на том, что неосознанно строю предложения таким образом, чтобы заставить его передумать, почувствовав вину. Ужасно. Ужасно, что несмотря ни на что, я все еще пытался добиться от него желаемого. И будто бы не мог сам себя остановить, даже зная, что это неправильно.       — Ну… — выдохнул я, сдаваясь, — и про что будем говорить?       — Про твою жадность и то, кто из нас кому больше обязан.       — Это будет очень короткий разговор, — я съехал вниз по стене и устроился у двери, подтянув к себе подушку, чтобы занять руки, — едва ли найдется хоть что-то, что я дал тебе, так что…       — Ты дал мне смысл бороться.       Да что за… Я обратил хмурое лицо к нему и ответил негромко:       — Это нечестно.       — Почему же? — он изучал меня, склонив голову чуть набок.       — Я ничего не сделал для этого.       — Ошибаешься.       Убедившись, что я не собираюсь оспаривать сказанное, он снова заговорил:       — Ты дал мне поддержку.       — Скорее уж я дал тебе способ отвлечься от своих проблем, — я неопределенно пожал плечом, — постоянно попадая впросак.       — Не без этого, — он кивнул, — но я говорил о том, как ты подбадривал меня, как помогал сохранить надежду, как видел свет, когда я уже перестал.       Видел ли я все еще свет?..       Поджав губы, я опустил глаза и не ответил.       — Ты дал мне мечту.       — Все это… — я проговорил сердито, теребя край наволочки, — какие-то очень абстрактные понятия. Это не что-то реальное, что я сделал для тебя…       — Хочешь реальное? Ладно, — в его голосе неожиданно проступила горечь. — Ты дал мне два яблока.       Повисла тяжелая тишина.       Без единого слова мы смотрели друг на друга.       На самом деле он ведь очень хорошо понимал, что делает. Знал, что как бы я не противился, как бы не отнекивался, мне больше всего хочется поверить в то, что я был полезен хоть немного.       — Тогда как ты дал мне все чувства. Все до единого.       Покачав головой, Минхо ответил:       — Они и так принадлежали тебе. Я всего лишь вернул то, что у тебя отняли.       — Не пытайся это обесценить, — мимолетно вспылил я, нервно корябая заусенец, но продолжил уже немного мягче: — это ведь… драгоценно для меня. Тот путь, который мы прошли.       — Да, для меня тоже, — произнес он очень лично. — Мы прошли. Не я и не ты. Мы.       Почему-то я чувствовал печаль. Может оттого, что все эти слова звучали как слова о прошлом, о том, что уже осталось позади. А в будущее мы не смотрели, не могли, потому что не знали, есть ли оно у нас вообще. Не планировали дальше нескольких часов.       — Теперь ты понимаешь? — он заговорил снова. — Не пытайся оценить, кто дал больше, мы не заключаем сделку и не торгуемся. Ты никогда не сможешь выяснить, кто кому сильнее задолжал хотя бы потому, что для тебя и для меня ценность одних и тех же вещей отличается. Потому не говори, что берешь слишком много, не говори, что ты слишком жадный. Не слишком. Ты очень скромный, вообще-то.       В успокаивающем голосе было больше чуткости, чем я мог вынести.       — И когда я упомянул о жадности в контексте желания, я не имел в виду ничего плохого, всего лишь нетерпение. Свойство юности. Положа руку на сердце — то, что ты «жадничаешь» в отношении меня, делает меня невыразимо счастливым.       — Правда?       Как же он заблуждался на мой счет.       — Там у выхода… я сказал, что останусь тут один, не потому, что я храбрый. А потому что знал, что если скажу так, то совесть не позволит тебе уйти. Как тебе такая жадность, Минхо?       В воцарившейся тишине он пристально смотрел на меня. И ничего кроме этого взгляда не осталось. Темнота комнаты уже не спасала, не давала спрятать ничего, сейчас я будто оказался под прожектором безжалостного света. Так ощущался его взгляд. Но я и не собирался прятаться. Я хотел, чтобы он знал. Чтобы понял.       Интересно, что он видел. Видел ли собственничество, брошенный ему вызов на нарочито бесстрастном лице, или видел только глупого испуганного мальчишку, который хватается за него из последних сил?       — Ты поэтому так сказал?       По его интонации невозможно было сделать вывод о том, что он испытывает.       — Да.       — Так другие номера ни при чем? — он слегка наклонил голову набок и приподнял бровь.       Губы поджались. Конечно же другие номера были еще как причем, но в тот момент я руководствовался не этим.       — Тогда почему мы просто не ушли вместе? — он продолжал смотреть как удав, испытующе, словно ожидая, что я вот-вот проколюсь. — Я ведь никогда не собирался оставлять тебя одного. Ты не хочешь уходить?       — Я… — по сравнению с его размеренным и спокойным, мой голос прозвучал ломко, — не знаю. Как я вообще могу решить? Мне неизвестно, что там снаружи. Я знаю только что здесь ты со мной, а там… кто знает. Я видел, как ты смотрел тогда. Очевидно, со свободой я тягаться не смогу.       Медленно выдохнув, он проговорил:       — Так ты что же, приревновал меня к миру снаружи?..       — Что значит приревновал?.. — нахмурившись, спросил я.       Минхо низко склонил голову и взъерошил волосы на затылке.       — Пф.       Я только до боли заламывал пальцы, не зная, куда себя деть в ожидании его вердикта. Мне едва хватило духа, чтобы признаться в подлости, в малодушии, а он будто вовсе пропустил это мимо ушей. Как если бы важным было что-то другое.       — Тебе не нужно тягаться со свободой и остальным миром, — сказал он, не поднимая головы, — не нужно быть скромным, хорошим и правильным. Не нужно быть лучшим. Потому что я не ищу лучший вариант. Я вообще не ищу. Понимаешь? Это все не имеет никакого значения.       Мягкий уверенный голос успокаивал. Выпрямившись, Минхо снова посмотрел на меня.       — Тебя нельзя ни с чем и ни с кем сравнить. Даже пытаться совершенно бессмысленно. Как бессмысленно сравнивать чью-то надежду или веру в чудо со своей, — он потянулся ладонью к моей щеке, но не коснулся, а словно погладил воздух возле нее. — Я понимаю, почему ты сомневаешься во мне. Доверять всегда тяжело. Но со временем станет легче. Обещаю тебе.       Почему?.. Почему несмотря ни на что он не отворачивался от меня? Почему я все еще продолжал ждать, что рано или поздно он отвернется?       Помешкав, я неуверенно обхватил его предплечье, прижался к его ладони щекой и закрыл глаза.       Я часто задавался вопросом: чем я заслужил такого человека рядом? Почему судьба распорядилась так, что мы вообще получили шанс узнать друг друга, заговорить, сблизиться? Должно быть, моя ключевая ошибка заключалась в установке, что хорошее можно только заработать, выменять, тогда как на деле хорошее, как и плохое, просто иногда случалось. Само по себе. В том, что происходило с нами, не было справедливости, не было какого-то баланса, это просто… происходило. И все. Потому я получил шанс, которого никак не смог бы заслужить, шанс остаться рядом с ним — так вышло.       А он почему-то захотел остаться рядом со мной.       Во всяком случае пока.       Зажмурившись, я беспомощно уткнулся лицом в его ладонь. Я чувствовал себя таким уязвимым, словно был сделан из тонкой, почти прозрачной бумаги, переработанной несколько раз и рвущейся от малейшего прикосновения. Его руки не вредили мне. Его слова дарили утешение.       Может быть… свет все-таки еще остался?..       Прямо так, не отнимая руки, закрывающей мои глаза, он поцеловал меня.       Будто закрепляя обещание. Безмолвно давая понять: я научу тебя верить, если ты мне позволишь.       Трепетные и ласковые губы целовали осторожно, неторопливо, и с каждым невесомым, словно перышко, прикосновением мои тревоги таяли одна за другой, растворялись, позволяя ему сокращать дистанцию, становясь ближе ко мне даже не физически, а своими обнаженными чувствами, сердцем. И мое сердце также отчаянно стремилось к нему.       Его дыхание оседало на губах, глубокое, теплое, умиротворенное. Подушечки пальцев провели по бровям, после чего ладонь легла на скулу, но посмотреть на него я не успел, потому что, чуть поднявшись, он оставил поцелуй на щеке, а затем выше, на веке. Его губы, не отрываясь, прочертили к виску, к уху, заставив меня чуть поежиться от приятного щекотного ощущения. Следующий поцелуй я услышал так отчетливо, что щеки зарделись. Он прижался всем лицом, зарываясь носом в волосы у виска и рассеянно поглаживая мои губы большим пальцем, и вдруг издал короткий смешок, а потом шумно выдохнул так, словно смог дышать свободно впервые за долгое время.       То, как он ласкался ко мне — обезоруживало. В отличие от меня он больше не боялся быть слабым, полностью открытым, не беспокоился о том, как будет выглядеть. Принимал малейшую ласку так, словно истосковался по мне невыносимо, хоть я и был рядом все это время. Казалось, с ним ничто не могло быть слишком — слишком нежным или смущающим, слишком сентиментальным, как и он сам не мог быть слишком жаждущим даже склоняя передо мной голову. Даже прося прикосновения. Он каждым действием говорил: «Вот я какой.»       Эта необыкновенная искренность не встречала и не могла встретить никакого сопротивления. Минуя страхи и сомнения, она пробиралась в самое нутро, так глубоко, что казалось, навсегда останется отпечатком, драгоценным оттиском на душе. И я готов был поверить чему угодно в этот момент: все, что он произнес бы, я бы принял как аксиому, как непреложную истину, которой впредь должен следовать неукоснительно.       — Видишь, — его шепот коснулся уха, — каким ты меня сделал? Я пленен. И не хочу быть свободным.       Горячие губы нашли мочку, и тело прошибла мелкая дрожь. Сознание начало уплывать, путаться, а внутри все билось вместе с пульсом, белым шумом стоящим в ушах. Руки, которые я держал на коленях, стиснулись в кулаки и подрагивали. Я не мог позволить себе. Не должен был… Он гладил по щеке и, наверное, целовал меня в ухо — не уверен, что это называется именно так — в общем, игрался с мочкой, иногда влажно касаясь ее языком, из-за чего я был не в состоянии даже сфокусировать взгляд, не то что ответить ему что-то вразумительное.       Я очень четко ощутил момент, когда он заставил себя остановиться — замедлился, прижавшись лбом к виску, оторвался от уха и сжал губы, тихо выдыхая через нос. Ухо пылало, и даже прохлада от дуновения воздуха по влажной коже не приносила никакого облегчения. Когда он, чмокнув меня в щеку и глубоко вздохнув, отстранился, я запаниковал, что он уберет и ладонь тоже, и схватился за его предплечье обеими руками, пытаясь удержать его на месте.       — Н-нет, — сбивчиво пробормотал я, — можно… пожалуйста? Совсем немного…       Пусть я не мог объяснить, что испытываю, но мог показать, так же как он. И я показывал.       Я льнул к его ладони, почти терся об нее лицом, как какое-то животное, которое просит ласки, просит, чтобы его погладили. Мне, в сущности, было уже наплевать, насколько жалко это выглядит, если я мог продлить это ощущение хотя бы ненадолго.       — Хани… — сказал он тихо.       