Клетка под номером

Два года спустя.       «— Навсегда.»       Я неуверенно поставил точку и уставился на оставшийся почти пустым лист. Что ж за напасть такая… Отклонившись на стуле до опасно неустойчивого положения и жалобно скрипнувшей спинки, я недовольно выдохнул и перехватил ручку поудобнее. Следующей вывел строку:       «Испытанное мной в тот момент чувство…»       Потом поморщился и зачеркнул. Написал ниже:       «Тогда я еще не знал, как назвать то чувство, которое опутало, связало как наши ладони, так и наши сердца…»       — Какой кошмар… — скомканный листок отправился в кучу таких же в углу комнаты, у кресла.       Недовольно простонав, я опустил голову на стол и взъерошил уже прилично отросшие волосы. Все не то. Все не так. Будто ни строчки больше из себя не выдавить. И ведь как на зло, на самом важном месте.       Уткнувшись подбородком в стол, я надул губы и уставился в распахнутое окно. Уже вечерело, поэтому мягкие лучи закатного солнца пробирались в комнату почти под прямым углом. Осень в этом году выдалась удивительно теплой и сухой, дождей почти не было. Неудивительно, что на свету, возле колышущихся от легкого ветерка занавесок, плясала пыль.       Этот дом был довольно старым и небольшим, но очень уютным: объединенная с гостиной столовая и крохотным кабинетом, в котором я сейчас находился, располагались на первом этаже, спальня с большим мансардным окном на втором. Предыдущие хозяева с любовью заботились об этом доме, и это чувствовалось. Здесь вместе со старой ухоженной мебелью хранилось много необычных вещей с историей, а также витало бесчисленное количество разных интересных запахов, например — от пухлых, с пожелтевшими страницами, книг, вырезанных вручную деревянных шахмат, целой полки жестяных баночек с мыслимыми и немыслимыми специями для готовки, или из сундучка с мотками разноцветных ниток. В некоторые отделы горделивых шифоньеров я не заглядывал по сей день.       Самым впечатляющим преимуществом этого дома был, конечно же, собственный участок. Да, он был сильно запущен, так как несколько лет тут никто не жил, и когда я увидел его впервые, я слегка усомнился в собственных силах, но наличие яблонь и хурмы меня подкупило, не буду лукавить. Теперь двор выглядел совершенно иначе — сложно даже вообразить, как тот поросший бурьяном и лопухами клочок земли за какие-то полтора года превратился в ухоженный цветущий сад. На самом деле у него даже имелся хозяин — мелкий и юркий бандитского вида черный кот, который приходил раз в несколько дней и крайне неодобрительно наблюдал за моими попытками привести все в порядок. Наладить коммуникацию с ним, увы, пока не получилось.       Я прикрыл глаза, подставляя лицо солнцу и дуновению прогретого воздуха.       Почему же так сложно дописать? Я ничего не забыл, все оставалось свежо в памяти, как если бы произошло вчера, но мысли без видимой причины отказывались складываться в предложения. А я ведь так ждал этого момента, столько фантазировал об этом.       Вот был бы Минхо здесь, он бы наверняка знал, что нужно написать.       И стоило мне только подумать об этом, как словно сквозь сон скулы что-то щекотно коснулось. Вместе с тем до слуха донеслась хорошо знакомая мелодия: мягкий голос бессловесно напевал ее под нос, как медленную и успокаивающую колыбельную, даже не размыкая губ. Так трепетно и красиво. Чтобы послушать немного подольше, я притворился, что сплю, но довольно быстро был раскрыт.       — Когда ты спишь, ты дышишь иначе.       Я лениво приоткрыл один глаз.       Минхо стоял на улице с той стороны открытого окна и поглаживал меня веточкой шалфея по щеке.       — Чего пригорюнился? — произнес он, щуря ласковые глаза.       — Ты правда вернулся! — я воскликнул и сразу же подскочил. — Наконец-то!       Он сразу широко заулыбался.       — Я уходил всего на полчаса, а ты так рад, будто меня полгода не было рядом. Тем не менее, я ходил не зря — взгляни.       Скрывая вполне себе очевидную гордость, он разложил на столе и представил моему вниманию целую коллекцию связанных в небольшие пучки листьев и цветов — свой сегодняшний улов.       — Мелисса, полынь, ромашка, — я указал на те, которые уже видел прежде и знал, — а это?..       Крупный ярко-оранжевый цветок с продолговатыми длинными лепестками напоминал солнышко.       — Календула, — он подсказал по-доброму, — это тебе. А еще я запасся семенами к зиме, попробуем на неделе посадить в теплице? Хорошо бы получить рассаду до первых холодов…       Не помню точно, в какой момент у него появилась эта привычка, но он стал довольно часто употреблять «мы» вместо «я», как бы присоединяя меня ко всему, что делает, даже если все мое номинальное участие сводилось к тому, что я просто стоял рядом и развлекал его всякой болтовней. Не скрою, это было довольно очаровательно.       — Конечно, — охотно согласился я, но затем добавил, подозрительно сощурившись: — ты же не ходил к реке без меня?       В лесу мне нравилось не особенно, преимущественно из-за черно-желтых пауков, которых я боялся до ужаса, так что Минхо ходил туда один, но вот к реке без меня ходить было категорически запрещено. Слишком уж на берегу было красиво. И вкусно пахло водой.       — Ни в коем случае, — нарочито серьезно отозвался он. — Завтра сходим вместе, я как раз соберу немного аира. Так что у тебя стряслось?       Очень драматично вздохнув и подвинув к нему папку со скрепленными листами рукописи, я раздосадованно указал на последнюю страницу:       — Вот.       Как будто это должно было все объяснять. Вообще все на свете.       Минхо внимательно вчитался, а потом озадаченно спросил:       — Так, а в чем здесь проблема?       — Ну как это! — я негодующе всплеснул руками. — Ты же помнишь, я рассказывал тебе идею? Про названия глав?       — Помню конечно. Шестнадцать глав, — он покивал, отлистывая несколько страниц назад. Даже развернул один из оставшихся на столе смятых в комок листов черновика, — каждая по названию чувства или базовой эмоции.       — В этом и кроется проблема, — я указал на название последней главы. — Я хотел записать все именно так на тот случай, если эпидемия или что-то похожее когда-нибудь повторится. Ну, — я неуверенно пожал плечом, — чтобы все эти чувства были описаны здесь через нашу историю. Или вроде того. Я больше всего ждал именно последней главы, самой ключевой, потому что хотел описать это чувство в красках, чтобы даже те, кто никогда не испытывал его, смогли ощутить это, смогли сопереживать через текст. У меня было столько идей, столько метафор, я днями и ночами думал об этом… И вот я сел ее писать и что? Шесть страниц?! Это все, на что я оказался способен?       Не выдержав бушующего внутри негодования, я снова упал головой на стол под тихий смех Минхо.       — Что ты смеешься! — я пробубнил. — Ничего смешного. Я буквально все остальное писал в ожидании этого момента. А теперь сижу… и мне совершенно нечего больше добавить. Представляешь, насколько мне обидно?       Минхо зарылся в мои волосы ладонью, рассеянно поглаживая указательным пальцем по кромке уха и продолжая вдумчиво перелистывать страницы второй рукой.       — Ты же все на свете знаешь, — проговорил я, когда недовольство немного поутихло, — вот и скажи, что мне делать?       — Я знаю не все. Но для начала, — Минхо загадочно улыбнулся, — я предлагаю поужинать. На голодный желудок дела не делаются.       Я отрицательно помотал головой, решительно отказываясь:       — Никакой еды, пока я не пойму, как решить эту проблему.       — Да ну? — усомнился он. — Даже ради шарлотки с корицей не передумаешь?       