Strafe

Собравшись с мыслями, Михаэль наконец решился подать голос…, но было уже поздно, Дмитрий резко вставил в него смазанные лубрикантом два пальца, от чего Шток вскрикнул, откинул голову назад и сладко застонал, пока Дима растягивал податливые мягкие стенки на манер ножниц. —Товарищ, ну что же вы молчите?— голос академика звучал наигранно вежливо, — Разве вам не нравится, когда вас трахают пальцами перед всем предприятием?— тон его голоса пусть и отдавал лукавостью, но оставался всё таким же холодным, ярко контрастируя с действиями свободной руки, с нажимом поглаживающей упругие бока Штока. —Разве вам не хочется почувствовать нечто большее?— Сеченов начал делать круговые движения пальцами внутри Штока, проникая всё глубже и всё шире растягивая его. Он нажимал так, словно старался промять глину и каждый раз непременно проходился по точке "джи", после чего немец особенно глубоко прогибался в спине и даже начинал поскуливать от накатывающего исступления, а это особенно нравилось Дмитрию Сергеевичу. —Да! Verdammt, ja! — выругался Штокхаузен на родном языке. Голова его кружилась от тотального перевозбуждения. Сеченов ухмыляется и наконец-то тянется к ремню. И пока надзиратель возился с собственными штанами, немец по инерции потянулся к давно каменному стояку, чтобы хоть немного облегчить свои тягучие мучения. К несчастью для последнего мало что можно скрыть от наблюдательного ученого. Сеченов тут же схватил Штока за обе руки лишая и опоры на стекла, и попытки прикоснуться к себе. —Разве я отдавал такой приказ?— тихо рыкнул Сеченов прямо в ухо Штокхаузену. Удерживая запястья Михаэля одной рукой, второй Дмитрий потянулся к отброшенному в сторону ремню. Долго раздумывать для его применения не пришлось, вмиг им оказались туго связаны, до красноты, запястья Штокхаузена, ранее сдерживаемые рукой, которая, освободившись, принялась сжимать ягодицы подчиненного, да настолько сильно, что на них появлялись красные отметины от пальцев. Сам же Михаэль не был в силах и дальше опираться на окно, поскольку со связанными руками это становилось нереально, в том его ничтожном состоянии, когда все его тело неистово дрожало, а единственная точка опоры, стала ужасно неудобной, в связи с ноющей болью кистей, стянутых с особым, маниакальным перфекционизмом, особенно если учесть, что координация и ясность мыслей покинула не только Штокхаузена, пусть академик это и скрывал куда лучше, но Михаэль знал наверняка, все же он оставался его любовником и о поведении начальника в постели, пожалуй, знал даже больше его самого. Но и Сеченов был не новичок в подобном, потому и контролировал состояние своего партнера, завидев как тяжело становится Мише, он, вопреки своей первоначальной затее, помог немцу перевернуться спиной к окну и впоследствии опереться на него разгоряченной спиной. Холодно. Но как же жарко вновь становится от зрительного контакта с любимым академиком, что так жадно впивался взглядом в одурманенного Мишу, вид которого ему до безумия нравился. Сеченов чувствовал что ведет себя как помешанный маньяк, рассудком может и сам не желая продолжать издевательство над своим ближайшим помощником, но уже ничего не мог с собой поделать, впрочем не важно, держаться уже не было сил, он и так слишком затянул с прелюдией. Затянув Михаэля в пылкий поцелуй, выбивая из легких кислород и проникая языком глубоко в рот, и плавно вошёл, заставляя Штока гортанно простонать от растягивающего ощущения сзади. Начиная плавные толчки, Сеченов напористо впивался пальцами, ногти на которых он всегда подстригал под самый корень, что позволяло Штоку избежать глубоких царапин, в широко раздвинутые бёдра. Его темп был не менее изнурительно опьяняющим. Жестко но медленно, о нет, он не спешил в своих действиях, напротив, после каждого резкого толчка, оставался внутри Михаэля подольше, дабы получше рассмотреть свою покорную и пребывающую в умопомрачительном экстазе пассию. Словно вампир, вытягивающий последние силы из немца, Сеченов любовался выражением его лица, эмоциями и дрожащим от возбуждения телом. Которое податливо изгибалось всякий раз, когда получало новую дозу разрядки, которая правда ни разу не оканчивалась как следует. От прежней любви осталась лишь яркая и мучительная страсть, которая буквально заставляла обоих утонуть в ней, забыв о принципах морали и адекватности. Очередной грубый толчок в теле Миши и по всему ночному кабинету раздавался протяжный и губительно сладкий стон, больше походивший на крик. Глаза закатывались, а член был столь напряжен, что казалось еще немного, раз другой и Шток точно кончит. И вероятно к тому моменту Дмитрий полностью сменил свой гнев на милость, раз решил помочь своему возлюбленному в столь непростом деле. Не сбивая темп, он потянулся к паху Михаэля, обхватывая его член чуть дрожащей ладонью и принялся водить от основания к головке, останавливаясь, дабы как можно наглее растирать самую чувствительную его часть большим пальцем, получая взамен срывающиеся то на шепот то на крик возгласы на чистом немецком: – Herr Gott..– Михаэль судорожно повторял фразу желая скорее избавиться от ноющего жжения снизу, на что получил весьма язвительный ответ – К чему же бог, просто директор предприятия.. Но для тебя, только для тебя, Дима.. – слова его хоть и должны были казаться снисходительными, но постоянно прерывались сбитым дыханием, отчего уже не казались столь язвительно-грозными. Напротив, заводили до мурашек от затылка до кончиков пальцев. Немногим позже Штокхаузен все же не выдержал подобного напора со стороны Димы и к своей безумной радости и экстазу, затуманивающему последнюю связь с реальным миром, кончил в руку начальника, слегка испачкав свой живот. Миша обмяк во властных руках любимого, который, сделав ещё несколько глубоких толчков в бессильное тело, бурно кончил прямо внутрь Михаэля. От чего у последнего перехватило дыхание. Сеченов наконец полностью освободил партнера, выходя из него и снимая с запястий давящий ремень. Ощущения не из приятных, так рассуждал немец из оставшихся сил, коих едва хватало на связность мыслей, думалось что еще немного и от их недостатка он точно упадет в обморок, не хотелось бы в таком положении, ой как не хотелось бы. Что впрочем не зависимо от его прихотей и перед глазами постепенно появлялась темная пелена, а восприятие окружающего мира все больше теряло ясность, не хватало их даже на то, чтобы взглянуть хоть украдкой на человека мучающего его все это время, но ужаснее всего было признать что ему понравилось. Понравилось столь радикальное извращение, признаться себе в подобном он никогда бы не посмел, при всей трезвости ума, но сейчас, когда о рассудительности не шло и речи, мысли сами всплывали непрерывным потоком в голове, постепенно заполняя весь разум…