Зажмурившись, я стиснул его руку крепче, заупрямившись. Неужели даже этого было нельзя? Ладно. Ладно… Я прижался к чуть грубоватой коже с внутренней стороны ладони носом и губами. Поцеловал его в ладонь.       — Знаю, все знаю, — ответил бесцветно. — Нам не стоит делать… ничего странного. Ты прав. Как всегда.       Пальцы аккуратно коснулись подбородка, чуть поднимая лицо. Минхо смотрел с душераздирающей нежностью.       — И на кой черт мне эта правота, если тебе плохо?       Смысл сказанного дошел до меня не сразу. Несколько секунд я просто медленно моргал, глядя на его лицо.       — Мне не плохо, — от растерянности я сдал назад и изобразил, вероятно, не слишком правдоподобную улыбку, — все в порядке.       Внимательные красивые глаза слегка сощурились. Ладонь осторожно поглаживала щеку, пока он скользил несколько погрустневшим взглядом по моему лицу.       — Правда? Если ты действительно хочешь, чтобы я в это поверил — я поверю.       Что-то в том, как он сказал это, задело меня. Ткнуло носом в то, что он продолжал идти навстречу, а я только продолжал трусливо отступать. Как будто отдались я достаточно, ему перестало бы что-то угрожать. Но это ведь не было правдой. Пути назад не осталось.       А то, как я закрывался, было нечестно по отношению к нему.       Сжав губы, я понуро склонил голову и отрицательно помотал головой.       Ладонь переместилась со щеки на волосы — бережно легла на макушку, едва поглаживая пряди, рассеянно пропуская их между пальцев. Помолчав, он спросил:       — Ты еще хочешь… побыть вместе?       Я моргнул и уставился перед собой. Конечно я примерно понимал, куда ведет предыдущая его реплика, и все же не ожидал, что он задаст вопрос настолько прямо.       — «Побыть» в смысле?..       — Да, — его голос стал тише. — …чтобы я показал тебе.       Чтобы он… показал?..       До конца не уверенный, что чувствую по этому поводу, я спросил, пытаясь выиграть еще немного времени:       — Почему ты вдруг передумал?       Минхо покачал головой.       — Я не передумал, просто… перестал врать себе.       Он наблюдал за мной очень сосредоточенно, но что-то в его лице выдавало нервозность, будто он немного опасался встретиться с моей реакцией. А я бестолково пялился в ответ, повернув к нему голову и ощущая, как взволнованно ускоряется сердце.       — Прежде, чем ты ответишь, — Минхо продолжил, — я надеюсь, что ты отдаешь себе отчет в том, почему тебе может этого хотеться.       — Почему? — тихо спросил я.       — Потому что тебе страшно.       Болезненно меткое попадание. Мне было страшно до чертиков. И скорее всего он знал это потому, что сам испытывал то же самое.       — Не только поэтому.       — Не только, — согласился он, не отрывая взгляда.       Конечно я боялся. За последние пару недель я испытывал страх чаще, чем за всю предыдущую жизнь. Было чего бояться. Я действительно находил покой только рядом с ним, сбегал к нему как в единственное убежище. Потому что когда ты не один, когда у тебя есть кто-то близкий, тебя гораздо сложнее сломать.       Однако я также чувствовал, что это еще не все.       — Я хочу побыть… — воздух в легких вдруг кончился, и я неловко кашлянул, — т-только совсем не знаю, что делать.       Как бы я ни храбрился, продолжать держать невозмутимый вид не получилось. Я слишком волновался. Мой голос прозвучал беспокойно, и на его лице мгновенно возникла тревога.       — Нет! — он проговорил торопливо. — Не бойся. Я не… мы не будем делать того, о чем я рассказывал тогда.       — Нет? — недоверчиво переспросил я с легкими нотками досады.       — Нет, — до слуха донеслась почти застенчивая усмешка, — вообще я думал просто… побыть немного ближе. Если… если ты хочешь.       — Но как я тогда пойму, испытываю ли желание?       — Если ты ощутишь это… ты поймешь, — вытолкнул он, опустив взгляд.       Если он действительно разрешил мне, мог ли я немного… пожадничать?..       — Тогда, если можно, я хочу, — пролепетал я, отчего он украдкой тепло улыбнулся.       Мы замолчали, осторожно и немного застенчиво разглядывая друг друга, как если бы пытались уложить в голове мысль о нашей общей потребности в близости. Потребности чувствовать друг друга. Возможно Минхо использовал это время, чтобы успокоиться и очистить голову, я же успел только разволноваться до потеющих ладоней.       — Тогда… — откинувшись на стену и скрестив ноги, он тихо выдохнул и позвал: — Иди ко мне.       Когда он звал меня вот так, мое тело начинало двигаться прежде, чем я успевал осознать, что он сказал. Вот и сейчас, ерзая по полу, я подтащил подушку к нему и замер напротив, неуверенно кусая губы.       — Сядь спиной, — он наблюдал за мной с любопытством и легкой настороженностью. Лицо, впрочем, не давало никаких подсказок, будто он усиленно прятал эмоции, оставаясь показательно спокойным.       Я сделал как он сказал и повернулся.       — Ближе.       Подвинулся ближе, пока подушка не уперлась в его скрещеные голени.       — Еще ближе.       Интересно.       Кинув через плечо взгляд вниз, я вскинул бровь:       — Ты хочешь, чтобы я сел к тебе на колени?       — Почти.       Его скрещенные ноги отделяли небольшую треугольную зону на пестрой подушке, на которой он сидел. Места для меня там было маловато, но именно туда он указал глазами.       — Ладно… — приподнявшись на руках, я сдвинулся еще немного назад и устроился вплотную к нему, машинально положив ладони на его бедра в качестве опоры.       Приобняв сзади, он слегка притянул меня, подсказывая, чтобы я отклонился и прижался спиной к его груди.       — Удобно? — в голосе слышалась легкая ирония.       — Ну, вообще…       С удивлением я обнаружил, что это действительно довольно удобно. Его бедра оказались очень крепкими, а сам он таким теплым и внимательным — мгновенно подстраивался, чуть меняя позу, чтобы мне было комфортнее. Я оказался зафиксирован почти со всех сторон, но мне это скорее нравилось. Слегка смутившись от того, что устроился как-то слишком уж вольготно, я все же убрал руки с его бедер.       — …да?       Хотелось бы знать, как все-таки я должен был распознать влечение? На что это похоже? Минхо сказал, что я сразу пойму, но я в этом серьезно сомневался. Сам-то он хотя бы представлял, чего ждать.       Тот тем временем пристроил подбородок у меня на плече и, скользнув ладонями под руками, накрыл мои лежащие на коленях кисти. Я смотрел вниз, наблюдал за тем, как он двинул большим пальцем, поглаживая костяшки, и забрался под ладонь переворачивая руку, чтобы потом осторожными и волнующими прикосновениями двинуться по внутренней стороне к локтю, иногда лишь слегка касаясь кончиками пальцев, иногда плотно прижимая всю ладонь. Это ощущалось хорошо… Чертовски хорошо.       — Я должен… что-то делать?       — Да, — ответил он, чуть повернув голову, — то, чего тебе хочется.       Чего мне хочется?..       Минхо коснулся шеи и глубоко вдохнул — я спиной ощутил, как расширяются его ребра, — а затем принялся водить по шее кончиком носа, каждым движением зарождая во мне мягкое предвкушающее волнение.       А он сейчас тоже… делал то, чего хотелось ему? Или же…       Как мне сделать то, чего сейчас хотел бы он сам?       — Не думай, — шепнул он и прикоснулся губами, — чувствуй.       Прикрыв глаза, я полностью сконцентрировался на ощущениях. На осторожных прикосновениях его рук, на тепле крепкого тела, которое укрывало меня от всех угроз словно щит.       Я чувствовал его горячие губы. То, как он оставил на шее долгий будоражащий поцелуй и замер почти без движения, продолжая лишь дышать. Ждал ли он моей реакции, хотел ли убедиться, что все в порядке? Я отклонил голову чуть в бок. Его губы прикоснулись снова.       — Ха… — тихо выдохнул я, медленно моргая и ощущая, как от тягучих, чуть влажных прикосновений плавится кожа.       Эти поцелуи немного отличались от поцелуев в губы. Не могу точно сказать чем именно, но какая-то неуловимая разница имелась, и из-за нее во рту становилось сухо, а под ребрами трепетало что-то истомное.       Он целовал упоенно, будто приник губами к чему-то лакомому, чему-то, что прежде было ему недоступно. Поцелуи постепенно становились смелее. Дольше. Кожи невесомо касалось его понемногу ускоряющееся теплое дыхание.       Скользнув рукой по его предплечью, я нашел его ладонь и переплел пальцы, стиснул в замок, возможно, слишком сильно, но мне нужно было цепляться за что-то, чтобы не уплыть из реальности окончательно. Кроме того я чувствовал странную потребность касаться его сильнее, как будто легких дразнящих прикосновений к рукам мне постепенно становилось недостаточно. Возможно страх толкал меня на это.       — М-м, — негромкий грудной звук отозвался во всем теле из-за того, что я тесно прижимался к нему спиной.       Возможно, я несколько переусердствовал с силой, но он не жаловался. Вторая его рука плавно переместилась на талию, слегка поглаживая через мягкую ткань. Я смотрел вниз. На то, как пальцы на мгновение сжались сильнее, сминая футболку, а затем заскользили чуть ниже, к краю. Я задержал дыхание, не отрывая взгляда. Подцепив ткань, его рука снова поднялась, оголяя узкую полоску живота, только слегка, будто бы случайно, и замерла. Конечно, это была не случайность. В этот момент я заметил, что он тоже смотрит вниз и ждет, заметил, как его рука слегка подрагивает. Я едва различимо кивнул, и пару мгновений спустя ощутил, как прохладные пальцы прикасаются к коже чуть выше тазовой косточки.       — Мх-а… — прерывистый выдох раздался слишком отчетливо.       В этом был виноват он один. От мест, где он прикасался, водил подушечками пальцев, расходились волны мурашек, от которых волоски на коже вставали дыбом. Так как он двигал рукой, смещалась и ткань, скользя по животу, бокам и груди, и я чувствовал это так отчетливо, будто все мои нервные окончания внезапно стали в несколько раз более восприимчивыми. Еще более отчетливо ощущался он сам: его грудь, к которой я жался, подрагивая от этих прикосновений, бедра, руки… губы, которые вновь припали к шее.       До пылающей кожи влажно дотронулся язык, словно пробуя, слизывая смятение, сцеловывая идущую по телу дрожь. Дыхание сбилось. Его ладонь полностью прижалась к животу, но не задрала футболку, что принесло бы мне хоть немного прохлады, а нырнула под ткань, продолжая поглаживать по вертикальной впадинке в центре живота и возле пупка. Иногда она ненадолго опускалась чуть ниже. Не в силах справиться с ощущениями, которые это приносило, я вернул ладони на бедра, тщетно пытаясь справиться с головокружением, и так сильно стиснул их пальцами, что Минхо охнул и на несколько секунд уткнулся лбом мне в плечо.       — М-мх, Хани… — неровно дыша, он издал тихий стон.       Желудок сжался и ухнул вниз.       Звук его голоса эхом повторялся внутри. Ощутив, как сжались пальцы на предплечье, я ожидал, что он уберет мою руку, но вместо этого он поднялся выше, задрав рукав футболки, и, немного помешкав, нырнул ладонью в широкую прорезь, аккуратно, но чуть нетерпеливо прикоснулся к груди. Ткань натянулась. Будто в трансе я смотрел на то, как движется под ней его рука, поглаживая и чуть царапая ногтями кожу.       