Вот это, конечно, был запрещенный прием. В прошлом году урожая в саду почти не было — деревья болели, но этой осенью мы уже набрали два полных ведра, а на деревьях до сих пор продолжали висеть дозревающие нежно-розовые плоды. Хоть они и были очень сочными и кисло-сладкими, свежими много их было не съесть, поэтому Минхо сказал, что хочет попробовать приготовить пирог. И то, что у него получилось… я готов был рыдать от радости. Правда, он сам загнал себя в ловушку, потому что теперь был обречен печь пироги, пока все до единого яблоки не кончатся, так как я мог поглощать выпечку в совершенно невероятных количествах.       — Мне все равно достанется только кусочек, — я предпринял слабую попытку противостоять соблазну.       — Это почему? — удивился Минхо.       — А разве твой брат не сегодня приезжает?       — М-м? — он вскинул брови. — Лино с Чаном? Нет, они обещали заехать завтра к ужину. Так что можешь хоть весь пирог умять, никто тебя не остановит. Испеку еще.       Его губы изогнулись в сдерживаемой усмешке, когда он увидел, что на моем лице вновь зародились сомнения. Да, я жадничал. Но никто, кто хотя бы раз пробовал приготовленные им пироги, не посмел бы меня за это осудить.       Это в целом относилось к тому, что он готовил. Я даже решил, что вся приготовленная еда гораздо вкуснее свежей, но был довольно жестко возвращен с небес на землю, когда сам попытался приготовить самую простецкую кашу. У меня получилось блюдо лучше СУПСа, но если смотреть правде в глаза, совсем ненамного лучше. Видимо, сказывался многолетний опыт.       Во избежание человеческих жертв, мы договорились, что из ингредиентов, которые я вырастил, впредь готовить будет он.       — Нет, — я все же не пошел на поводу у своей слабой воли и поднялся со стола, вновь возвращаясь в рабочее состояние, — сначала нужно разобраться, что делать с историей. Ты же наверняка знаешь, ну подскажи, что еще мне следует написать?       Минхо вздохнул и с улыбкой покачал головой:       — Ничего.       — Как это ничего? — запротестовал я. — Я же ничего толком не описал, это какая-то халтура! Никто не поймет даже, о чем вообще речь.       — Я не согласен, — произнес он, и я вопросительно уставился в ответ. — Потому что ты уже написал все, что нужно. У тебя получилось объяснить, что это за чувство.       — Ну да, — я скептически хмыкнул, — и где же?       — Здесь, — он указал на финал последней главы, а затем перелистнул на предпоследнюю, — и здесь. А еще тут. И даже тут.       Показывая сцену за сценой, он листал рукопись от конца к началу, сопровождаемый моим недоуменным взглядом. Я понятия не имел, что он имеет в виду.       — Хани, тебе так сложно, потому что чувство, которое ты описываешь, не существует в отрыве от всего остального. И как бы ты не старался дать определение, выкристаллизовать суть, оно всегда останется безнадежно переплетенным со множеством других эмоций и ощущений. Для каждого это чувство будет особенным. — он нежно погладил подушечками пальцев мелкие убористые строки. — Наше запечатлено здесь. В каждой главе. В каждой сцене. И оно останется здесь навсегда для тех, кто захочет прочитать о нем.       В немом восхищении я смотрел на него, приоткрыв рот. Почему-то мне опять вдруг захотелось плакать, но это были бы хорошие слезы. Светлые. Счастливые. Смущенно потупив взгляд от яркого и пронизывающего до глубины души ощущения близости, я кивнул.       Он действительно чувствовал меня, как никто другой. А я чувствовал его.       Теплая ладонь бережно коснулась щеки, и я сразу накрыл ее своей.       — Тогда… идем ужинать? — мягко позвал я.       В этих простых словах все, что я испытывал к нему, было как на ладони. Минхо кивнул и пододвинул рукопись ко мне, указав на нее глазами.       Передо мной была последняя страница. Перехватив ручку поудобнее, я аккуратно вывел:       «— Навсегда.»       Поставил точку. И закрыл книгу.