Он наверняка чувствовал, как колотится мое сердце, как вздымается от учащенного дыхания грудь, как истомно волнами сокращаются под его ладонью мышцы живота. Почему-то мне казалось, что ему это нравится. Прижимаясь губами к ключицам, он тоже смотрел. Возможно в этот момент он, как и я, думал о том, как его руки бы выглядели на моем теле без одежды… Я закусил губу. Что до того, насколько разрушительно, но совершенно необходимо это ощущалось… Его ладонь надавила сильнее и сжала напряженный сосок между пальцев.       — Ах!.. — низко застонав, я откинул голову ему на плечо.       Мне казалось, что я схожу с ума. Мое тело горело как в лихорадке, кожа гудела, отчаянно нуждаясь в его прикосновениях, а там, где он касался меня, эта одержимость проникала внутрь, нежным ядом расходилась по органам, сжимала их сладкими спазмами, опускалась в низ живота. Жар, терзающий меня снаружи, был не сопоставим с пламенем, уничтожающим меня изнутри.       Я хотел его.       Если люди называли желанием что-то другое — я мог им только искренне пособолезновать.       Его руки сжали меня сильнее, почти болезненно прижимая к нему; уткнувшись носом в шею, он вдохнул резко и глубоко, по-животному. Я сглотнул скопившуюся во рту слюну. Мне так сильно хотелось ощутить вкус его кожи, хотелось укусить, чтобы снова услышать, как меняется его голос. Хотелось вплавиться в него. Соединиться.       Во всех наших действиях ощущалось отчаяние, страх друг за друга. Оттого мы были такими несдержанными, откровенными, разнузданными. Жадными. Наши чувства обострились до предела.       Он провел языком от ключиц до подбородка, оставляя на коже влажную дорожку, и я выгнул спину от прошедшей по телу дрожи.       — М-мх!.. — короткий стон ушел в шею.       Должно быть, я прижался к нему слишком сильно.       Волнение и страх примешивались к удовольствию, к жару внутри, сплетались воедино неразрешимой головоломкой, спутанным клубком, все отчетливее концентрируясь в животе, под его ладонью. Опускаясь все ниже. Ослабляя ноги.       — Ха-а… — выдохнул я, зарываясь пальцами в его волосы и сжимая пряди достаточно сильно, направляя голову.       Футболка съехала с одного плеча, и он опустился туда, оставляя поцелуи по изгибу шеи, слегка покусывая кожу, вызывая до умопомрачения приятные вспышки удовольствия. Мне казалось, что я сейчас отключусь.       Низ живота гудел от напряжения, и я думал только о том, чтобы он последовал за ним рукой, спустившись ниже. Это жар вызывал у меня желание свести ноги. Я даже почти перестал ощущать Минхо, настолько сильно мои ощущения концентрировались на том, как потяжелело в паху. И вдруг я совершенно отчетливо ощутил там теплый импульс.       — Н-нх?.. — я замер, неглубоко дыша.       Не уверенный, что именно происходит, я ждал, чувствуя, как ритмично сокращаются мышцы живота. Ощущение возникло снова. Напряжение опускалось ниже. Лицо и грудь пылали, наверняка я был красный как рак.       Удовольствие от прикосновений Минхо никуда не делось, но теперь на краю сознания постоянно маячило вот это неясное чувство внизу, напоминающее легкую щекотку, некоторый дискомфорт и что-то вроде приятно тянущего ощущения одновременно. Сильнее всего мне хотелось ощутить прикосновение там.       Об этом… он говорил тогда?       — Минхо, — позвал я слабо, желая провалиться сквозь землю от стыда, и после невыносимо долгой паузы проговорил едва слышно: — ты мог бы… потрогать ниже?..       То, что я произнес это, только дополнительно усугубило ситуацию. Я предвкушал его прикосновение, почти ощущал спускающуюся вниз ладонь, сладкую дрожь и то, как он мог бы дотронуться. На что бы это было похоже. Как бы я отреагировал. Мои мысли спутались, но все так или иначе крутились вокруг этих ощущений.       Оторвавшись от плеча он затуманено посмотрел на мое лицо с немым вопросом в глазах. Несколько секунд у него ушло на то, чтобы обработать то, что я сказал и соотнести это с выражением моего лица и залитыми румянцем щеками.       — Ты… — почему-то удивленно прошептал он и посмотрел вниз, где вполне заметно топорщились штаны, — тоже?..       Тоже?.. Теперь, когда я наконец понял, что имелось в виду, я почувствовал.       Иронично, что он был так удивлен. По моим субъективным ощущениям, делай он то же самое с любой из лежащих на полу подушек — и та бы не осталась равнодушной.       — Пожалуйста… — пробормотал я жалобно, жмурясь от жгучего стыда.       Долгое время в тишине раздавалось только наше сбитое дыхание. Минхо припал губами к моему плечу, медленно моргая. К текущему моменту я знал его достаточно, чтобы предположить, что значит это молчание — скорее всего он сомневался. Боролся с собой. Потом он все же сказал:       — Хани… прости, но я не могу.       Честно? Я ожидал чего-то подобного. Когда он сказал, что мы просто побудем ближе, стало очевидно, что есть некоторая черта, за которую мы не зайдем. А то, чего мне хотелось… А вдруг такое даже вслух произносить было позорно?..       Внутри мгновенно заворочалась стыдливая тревога.       — Я попросил о чем-то грязном, да?..       — Нет, вовсе нет, — он ответил торопливо и беспокойно, наверное, переживая, не обидел ли, а после ласково прижался ко мне щекой. — Ничего подобного. Но я… я к этому не готов. Я вообще не думал, что все будет настолько…       Кажется, он пытался подобрать слово, но у него никак не получалось. Что ж, я мог его понять.       — Я потерял самообладание, — в теплом шепоте проступило раскаяние, — будто помешался. Прости. Даже сейчас я ловлю себя на пагубных мыслях: «может быть, все таки…»       — Тогда почему нет?       — Потому что я не хочу тебе навредить, — ответил он негромко. — И не хочу, чтобы ты об этом жалел.       — Я не буду жалеть.       — Ты не знаешь. В этом все дело, — проявив чудеса сдержанности, он вытащил руку из-под футболки и осторожно приобнял меня. — Ты не можешь принимать такое решение. Еще слишком рано. И пожалуйста, не настаивай, моя воля и так по швам трещит.       Выдохнув ртом, я немного поерзал. Внизу все гудело от напряжения.       — Не буду. Просто это так… — я снова зажмурился и сглотнул, — как ты это терпишь? С этим ничего нельзя сделать?..       На несколько секунд он смущенно уткнулся лбом мне в плечо, затем тихо произнес:       — Кое-что можно.       Чуть придерживая за талию, он развернул меня боком к себе, а после осторожно уложил на подушки на спину. Склонился сверху. Наконец-то я мог как следует видеть его лицо: румянец на щеках, припухшие темные губы и глаза, темные, голодные, но все еще родные, нисколько не пугающие. Посмотрев вниз, он подвинулся так, что его бедро оказалось между моих ног, а мое — между его, а затем опустился чуть ниже, на локти, чтобы наши лица оказались совсем рядом.       Я не вытерпел и поцеловал его первым, достаточно несдержанно, разгоряченно. Тихо выдохнув мне в рот, Минхо замедлил поцелуй, должно быть, чтобы лучше ощущать все, чтобы немного сбавить градус происходящего. Я чувствовал, как он мягко прихватил мою губу и ласкает ее языком, лижет, как конфету. Мне так безумно нравилось, когда он делал так. Я млел и от этого становился очень податливым и отзывчивым.       Прямо так, не отрываясь от моих губ, он опустился еще ниже и, двинув тазом, потерся бедром о мой пах.       — М-мх! — я выдохнул в поцелуй, ощущая, как по телу прокатилась волна сладкого удовольствия.       — Вот так, — прошептал он, чуть отстранившись и наблюдая за моей реакцией.       Если это было так хорошо, то что я бы почувствовал, если бы он прикоснулся рукой? Я отогнал эти мысли. У любой жадности должен быть предел. И раз теперь я знал, какие ощущения это приносит, я мог сделать так же приятно ему.       Пристально глядя в его лицо, я приподнял пах и отзеркалил его движение бедром.       — Ах… — он зажмурился, распахнув рот. Я ощутил, как на секунду напряглось его тело и расслабилось, посылая по нервным окончаниям мелкую дрожь.       Я смотрел на него как зачарованный.       — Вот так? — спросил едва слышно.       — Да, — выдохнул он, накрывая мои губы.       Я чувствовал его как никогда прежде. Теперь я понимал, чего нам хотелось в прошлый раз, когда мы сидели здесь — нам хотелось вот этого. Близости. Мы придвинулись так тесно, что теснее было бы болезненно. От движения наши футболки задрались и жар его кожи обжег живот. Он ощущался как часть меня, как продолжение, потому что я точно знал, что он чувствует точно то же, что и я, знал, что в его мыслях не осталось места ни для чего, кроме меня.       Пусть это и было немного отчаянно, пусть мы боялись, пусть жадничали, пусть спешили. Это было по-настоящему. Совершенно искренне. Мы оставались бережны. Мы открылись другу другу полностью. Приняли друг друга. Поделились нашими чувствами. Страхами. Доверием. Всем.       В комнаты той ночью мы так и не вернулись.       * * *       Меня разбудил Минхо — благо он проснулся, когда мигнул свет из-за запуска котельной, подогревающий воду для душевых. Сам бы я ни за что не проснулся. Мы уснули только под утро, проспав едва ли больше пары часов — прямо здесь, на подушках, едва устилающих холодный пол и укрываясь кофтой, которую я по чистой случайности прихватил с собой. Но холодно нам не было.       Немного поспорив из-за карты памяти — я настоял, чтобы она пока осталась у Пятого, — мы как воришки пробрались в комнаты, едва успев к сигналу подъема. Времени хватило только быстро ополоснуться и сменить одежду, а там уже подали сигнал на построение.       Как и в любой другой день, мы отправились на смену. От того, что произошло накануне, я чувствовал себя странно взволнованным даже просто держа ладонь на его плече. Даже глядя на его шею, на которой под воротником жакета остались едва заметные розоватые следы от моих слишком увлеченных и долгих поцелуев. Я знал, что эта дорожка спускается ниже. Наверняка, на моей шее осталась такая же.       Это очень смущало.       Получив сигнал, колонна привычно двинулась вперед. Будь я чуть менее погружен в свои воспоминания, я бы заметил, что сегодня что-то слегка отличается: будто строй идет не в ногу, все немного более суетливо и напряженно. Но мыслями я был далеко, потому не заметил.       Привычно за последние дни проведя пальцами по надписи на трубе у выхода в сток, я вышел в общий зал. Колонна другого крыла все еще находилась у диспенсера, номера поочередно получали свою порцию СУПСа, что на самом деле было довольно необычно, так как все было рассчитано таким образом, чтобы никому не приходилось ждать, и обычно, когда выходило наше крыло, они уже заканчивали прием. Но сегодня там, казалось, произошел какой-то сбой.       Присмотревшись, я заметил, что чуть в стороне от диспенсера стоят дежурные, которые забрали из колонны двух номеров и беззвучно общаются с ними. У одного из номеров вся грудь была облита питательной смесью.       Испытав некоторое беспокойство, я сжал плечо Минхо, и он коротко кивнул. Мы оба мгновенно поняли, что это означает — к этим двоим вернулся вкус. И раз они обратили на себя внимание дежурных, значит не смогли сохранить это втайне.       Ненадолго оторвав ладонь от трубы, Минхо написал на моей руке:       «Мы не можем им помочь. Не делай глупостей.»       Склонив голову, я кивнул сам себе. Он сказал чистую правду — защитить их мы никак не могли. Еще нет. Вот когда проснется больше номеров…       Пока что, тьфу тьфу, дежурные общались с номерами вполне дружелюбно, на их лицах даже не было какого-то напряжения, скорее озадаченность. Существовал ли вообще какой-то протокол на этот случай? Я понятия не имел. Наверное какой-то имелся. Едва ли это первая подобная ситуация. Главное, чтобы остальные прислушались к тому, что я написал на трубе, и этот случай так и остался единичным, иначе у кого-то могут возникнуть вопросы.       Впереди началась какая-то возня, будто люди толкались. Кажется, кто-то нарушил строй. Я вглядывался так напряженно, что заболели глаза, но ничего не мог разобрать за спинами номеров. Неясная тревога набирала обороты. Наша колонна продолжала слепо двигаться вперед, из-за чего создавался все больший и больший затор.       Когда мы уже почти подошли к диспенсеру кто-то впереди вдруг надрывно закричал:       — Слишком громко! Пожалуйста…       Я увидел, как несколько номеров дернулось или обернулись на звук, другие вжали головы в плечи. Колонна еле-еле сохраняла строй.       Ледяной страх сковал внутренности.       Нет. Что же вы делаете? Еще слишком рано. Еще…       И тут я посмотрел наверх. На стеклянный потолок, где был еще один этаж и сновали такие же как наши колонны. Вот только вместо упорядоченных линий там уже царил хаос. Некоторые номера вышли из строя, кто-то пытался докричаться до остальных, бегая вдоль колонны или тряся за плечи тех, кто, видимо, еще не проснулся. Несколько человек разбрелось по углам — они сидели у ограды и стен, сжавшись в комок и закрыв голову руками. У диспенсера кто-то разлил СУПС, и я точно загипнотизированный смотрел, как белесое пятно расползается по стеклянному потолку, огибая подошвы типовых ботинок.       Что… что я наделал?       Никто не останавливал происходящее. Даже дежурные, казалось, не замечали, что происходит вокруг. Но как же так? Стараясь не крутить головой, я испуганно бегал взглядом по залу и коридорам, откуда в любой момент могли появиться надзиратели.       Может, еще есть шанс всех успокоить? Может, все еще обойдется? Что же делать?..       Но я, конечно, уже понимал, что если на нашем этаже это еще гипотетически возможно, то на верхнем…       В этот момент прозвучал оглушительно громкий сигнал, причем не тот, что обычно давали по трубе. Он похоже раздавался из какого-то специального устройства на стенах, потому доносился сразу со всех сторон.       — Бип. Этаж B2. Код 7-2-4, — изрек странный механический голос. — Би-и-ип.       B2?.. Этаж над нашим? Что это значит?       Тем временем синтезированный голос продолжил:       — Номера: 78, 91, 99, 109, 112, 115, 116, 123. Нарушение первой степени. Б-и-ип.       Это будто перерезало натянутую до предела струну, которая удерживала всех на месте. Часть номеров бросилась врассыпную, тычась вслепую и пытаясь спрятаться, некоторые пытались сорвать с себя нашивки. Началась суматоха.       И тут я понял, почему мы никогда не видели кураторов. Все оказалось очень просто.       Никто не выбежал из коридоров, не открылось никаких секретных дверей в стенах, даже черные сферы не превратились в каких-то жутких существ-надзирателей. Нет.       Они вышли прямо из колонн номеров.       По паре на десяток человек. По тому, как они двигались, и как целеустремленно направились к названным номерам, я сразу понял — они видят. Скорее всего и все остальные чувства тоже были при них. Проскользнула беглая мысль, что раз все без исключения принимали отраву, у них, должно быть, имелся антидот. И если подмену таблеток они могли и не заметить, они, как и все остальные номера, гарантированно прочли те надписи на трубах и поняли, что что-то происходит.       Как я мог быть таким идиотом?       Спина Минхо была напряжена — он, как и я, наблюдал за тем, что происходит сверху. Несколько номеров убежали по коридору обратно в жилое крыло, отвлекая на себя пару кураторов, какой-то здоровый мужик пытался напялить свою жилетку на маленькую, совершенно ничего не понимающую девушку. Их обоих достаточно жестко скрутили и повели куда-то. Один из тех, кого назвали, кажется, номер 99, отломал тонкую трубу диспенсера и теперь размахивал ей перед собой, прижавшись спиной к ограде. Конечно, он ничего не видел, потому смысла в этом не было почти никакого — подошедший куратор выбил его импровизированное оружие одним четким ударом, а потом заломал тому руку и повалил его на пол, прямо над нами, прижав коленом в спину.       Мы с куратором встретились взглядом.       На секунду мне показалось, что я узнаю его, и мне сразу стало дурно — из-за того, что говорил Минхо, я вдруг представил, что там Десятый. Но наваждение рассеялось так же быстро, как и появилось — это был точно не он, просто какой-то парень с черными жесткими глазами. Облегчение из-за этого осознания я испытать не успел, потому что понял, что он смотрит на меня. И понимает, что я его вижу.       Сощурившись, он склонил голову набок, и я совершил роковую ошибку, инстинктивно попятившись на шаг назад от угрозы и выходя из шеренги. Парень поднес к лицу запястье, и я заметил на нем тонкую серебряную полоску браслета. Его губы беззвучно зашевелились.       — Бип. Этаж B3. Код 7-2-4, — вновь раздался механический голос. — Би-и-ип. Номер одиннадцать. Нарушение первой степени. Би-и-ип.       Одиннадцать? Это же…       Все внутри оборвалось.       Что делать?.. Куда прятаться?..       Чужая рука крепко обхватила предплечье. Я взглянул вниз и понял — это не Минхо. Двенадцатый чуть наклонился к моему уху и хрипло произнес:       — Давай по-хорошему?       Душа ушла в пятки, но ничего ответить я не успел, так как что-то пронеслось перед лицом, а в следующую секунду Двенадцатый, захрипев, рухнул на пол.       — Беги! — прокричал Минхо, занося руку для второго удара, и я будто вышел из оцепенения. — Быстро! Наверх!       — Би-и-ип. Номер десять. Нарушение первой степени. Би-и-ип.       — А ты? — ни жив ни мертв прошептал я.       — Сразу за тобой, доверься мне, — он отвесил еще удар начавшему подниматься Двенадцатому, стянул с меня жилетку и пихнул в спину. — Ну!       Совершенно растерянный, я сделал пару неуверенных шагов в сторону коридора и побежал. В голове бессмысленно билось: «Что делать? Что же теперь делать?» Происходящее вокруг размылось, превращаясь в грязно-серое тошнотворное мельтешение. Желудок грозил выпрыгнуть наружу. Я бежал задыхаясь и боялся смотреть назад, потому что если Минхо обманул…       Меня настигли у самого коридора — коренастый куратор с номером двадцать вышел мне наперерез. Победить такого в драке у меня не было никаких шансов, поэтому я решил попробовать справиться с препятствием хитростью — бросился ему в ноги и свалил его на пол, а сам проскочил дальше, еле увернувшись от его рук. Правда ушел недалеко, потому что он каким-то образом схватил меня за щиколотку и будто я ничего не весил, опрокинул навзничь. Я приложился о пол подбородком и прикусил язык, отчего во рту сразу появился отчетливый вкус крови, но все же смог пинками избавиться от цепляющихся за меня рук, поднялся и побежал дальше.       По пути к продовольственному цеху больше никого не встретилось, должно быть, все кураторы были в общем зале среди номеров, так что я опрометью проскочил мимо теплицы до поворота к складу. В лифтовой шахте быстро забрался по лестнице и затаился, глядя вниз.       Ну же, Минхо. Где ты?       Я запоздало осознал, что не должен был убегать вперед. Он сказал так, но… Нельзя было оставлять его там. Наверное он сказал так, потому что от меня было больше вреда, чем пользы в драке, и все же зря я послушался.       Вдалеке раздавались голоса, шум какой-то возни, возгласы из общего зала. Казалось, что голоса приближаются, и я не слышал там голоса Минхо. Что я должен был делать?.. Я не мог уйти дальше без него.       Бегло осмотрев лестницу, я понял, что хлипкие крепления можно попробовать выдрать из стены, если приложить достаточно силы. Только нужен какой-то рычаг. Если там Минхо, то он заберется за несколько секунд, а потом можно попробовать сбить крепления, но если там не он, а кто-то другой… Я решил рискнуть.       Шум становился все громче, вместе с тем напрягались и мои нервы, и вот дверь распахнулась и Минхо залетел внутрь. Его волосы были растрепаны, а губа разбита — похоже он все же пропустил пару ударов. Встретившись со мной взглядом, он коротко кивнул, подобрал с пола какой-то металлический прут и заблокировал дверь, просунув его в отверстия ручек, а затем торопливо взобрался по лестнице. В дверь уже ломились.       — Стой, помоги-ка мне, — я лег на пол и что есть сил пнул прут лестницы ногой.       Он сделал также, и, спустя несколько ударов, аккурат когда дверь распахнулась, крепления выдрались из бетона, осыпая всех внизу бетонным крошевом, лестница сначала с металлическим скрежетом накренилась, отходя от стены все дальше, а потом надломилась под собственным весом и рухнула вниз, в шахту. Грохот стоял чудовищный.       Вошедший одним из первых в комнату Двенадцатый встретился со мной усталым взглядом и отдал остальным команду:       — Идите через лабораторию. Они направляются к четвертому выходу.       Минхо потянул меня за собой, и мы побежали дальше по путаным коридорам технического этажа. Мимо щитовой, мимо пункта, где подменялись таблетки, мимо лифта к пожарной лестнице. Я сделал точь в точь также как в прошлый раз и замок снова открылся. Что-то с этим замком было не так, но времени думать об этом у меня не было. Мы взбежали вверх по лестнице, пронеслись по коридору, Минхо вынес плечом ту дверь со стеклянным окошком, через которую мы подглядывали в прошлый раз, после чего мы уперлись в наглухо закрытые ворота наружу.       — Что теперь делать? — безрезультатно обыскав всю комнату и не обнаружив ничего, что хотя бы отдаленно напоминало бы отпирающий механизм, я беспомощно обернулся к нему.       — Что-то должно быть… — не менее растерянно ответил он, пытаясь открыть ворота грубой силой, впрочем, так же безуспешно.       Времени оставалось катастрофически мало.       Что-то крутилось у меня в голове, но я никак не мог ухватиться за эту мысль, чтобы разобраться, что же это такое. В прошлый раз, когда мы были здесь, я зацепился за что-то вниманием, но не обработал эту информацию. Тот доставщик не отпирал и не запирал ворота, это наверняка делал кто-то другой. Кто-то, кто не увидел нас или не смог до нас добраться. Доставщик поднялся на лифте, прошел до двери и… махнул рукой в сторону левого ответвления коридора.       — Я знаю, — прошептал я, — жди здесь!       — Только будь осторожен, — произнес он мне вслед, но я уже очертя голову неся вперед.       Промчавшись по коридору, я нашел что искал — третья по счету дверь от комнаты с выходом оказалась открыта, и в этой крохотной клетушке в пару квадратных метров на всю стену располагалась огромная контрольная панель с множеством экранов. Задвинутый под стол стул на колесиках сейчас пустовал.       Я вошел внутрь, настороженно всматриваясь во множество рычажков и кнопок на наклонной рабочей поверхности. О их назначении я даже не подозревал. Зафиксировав движение боковым зрением, я испуганно вскинул голову и с удивлением понял, что вижу на одном из экранов Минхо, который силится открыть металлическую штору на воротах, пытаясь подцепить ее перевернутой скамейкой как рычагом. Это устройство передавало картинку из другой комнаты. На других экранах были какие-то коридоры. Пока пустые.       Мне показалось очень странным, что на посту никого не было. Как же так? Любой, кто дошел сюда, мог свободно выйти? Очень маловероятно. Тогда в чем подвох? Нельзя активировать ворота без какой-нибудь ключ карты?       Склонившись над панелью, я принялся изучать имеющиеся кнопки. Камера 1-10. Эти кнопки переключали изображение на экранах. Питание и вызов лифта. На всякий случай я отключил. Вентиляция. Освещение разных зон. Блокировка отсеков. Вызов службы безопасности.       Выходы 1-5.       Вот оно. Двенадцатый сказал, что это четвертый выход, так что получается…       Я надавил на зеленую кнопку с цифрой 4.       Раздался звуковой сигнал, который даже мне, понятия не имеющему, как должен звучать сигнал подтверждения, дал понять, что это не он. Что-то было не так. Я нажал еще — тот же результат.       Тогда я посмотрел на экран и нажал снова. На центральном экране высветилась надпись:       ЗАБЛОКИРУЙТЕ ДВЕРЬ КОНТРОЛЬНОГО ПУНКТА, ЧТОБЫ АКТИВИРОВАТЬ ВОРОТА       Тут-то я и понял, где был подвох. Отсюда действительно можно было открыть вход, вот только тот, кто это делал — не мог выйти сам. Поэтому нас не поймали. Тот, кто сидел здесь в прошлый раз, не мог покинуть комнату, пока ворота были открыты. А когда закрылись — нас уже и след простыл.       От волнения в животе поднималась легкая тошнота. Я уже понимал, к чему все идет. Ощущая спускающийся по позвоночнику холодок, я смотрел на экран, где Минхо пытался открыть ворота.       Так вот как все будет?..       Я сглотнул.       Сейчас он смотрел в коридор, может, прислушивался к чему-то, а может пытался понять, куда я запропастился.       Мне не нужно было гадать, я точно знал, что если он узнает, как работает этот механизм, он не позволит мне этого сделать. Это также означало, что я не смогу даже выйти и попрощаться с ним. Я должен был решить. Сейчас.       Позволить нам обоим быть пойманными.       Или открыть ворота для него, заперев себя здесь.       — Хани? — донеслось издалека, и я вздрогнул.       Неужели я всерьез думаю об этом?.. Я вытер испарину со лба, чувствуя, как подрагивают руки. Минхо на экране какое-то время ждал ответа и, не дождавшись, пошел по коридору в мою сторону.       Если я ничего не сделаю сейчас, выбирать мне уже не придется.       Зато я смогу обнять его еще раз.       Невесело усмехнувшись, я сглотнул ком в горле и пошел к двери.       — Хани? — снова позвал он.       — Все в порядке, Минхо, — негромко отозвался я.       А потом дернул рычаг запорного механизма. Толстая металлическая дверь со скрежетом поехала в сторону, закрывая проем, и с лязгом захлопнулась.       — Что… — встревоженно раздалось из коридора, — Хани, что случилось?!       Он замолотил кулаком в дверь.       — Я же сказал, все в порядке, — ответил я и, дойдя до панели, нажал кнопку открытия ворот. Раздался звуковой сигнал подтверждения, на экране высветилась жизнерадостная зеленая галочка.       Звуки снаружи на время затихли.       — Хани, — спросил он глухо, — что все это значит?       Вернувшись к двери, я наудачу попробовал снова разблокировать ее рычагом — ожидаемо безрезультатно — и опустился на пол к ней спиной. Через экран я мог видеть, как Минхо стоит по ту сторону, упершись в преграду обеими руками и низко склонив голову. Видеть его хотя бы так… что ж, лучше чем ничего.       — Я думаю, ты понимаешь, что это значит.       — А я так не думаю. Открой дверь.       — Я уже открыл, — откинув голову, я слабо улыбнулся.       Ворота действительно были полностью открыты. В ту комнату даже проникал дневной свет.       — Черта с два! — он ударил в дверь кулаком, и та отозвалась низким металлическим гудением. — Прекращай это и выходи!       — Ты же не думаешь, что я бы сделал так, будь у меня выбор? — я покачал головой. — Послушай меня, ладно?       Ответа не последовало и я принял это за согласие.       — Сейчас не время спорить. Я и так знаю, что ты не хочешь уходить без меня, тебе не надо это доказывать. Однако… Карта памяти у тебя. Если ты выйдешь и найдешь снаружи кого-нибудь, кому можно ее показать и кто сможет нам помочь, это все изменит. Кто-то из нас должен это сделать, так вышло, что это будешь ты. Тебе вообще-то досталась сложная часть — я то буду просто сидеть в какой-нибудь камере и ждать, пока ты вернешься.       — Не говори так, будто ты знаешь, что произойдет, если тебя поймают, — он ответил удрученно. — Я не оставлю тебя здесь одного.       — Поймают либо меня, либо нас обоих, — я смотрел, как он прижался к двери лбом. — И зачем тогда все это? Я уже говорил, это касается не только нас с тобой. Сбежать с этой картой и сделать так, чтобы о станции узнали, чтобы все это прекратилось — важнее меня или тебя. Важнее нас.       Несколько секунд он молчал, потом сказал:       — Не для меня.       На одном из экранов появились люди — четверо или пятеро кураторов, быстрым шагом приближающиеся по одному из коридоров. Я старался разобраться, но на самом деле понятия не имел, даже с какой стороны они подходят. Время истекало.       — Они идут, я вижу, — обеспокоенно заговорил я. — Минхо, пожалуйста. Времени совсем нет.       Ответа не последовало, поэтому я продолжил, напряженно глядя на его замерший силуэт на экране:       — Прошу. Я обещал себе, что должен отпустить тебя, и я отпускаю. Ты дал мне обещание, что выберешься отсюда во что бы то ни стало. Пришло время исполнить его.       Он оторвался от двери и бросил взгляд в сторону выхода, в конец коридора, где дребезжал слабый дневной свет. Кураторы показались на соседнем экране: были ли они за поворотом или пока чуть дальше — я не знал, но был уверен, что счет идет на секунды. Если Минхо выйдет, я смогу закрыть ворота, чтобы они не последовали за ним, какое-то время у них уйдет чтобы открыть эту дверь…       — Неужели ты еще не понял, — проговорил Минхо горько, — что я лжец?       С этими словами он прижался спиной к двери и съехал вниз, садясь на пол так же, как сейчас сидел я.       — Нет! — я вскочил и засадил ногой по двери, от чего ступню сразу же свело от боли. — Тц!.. А ну быстро вставай, черт тебя дери! Неужели ты не понимаешь, что…       Голос подвел меня — на экране, на том же экране, через который я смотрел на Минхо, в конце коридора появились темные фигуры.       Мы опоздали.       — Минхо, они идут, — взмолился я, — беги! Пожалуйста, чего ты ждешь…       Но он только повернул голову в их сторону, а затем снова безразлично склонил, будто ему ничего не угрожало. Или будто угроза его больше не волновала.       — Не бойся, Хани, — ответил он мягко. — Я с тобой.       А дальше я с леденящим кровь ужасом смотрел, как они приблизились, как подошли к нему и встали вокруг, после чего один из кураторов ударил его по лицу с такой силой, что он завалился на пол. Его ударили снова. И снова.       Он ведь даже не сопротивлялся.       Мне хотелось кричать, но голоса не было — я не мог произнести ни звука. Ни проклясть их, ни попросить остановиться, ничего. Только смотрел, как его избивают.       За что? За то, что он дал им отпор, когда мы убегали? За то, что посмел надеяться? За то, что попытался выйти отсюда?       Челюсть сжалась. Я не плакал, когда пытался попрощаться, сдержался, но сейчас не смог, и злые слезы закапали с подбородка. Я плакал беззвучно, не сводя взгляда с чертового экрана.       Если бы силой мысли можно было бы причинять вред, каждый, кто тронул Минхо, уже корчился бы в агонии на полу. Мои мысли в этот момент были уродливыми, по-настоящему жуткими. Я презирал их всех. Всех, кто знал, что здесь происходит, кто поддерживал эту систему, изображая из себя таких же беспомощных безобидных номеров, а на деле упивался своей вседозволенностью. Превосходством над слабыми.       Избиение прекратил Двенадцатый, сказал:       — Достаточно. Отведите его на B1. И без глупостей.       Его поставили на ноги, и я с некоторым облегчением увидел, что идет он сам, даже распрямиться смог, хоть досталось ему явно неслабо. Перед тем, как Минхо увели, он сказал Двенадцатому, кивнув на дверь:       — Это его вам надо доставить на B1, а не меня.       Даже в такой ситуации он пытался блефовать, чтобы нас не разделили?..       Когда остальные ушли, Двенадцатый скучающе остановился у двери, скрестив руки на груди.       — Ну? Ты сам откроешь, или мне придется звать кого-то с картой доступа первого уровня?       Я ничего ему не ответил, пусто пялясь перед собой. Было бы неплохо, если бы способа открыть эту дверь снаружи просто не существовало, и им пришлось бы полностью сносить ее с петель, чтобы попасть внутрь. Когда до Двенадцатого дошло, что разговаривать с ним я не собираюсь, он просто ушел. Даже никого не оставил. Сначала я удивился — неужели он не боялся, что я сбегу, а потом понял: во-первых, он знал, что без Минхо я не сбегу, во-вторых, бежать мне было некуда. Теперь я понимал, что благодаря этим устройствам с красными лампочками, камерам, найти кого-то на станции — плевое дело.       Минут пятнадцать я прождал в тишине, сидя на полу у панели управления и размышляя о том, куда отвели Минхо и что с ним планируют делать. Потом кто-то наконец пришел за мной и разблокировал дверь. Карта доступа первого уровня — должно быть, важная шишка. Может, даже сам Смотритель. Но когда дверь открылась, я увидел совсем не то, чего ожидал.       Там стоял Минхо.       Сначала я подумал так. Потом заметил, что на его лице нет следов побоев и одет он как-то очень причудливо и опрятно по сравнению с нашими потрепанными рабочими костюмами. И взгляд… взгляд у него был совсем не такой, как у Минхо. В нем не было уже привычного мне тепла, только живой рабочий интерес, не более. Именно благодаря этому взгляду все вдруг как детали пазла встало на свои места.       Его взгляд был мне хорошо знаком, потому что я много раз видел его прежде. Я видел его в детстве. И тот, кто снился мне все это время был вовсе не Минхо — это был Десятый. Я бы понял это, если бы отдавал себе отчет в том, насколько они похожи, и если бы все мои мысли не крутились вокруг Минхо.       И пусть я видел Десятого впервые после возвращения чувств, я с некоторым трудом смог связать этого незнакомого человека со своими воспоминаниями о нашей дружбе. С тем человеком, по которому я тосковал.       — Я так надеялся, что ты придешь на помощь, — проговорил я робко, — правда твоего брата уже увели, так что нам надо сначала его освободить.       — Помощь? — он приподнял бровь. — Похоже, ты что-то перепутал.       С этими словами он бросил наручники мне в ноги.       Я… ошибся?       * * *       На лифте мы спустились на B1. Если мои предположения были верны, то этот этаж должен был располагаться прямо под куполом, но либо я что-то перепутал, либо мы просто не пошли через общий зал со стеклянным полом. Жаль — я хотел бы знать, чем все закончилось на нижних этажах, хоть, по правде сказать, в плачевном исходе почти не сомневался.       Десятый шел немного впереди, и у меня была возможность понаблюдать за ним. Он держался уверенно и расслабленно, прикладывал карту к замку машинальным, привычным движением, словно делал это уже несколько лет. Пару раз нам встретились замки такого же типа, как тот замок у лифта, с черной приплюснутой сферой, и я наконец понял, почему мы тогда смогли пройти через него — замок сканировал лицо. А лица у них с Минхо были совершенно одинаковые.       Заговорить с Десятым я больше не решался, но в глубине души все еще надеялся, что все это игра, притворство — что ему нужно придерживаться образа, но он на нашей стороне. Минхо бы, наверное, сказал, что я непроходимый наивный дурак. Пожалуй, так оно и было.       Мы миновали большую светлую комнату, назначение которой осталось мне неясно: с множеством столиков и стульев, но не как в классной комнате, где все повернуты к доске, откуда вещает учитель, а стоящие хаотично, почти в шахматном порядке. Также тут была зелень в горшках, хоть я и не увидел ни одного знакомого плодоносящего растения. Цветы будто стояли тут просто так, для красоты. А еще тут были звуки. Негромкие и ненавязчивые, они доносились ниоткуда конкретно и отовсюду сразу, и не были похожи ни на что, что я слышал до этого момента. Какая-то ритмичная повторяющаяся комбинация, которая слегка менялась каждый раз. В стене зиял широкий длинный проем, под которым располагались полки с какими-то пестрыми предметами под стеклом, а рядом — несколько утопленных в стену экранов, сейчас темных. Что меня почему-то удивило — тут тоже наличествовали черные сферы с красными лампочками. На стойке возле небольшого электронного аппарата, напоминающего терминал, стояла табличка со светящейся надписью «РАБОЧИЕ ЧАСЫ» и списком промежутков времени.       За этим залом следовал коридор, еще один, затем мы вошли в круглую комнату с несколькими дверьми и красивыми, даже на вид очень мягкими светлыми диванами и низким столиком, но не задержались там, а проследовали в одну из дверей сбоку, войдя в помещение, которое я сразу же окрестил кабинетом.       Минхо был там, стоял в центре, напротив большого, как в архиве, письменного стола, за которым на стене красовалась огромная картина, изображающая, кажется, воду: белую пену на острых бирюзовых гребешках и пузырьки воздуха в глубине. Кроме картины взгляд не цеплялся ни за что — кабинет был стерильным как операционная, отчего мы в нашем сером тряпье выглядели в нем крайне неуместно.       Минхо, как и я, был закован в наручники. Рядом с ним скучал какой-то куратор, наверное один из тех, кто бил его, а у стены возле входа, скрестив руки на груди стоял Двенадцатый. У Минхо на подбородке и под носом были подтеки крови, но в остальном он выглядел более-менее сносно, и держался стойко. Оглянувшись на звук, он бегло окинул меня взглядом, будто проверяя мое состояние, коротко кивнул и только потом, стиснув челюсть, перевел взгляд на своего брата. И то, как он смотрел, не предвещало ничего хорошего.       — Ты в порядке? — пробормотал я обеспокоенно, когда Десятый, придерживая за предплечье, подвел меня к Минхо. — Тебя так били…       — Все хорошо, — ответил он мягко, явно пытаясь меня успокоить.       Сам же Десятый прошел мимо нас к столу и оперся о столешницу, опустив руки в карманы брюк и оценивающе рассматривая нас. Вздохнув и пожевав губы, он сказал:       — Что за цирк вы устроили?       Никто из нас не ответил, поэтому он продолжил:       — Не думал, что вы правда на это решитесь. Отключили камеры в сортировочной, да? Ты влез в систему? — он снова тяжело вздохнул. — Сколько же мороки…       — Мороки? — прохладно произнес Минхо.       — А кто по-твоему будет это все разгребать? — тот невесело хмыкнул.       Минхо нахмурился сильнее.       — Ты ничего не хочешь объяснить?       — М-м, — Десятый сощурился, после чего кивнул на Минхо, — снимите с него наручники. Этого… оставьте так.       Второе, должно быть, относилось ко мне.       Покачав головой, Десятый потянулся, разминая плечи.       — Долго же я ждал. Признаться, я ожидал от тебя большего, братец. Не уверен, что не оставляй я подсказки, ты бы вообще меня когда-нибудь нашел. Наверное, так бы сидел в своей лаборатории и не отсвечивал…       Сложно было не заметить, что Десятый в разговоре обращается только к Минхо, словно мы не искали его вместе, словно меня там вообще не было.       — Что тебе объяснить? Мне казалось, что я оставил достаточно информации, чтобы ты разобрался во всем, что тут происходит.       — Например, объясни, какого черта ты тут делаешь, — процедил Минхо.       Если прислушаться, то их голоса отличались, как и манера речи. Минхо говорил медленнее, но четко, а Десятый как будто слегка спешил, увлекаясь новыми идеями еще до того, как озвучил предыдущую. Прежде, когда мы общались, писал он также.       — Ха? — тот усмехнулся. — Разве не очевидно? Как ты уже знаешь, мы дети текущего Смотрителя. И если бы наша биологическая мать не пыталась сбежать, не спрятала нас, мы бы не росли… там, с другими номерами. В отличие от тебя, я искал наших родителей очень настойчиво и вот, нашел.       — А ты не мог об этом всем просто сказать? Об этом и обо всем, что происходит на станции? Если ты все знал? — я встрял в диалог. — Мы же искали тебя, мы думали, что с тобой что-то случилось…       Десятый скользнул по мне непроницаемым взглядом, но ответом не удостоил, вновь обратившись к Минхо:       — Было бы слишком просто, расскажи я все, разве нет? Мне никто ничего не рассказывал, все приходилось искать самому. Я хотел убедиться, что ты тоже сможешь разобраться сам. Считай это… проверкой или экзаменом, — он усмехнулся, — моим маленьким экспериментом.       — Экспериментом? — произнес Минхо тихо.       — Ага. На самом деле я не пойму, чего ты прибедняешься, я, вообще-то сделал очень много для того, чтобы ты в конечном итоге сюда попал. Взять хотя бы его, — он небрежно махнул в мою сторону рукой, — я прекрасно знал, что сам ты двигаться ни за что не начнешь, потому что даже когда я подсказал тебе состав формулы лекарства, ты забуксовал и быстро сдулся. Я знал что тебе нужен кто-то, чтобы включить твой комплекс спасателя, чтобы заботиться. Пришлось порядком потрудиться, чтобы свести вас вместе.       — Что ты имеешь в виду?.. — прошептал я непонимающе.       Минхо тяжело молчал, а потом вытолкнул едва различимо:       — Когда ты узнал, что происходит на станции?       — Я? — Десятый пожал плечами. — Может, около полугода назад.       Воцарилась звенящая тишина.       Мои внутренности скрутило, к горлу подкатила тошнота. Полгода? Мне было страшно даже допустить такую мысль. То есть все то время, пока мы дружили, пока он рассказывал свои идеи о том, как вылечить номеров, он уже знал, что никто из них не болен? Что я не болен. Как это возможно?       — Я ведь сказал, что сделал очень много. Хотя, надо признать, до этого я буквально от скуки помирал, а это все оказалось довольно увлекательно. Я имею в виду вашу… — он сделал неопределенный жест кистью, — интрижку. Скармливать тебе кусочки информации о нем, наблюдать, как ты все чаще упоминаешь его, подпитывать твою зависть. Одиночество сделало тебя довольно жалким. Без обид.       Мы оба молчали, потому он закинул ногу на ногу и продолжил:       — Я даже был слегка разочарован, когда ты повел себя ровно так, как я предполагал, совершенно предсказуемо. Я-то опасался, что моя попытка столкнуть вас лбами заставит тебя сдать назад, но нет. После моей пропажи, как и ожидалось, вы сблизились и вцепились друг в друга намертво. Хоть покрывать вас все это время было весьма… проблематично.       Я склонил голову, ошарашенно пялясь перед собой. У меня не получалось осознать то, о чем он говорил. Это все не имело никакого смысла. Или имело слишком много смысла?.. Когда мы только начали общаться с Десятым, я ведь беспрестанно спрашивал себя, почему он ни с того ни с сего проявил ко мне интерес. И теперь я отчетливо видел, что причина действительно была.       — Кроме того, не так-то просто знаешь ли, — продолжил Десятый, — было найти кого-то подходящего, чтобы подсунуть тебе. Хорошо, что я вспомнил про пацана-одиночку, с которым мы росли вместе. Как я и предполагал, кто-то, кто истосковался по общению настолько, что готов принять любого, кто проявит хотя бы толику заботы и интереса к нему — подойдет лучше всего. Кто-то, кто легко привяжется ко мне, а потом перенесет эти чувства и на тебя.       Он говорил очень жестокие вещи так легко, совершенно не заботясь о том, какие раны оставляют его слова.       Накануне я спрашивал себя, почему судьба распорядилась так, что мы с Минхо встретились и получили шанс сблизиться. Так вот это была не судьба.       Это был Десятый.       — Ты же не можешь… — прошептал я смятенно, — говорить это все всерьез?..       И тут он впервые обратился ко мне. Он сказал:       — А ты в самом деле думаешь, что если бы не я, мой брат бы вообще обратил на тебя внимание?       Из легких выбило весь воздух. Эти слова кольнули неожиданно больно.       Потому что больше всего я боялся признать, что он, скорее всего, прав.       Раздался звук удара, и я вскинул голову — Минхо держал Десятого за ворот, на губе у того красовалась свежая ссадина. Двенадцатый и второй куратор выступили вперед, мгновенно напрягшись, но Десятый поднял ладонь, останавливая их.       — Ты психопат, вот ты кто, — выплюнул ему в лицо Минхо, — он верил в тебя до последнего все это время. Он рисковал собой, чтобы тебя найти. И если ты следил за нами, то ты это знаешь.       Губы Десятого сжались. На секунду он бросил короткий взгляд в сторону, в угол, где под потолком мигала красная лампочка. Скорее всего, продолжи мы вести себя подобным образом, сюда заявились бы еще кураторы или та «служба безопасности», и Минхо снова досталось бы. А может и чего еще похуже.       — Минхо… — позвал я слабо, — не надо.       — Минхо, — Десятый криво усмехнулся, когда тот отпустил его и отступил на шаг назад, — точно, вы же выдумали друг другу имена.       — Разве папаша тебе имени не дал? — Минхо бросил на него полный презрения взгляд. — Решил, что ты и номером обойдешься?       — Если честно, — медленно проговорил Десятый, — я не очень понимаю, почему ты так на меня злишься. А не благодаришь. Я защищал вас бесчисленное множество раз. Покрывал ваши нелепые потуги разобраться в том, что происходит. Я точно знаю, что если бы не я, между вами бы вообще ничего не было.       Минхо отвернулся и закрыл глаза, сделав глубокий выдох. Никогда прежде я не видел его злым настолько.       — Нихера ты не знаешь, — сказал он жестко.       У меня внутри было пусто. Вернее сказать, я был опустошен. Трудно уложить обман такого масштаба в голову. Трудно представить, что кто-то может быть так жесток, а кто-то так глуп. Наверное, не будь я полностью раздавлен его предательством, я бы заключил, что Десятый — гений, я и прежде всегда так думал, но… то, как он распорядился своими способностями — сломало что-то во мне.       — Ваши отношения — это же даже не что-то настоящее, неужели все еще не очевидно? Это буквально закономерный результат эксперимента от имеющихся вводных. Инструмент, который выполнил свою функцию и привел тебя сюда.       — Еще слово, — бесцветно произнес Минхо, — и я убью тебя голыми руками.       Все замолчали. И в тяжелой напряженной тишине я удрученно спросил:       — И что дальше? Ты привел его сюда, а дальше что?       — Как что? — Десятый обошел стол и присел на край, поправляя ворот рубашки. — Я хочу, чтобы мы снова работали вместе, как раньше. Возможности для исследования на этой станции почти безграничны…       — Ты хочешь работать… здесь? — Минхо обернулся с неверием на лице.       — Да. Не знаю, осознаешь ты или нет, насколько это место уникально. Люди, купившие себе места во время эпидемии, так хотели спасти свою шкуру, что заключили очень особенные контракты, чтобы попасть на станцию-ковчег. Технически, после окончания эпидемии их удержали здесь обманом, но это уже не так важно. Их дети, родившееся здесь, по условиям контрактов остаются на станции. Законодательно, они даже не являются гражданами страны. У них нет никаких документов. И прав никаких нет. Ты понимаешь?       Из того, что он говорил, я понимал очень немногое, только какие-то фрагменты урывками и общую канву. Но я видел, как с каждым словом лицо Минхо бледнеет все сильнее.       — Эпидемия унесла так много жизней, что люди оказались в очень затруднительном положении. Общество еле устояло. Но те, кто оставались реалистами, понимали, что придется пойти на некоторые уступки, чтобы выжить.       — К чему ты ведешь?       От голоса Минхо у меня по спине пробежали мурашки.       Кажется, Десятому тоже стало не по себе, но он все же ответил:       — Я веду к тому, что… ничто так не тормозило науку, как этика.       Даже моих познаний хватило для того, что понять, что он хотел этим сказать: что эта станция существует для того, чтобы ставить эксперименты над людьми.       — Так… — я вклинился затравленно, — об этой станции все знают? Знают, что тут происходит?..       Десятый очень внимательно посмотрел на меня.       — Нет. Это все еще глубоко осуждается обществом, а потому скрывается, — он перевел взгляд на Минхо, — но за несколько десятков лет, благодаря этой и другим таким станциям, наука сделала настоящий прорыв во многих областях. Ты даже не представляешь, чего можно достичь, скольким помочь, имея в распоряжении ресурсы станции. Ты еще не видел лаборатории, настоящие лаборатории, а не то посмешище, где тебе приходилось работать в трущобах, это что-то по-настоящему удивительное…       В этот момент я почему-то подумал о тех словах Минхо, когда он говорил, что на самом деле никогда не хотел помогать всем. Что планировал только решить загадку и исцелиться. Даже в тот раз мы говорили только о том, чего хотел я — об этом исцелении для всех, об освобождении номеров… Но не о том, чего на самом деле глобально хочет он. Поэтому сейчас, я не был уверен в том, что он думает.       — Если я соглашусь…       Казалось, мне дали подсечку под колено.       — …что будет с ним? — он кивнул в мою сторону головой, не глядя.       Десятый растянул губы и задумчиво постучал пальцем по подбородку.       — Вообще… я не брал его в расчет. Но если хочешь, думаю, я мог бы попробовать договориться, чтобы тебе позволили оставить его рядом. Конечно, его придется опять отключить.       — Отключить? — прошептал я испуганно.       — Лишить чувств, — ответил Десятый.       — Согласен.       Сердце ухнуло вниз. Я покачнулся, потому что на секунду мне показалось, что я теряю равновесие, но Двенадцатый придержал меня за спину.       — М-минхо?..       Я позвал его так слабо, что едва ли кто-то кроме Двенадцатого услышал, так что неудивительно, что он не обернулся.       — Минхо, пожалуйста…       Нет, он слышал. Но не отвечал мне, низко склонив голову.       — Ч-что ты такое говоришь?!. — я попытался шагнуть к нему, но мой надзиратель удержал меня на месте. — Неужели ты не понимаешь, насколько это ужасно? Нельзя так поступать со всеми, кто остался внизу! Цель не оправдывает средства! Польза для общества за их счет? Они ведь такие же как мы, кто решил…       Обернувшись, он в два шага подошел ко мне и схватил за плечи. Его глаза были совершенно черными.       — Если я откажусь, они убьют тебя, ты понимаешь?       Я осекся. Смотрел на него и видел отчаяние и страх, которые он тщетно пытался спрятать. Видел безысходность. Эта… станция, вся эта организация была настолько больше, настолько существеннее нас обоих, что мы, барахтающиеся в попытках что-то изменить, казались незначительными как насекомые.       Все, что мы могли — умереть либо стать чудовищами.       И он выбрал.       В комнате раздался звуковой сигнал — несколько коротких звуков разной тональности. Бросив взгляд через плечо Минхо, я увидел, что источником звука было маленькое устройство-браслет на руке Десятого. Тот взглянул на него и коснулся, после чего произнес:       — Смотритель.       — Еще не наигрался? — вполне отчетливо раздался из браслета низкий мужской голос. — Заканчивай. Есть вещи, которые требуют твоего внимания безотлагательно.       Его манера речи создавала впечатление, что он привык экономить время на всем, даже на словах. А еще, что он привык отдавать приказы.       — Да, Смотритель, — ответил Десятый покорно, — мы как раз только что договорились…       — Вы не договорились, — он не церемонясь оборвал его, — прискорбно, если ты этого не понимаешь.       — Но мой брат…       — Твой «брат» думает ровно то же самое, что и этот пацан. Оставишь его рядом — получишь нож в спину при первой возможности. Я дал тебе шанс, второго не будет. Повторяю в последний раз — заканчивай. И приберись.       Раздался звуковой сигнал, видимо, Смотритель отключился.       Десятый отвернулся и молча склонился над столом, уперевшись в него руками.       В этот момент я осознал, какой диалог мы на самом деле все это время вели и с кем. Понял, что было поставлено на кон. Внутренности начало выворачивать наизнанку.       «Приберись.»       То есть…       — Н-нет, это же… — заикаясь, затараторил я, глядя на белое как полотно лицо Минхо, — не то, что я думаю?.. Ты его сын, он же не может…       — Сын ему не нужен, — ответил Минхо жестко, — ему нужен послушный преемник. И одного более чем достаточно.       — И что теперь?.. Это… все?..       Вместо ответа Минхо поднял руку, костяшки которой были сбиты в кровь, и осторожно коснулся моей щеки. Его взгляд снова смягчился, он даже почти улыбнулся, и от этого почему-то стало еще тяжелее.       Мои губы дрожали, но я не смел больше ничего спрашивать, будто каждое слово отнимало немного оставшегося времени, будто могло ускорить приближение конца. Вокруг зарябило, все кроме лица Минхо пропало из вида.       Тишину нарушил Десятый:       — Я прошу прощения. У вас обоих.       Шумно выдохнув, он добавил:       — Двенадцатый, отведи их в серую комнату.       Нас повели по каким-то коридорам, дороги я не запоминал, если честно — от страха поле моего зрения сузилось так, будто на меня надели шоры. Я не мог поверить, что все происходящее — правда. Неровные стены сжимали по бокам, бетонный потолок давил сверху, вынуждая пригибать голову. Десятый с нами не пошел.       Минхо вели впереди, двое кураторов придерживали его за плечи, хотя его руки и так были скованы. Мне почему-то казалось, что они зря переживают, и он едва ли попробует что-то сделать: то чувство беспомощности, что мы испытали в кабинете его брата, затянуло нас как трясина, облепило нос и рот, что даже дышать выходило с трудом, не то что барахтаться.       Я почему-то смотрел на его шею и затылок и думал о том, что чаще всего при свете я видел его именно так. Он всегда шел впереди, словно прокладывая мне путь. Я следовал. Не хватало разве что руки на его плече. Но этого я сделать не мог — мои запястья тоже стискивали наручники.       Завтра в построении не досчитаются двух номеров. А может на наше место придут кураторы.       — Как… — спросил я едва различимо, чуть повернув голову в сторону Двенадцатого, — это будет?       Сначала мне показалось, что он не станет мне отвечать, но несколько секунд спустя он все же произнес:       — Препарат, — а потом добавил: — это безболезненно.       Я кивнул.       — Это станет очень болезненным, — встрял один из кураторов, неприятно хмыкнув, — если попробуете сопротивляться. Можешь мне поверить.       Проигнорировав его, я спросил еще:       — Сколько у нас будет времени, прежде чем… — я не смог закончить.       — Пять минут.       — Можно попросить кое о чем?..       Двенадцатый ничего не ответил, бесстрастно глядя перед собой, так что, судя по всему, просить было нельзя. Но я все равно сказал:       — Если можно, не разделяйте нас.       Миновав лабораторию и пару путаных коридоров, нас привели в пустую длинную комнату с двумя дверьми помимо той, из которой мы пришли.       Видимо за этими дверьми все и произойдет — вдруг осознал я.       Двенадцатый куда-то ушел, так что я остался без надзирателя, а вот у Минхо было аж два. Сам он потухшим взглядом смотрел в пространство, будто находился даже не здесь. Я понимал. Готов был отдать что угодно, чтобы оказаться где-то еще. Но мы были здесь.       Бросив вороватый взгляд на кураторов, я подался вперед и поцеловал Минхо в губы.       А что, терять-то мне уже было нечего. Почему-то я был уверен, что попрощаться нам не дадут.       Едва я ощутил тепло его губ и солоноватый привкус крови из прокушенного во время драки языка, как получил удар по ноге и упал на одно колено. Один из кураторов оттащил меня за шиворот на пару метров назад, я не сопротивлялся, потому что не мог отвести взгляда от Минхо. Он наконец смотрел на меня, и в его глазах, ох…       В его глазах было горе.       — Прости меня… — произнес он одними губами.       — Прости меня, — эхом ответил я.       Если бы я только мог выразить, что чувствую сейчас.       Двенадцатый вернулся, и меня сразу подняли на ноги, а сам он зашел в одну из дверей, выкатил оттуда медицинскую каталку с каким-то модульным устройством, прикрепленным к изголовью, и, открыв вторую дверь, загнал каталку туда. Нас тоже завели в комнату. Она даже не была серой, стены были светлыми, гнетущее впечатление создавала сама атмосфера здесь. Кроме каталок и очередной сферы с лампочкой под потолком в комнате не было больше ничего.       Почему мы не боролись? Мы боролись. Боролись все это время. Боролись сколько могли. Но рано или поздно силы заканчиваются у всех. Гаснет надежда.       Больше мы не сопротивлялись. Нас нейтрализовали вот так легко, всего одной фразой. Я не хотел боли для Минхо, не тогда, когда шансов выбраться не осталось. Он не хотел того же для меня.       Мы сами сели на эти койки, и кураторы сняли наручники, а после того, как мы легли, пристегнули наши руки и ноги кожаными ремнями к металлической раме в основании каталок. Затем пришла медсестра, или врач, я уж не знаю, в голубом медицинском халате и ввела нам в вену катетеры. Сам препарат, как я понял, находился в небольших цилиндрических сосудах, которые она зарядила в капельницу у изголовья. Наверное, его подачу должны были активировать дистанционно. Чтобы не смотреть на это.       Прежде чем за ними всеми закрылась дверь, я проговорил в спину Двенадцатого:       — Спасибо.       Он, не обернувшись, кивнул и вышел. Мы остались одни.       Смотрели друг на друга, ожидая, пока все начнется.       У него на лице все еще была кровь — под носом и на подбородке. Только немного стерлась из-за того, что я его поцеловал. Смотреть на него было тяжело. Но я смотрел. Решил, что пока смогу держать глаза открытыми — буду смотреть.       В голове проносилось множество мыслей и воспоминаний, но самым отчетливым было воспоминание о той ночи, когда мы стояли у ворот, за которым дождь накрапывал на свежую траву, когда могли уйти, но не ушли из-за меня. Из-за моего страха оказаться неспособным удержать его. Из-за моего желания поиграть в героя. Я знал, что я виноват в том, что с нами происходит. В том, что он погибнет.       Я не просил прощения, потому что знал, что он простит, и мне станет легче. Но я не хотел, чтобы мне стало легче. Не хотел покоя. Те несколько минут, что у нас остались, я хотел чувствовать все.       — Так странно… — произнес Минхо негромко, — мне так много хотелось тебе сказать, а сейчас я смотрю на тебя и двух слов связать не могу. Потому что понимаю, что не успею сказать всего.       Раздалось механическое жужжание, а потом звук, похожий на звуки поршня. Под небольшой цилиндрической капельницей у воздушного клапана загорелся синий огонек, трубка тихо зашипела, выпуская воздух, и по ней двинулся столбик прозрачной жидкости.       — Почему только твоя?.. — я осмотрел свою капельницу, но на ней огонек не горел.       Подергав руку с ремнем, я попробовал согнуть пальцы так, чтобы вытащить ремешок из шлевки. Было больно. Никак не получалось достать.       — Потому что я старший, — невесело усмехнулся он. — Везде-то тебе надо первым поспеть.       — Не смешно, Минхо.       — Я знаю.       Наблюдая за тем, как жидкость неумолимо приближается к его руке, я пытался расстегнуть ремень на запястье. Пять сантиметров, три, два — жидкость достигла катетера, впрыснулась в кровь, и Минхо поморщился.       — Больно? — я вскинул полный тревоги взгляд на его лицо.       — Нет, это… — он качнул головой, — просто немного неприятно. Не бойся, ладно?       300 секунд.       Зажужжал второй аппарат. Моя капельница активировалась следом.       — Как мне не бояться? — по моей трубке тоже поползла жидкость.       — Не смотри туда, — позвал он, — смотри… на меня.       А потом как-то слегка заторможенно моргнул.       — Тебе плохо? — переполошившись, я задергал рукой активнее.       Он же обещал, что боли не будет…       Я думал, что уже принял то, что нас ждет, но видеть, как это происходит с ним, оказалось слишком. Кисть свело, но мне все же удалась поддеть кончик ремня и протолкнуть его в шлевку, после чего я спешно расстегнул пряжку и, освободив руку, схватил его за ладонь, секундой позже ощущая, как неприятно покалывает в левой руке.       — Глупый, — замедленно проговорил наблюдающий за мной Минхо, — лучше бы выдернул свой катетер, чем держать меня за руку.       Маленький сосуд его капельницы почти опустел. Я бы никогда не признался ему, что после того, как отраву впрыснули ему, бороться за себя смысла уже не осталось.       В руке засаднило.       — Расскажи мне то, — я произнес с несколько преувеличенным воодушевлением, — что ты хотел.       — Мне очень жаль, — он погладил мою ладонь, — что мой брат втянул тебя во все это.       Значит каждый из нас считал виноватым в произошедшем себя. Это на самом деле было ужасно грустно.       — А мне не жаль, — я сжал его руку крепче, — нисколько. Я благодарен. И ты не жалей.       — Как ты можешь быть за это благодарен?       — Потому что если бы не это, я бы и не жил. Ты дал мне почувствовать. Показал мне то, о чем я и не мечтал.       Лукавые синие глаза смотрели на меня с такой нежностью, что я еле мог это вынести.       — Слишком мягкий. Я же предупреждал, — он украдкой приподнял уголок губ, и в груди стало тесно. — Мечта… Я мечтал освободить тебя. Так хотел вывести тебя наружу. Хотел смотреть на твое лицо, когда ты впервые увидишь… мир.       Губы сжались. Я чувствовал себя таким идиотом.       — Ты… — я начал хрипло, но сразу запнулся, потому что дышать вдруг стало трудно, — ты освободил. Просто немного иначе.       — Правда?..       Он ласково улыбнулся мне, а потом на секунду прикрыл веки и его глаза вдруг расфокусировались.       240 секунд.       — Минхо? — я встревоженно позвал его.       — Да, все в порядке…       Хоть он и сказал так, и его глаза двигались, но он больше не смотрел на меня. Я знал, почему. Он больше не видел. Синева его радужки поблекла, будто из взгляда исчезла его личность. Зрение пропало.       Мое лицо исказилось, и по щекам покатились слезы. Я не выдержал. Меня словно пропускали через мясорубку. Переплетя наши пальцы, я рыдал совершенно беззвучно, потому что он все еще меня слышал.       — Я вспомнил еще, — Минхо проговорил мягко, часто моргая. — Про твое имя. Ты помнишь? Ты тогда сказал, что Хан значит «Первый». Как номер. Но это не номер… не «Первый». «Единственный». Наверное… это слишком глупо, но…       Пытаясь унять дрожь в голосе, я ответил:       — Это не глупо… — я проглотил слезы, — мне очень нравится это имя. Спасибо…       Пришло запоздалое осознание, что я уже не чувствую соленого вкуса слез и крови, химический запах препаратов тоже исчез. Со мной происходило то же самое, что и с ним.       — Тебе спасибо, — он устало прикрыл глаза, — что звал меня по имени.       Снова сглотнув, я произнес:       — Минхо, — голос выдавал меня с потрохами, но мне уже было все равно, — Минхо. Минхо…       Но он молчал. И лишь несколько секунд спустя неуверенно произнес:       — Хани?..       150 секунд.       И вот тут я заревел навзрыд. Это было невыносимо. От меня будто откалывался кусок за куском и разбивался вдребезги. Он затухал так быстро, так бесконечно больно, но я ничего не мог сделать, только смотреть.       Большим пальцем в центре его ладони я вывел:       «Я здесь, Минхо.»       Он ответил:       «Я не услышал, да? Прости.»       Едва начав писать, я зачеркнул и вместо этого бережно коснулся ладонью его щеки. Пальцы ощутили горячую влагу у виска. Неровное дыхание. Он тоже не смог. Как бы он не улыбался мне, ему тоже было страшно.       «Не извиняйся,» — я написал, вновь спустившись к ладони. — «Ты чувствуешь что-нибудь?»       «Только тебя. Это… будто мы снова засыпаем вместе.»       «Не вздумай засыпать!»       Он усмехнулся, я увидел, как изогнулись его губы, но не услышал звук.       90 секунд.       «Может, я уже сплю?» — вывел он медленно, с явным трудом. — «То что у нас было… больше похоже на сон. Может… пришло время просыпаться…»       «Нет. Нет, не пришло,» — мое тело содрогалось так сильно, что я едва мог писать, — «Оставайся со мной, пожалуйста…»       «Ты разве не понял?..» — он слабо улыбнулся. — «Я с тобой… навсегда.»       «Слишком рано,» — я написал торопливо, — «Расскажи мне что-нибудь еще?..»       Но он не отвечал.       «Минхо, пожалуйста?»       Ничего.       Время вышло.       На его красивом лице застыло умиротворение, как если бы он правда спал и видел очень хороший сон.       В груди было тесно и горячо. Мое глупое сердце не хотело верить, продолжало стремиться к нему, с каждым гулким болезненным ударом усиливая чувства. Я не собирался ему противиться. Свои последние минуты я хотел провести, ощущая бесконечное окрыляющее тепло, а не горе. Я плакал, потому что он стал моим смыслом, и ничего на целом свете мне не было дороже. И пока я держал его за руку, пока чувствовал его, он оставался со мной.       Спи хорошо, Минхо. Я буду рядом.       Зрение подводило. Получалось выхватывать только отдельные черты: высокие бледные скулы, острый кончик носа, лоб в обрамлении иссиня-черных волос, полукружия ресниц. Я был рад, что последним, что я увижу, будет его лицо. Жаль только, что у нас было так мало времени, я бы хотел… посмотреть на него еще немного.       Думать постепенно становилось все труднее, а картинка перед глазами плыла. Это и правда походило на засыпание. И никогда прежде я так отчаянно не боролся со сном. Мне казалось, что если я буду достаточно упорным, то смогу не уснуть. Смогу побороть смертельный препарат, который уже был в моей крови, струился по венам.       Конечно, победить у меня не было шансов.       Сконцентрировавшись, я прочертил на внутренней стороне его ладони:       «Минхо.»       Пальцы начинали понемногу неметь.       «Я с тобой.»       Почему-то мне хотелось верить, что он это почувствует. Как будто мы вернулись во времена, когда у нас еще не было ничего, кроме таких прикосновений. В самое начало нашего знакомства. Когда мы писали и застенчиво отстранялись, потому что были слишком смущены, хотя, наверное, уже тогда оба хотели задержать пальцы в чужой ладони чуть дольше, хотели ощутить то робкое любопытство и трепещущее волнение.       Его ладонь была такой теплой. Такой же мягкой и нежной, как и всегда. К сожалению, я постепенно терял чувствительность в кисти, поэтому ощущал его все хуже. Мне казалось, что мое сердце бьется все медленнее. Сил держать глаза открытыми тоже почти не осталось. Слезы больше не бежали, но перед глазами стояла пелена, и слизистую щипало, словно на нее попала соринка. Я решил сморгнуть это ощущение, прикрыть веки на секундочку, но стоило мне это сделать, как все погрузилось во тьму.       Я проиграл.       Осталось только слабое-слабое тепло его руки. Я написал снова.       «Я с тобой…»       «Навсегда.»