Питер Пэн | Однажды в сказке

Когда сидишь в клетке, у тебя есть множество времени, чтобы подумать, какой же Питер ублюдок. Он славится своим хладнокровием и спокойствием, а на деле — всего-то глупый мальчишка! Он поддался эмоциям, даже слушать меня не захотел, когда я пыталась всё ему объяснить! Всё время, мучаясь от ожогов на своих крыльях, я пыталась понять — за что? Почему он так со мной поступил? Почему проклял? Почему отказал мне в простой просьбе? Я ведь верна ему была! Даже сердце была готова отдать, если бы только попросил! У него было абсолютно всё. ВСЁ! И только сейчас я понимаю, что он — трус. Он проклял меня не за моё нарушение. Нет. Он, как ребёнок, пошёл на поводу у эмоций. Пока я несколько дней не находила себе места, не зная, как там моя мама и Малкольн, он всё это время таил на меня обиду, веря в то, что я — предатель. Он сам себе внушил это, желая верить в эту чушь. Несмотря на то что он дал мне обещание, Пэн меня проклял. Этот сукин сын проклял меня! А главное — за что? За то, что он неуверенный в себе трус! Вместо того чтобы довериться мне, он для себя решил, что я хотела навсегда сбежать — когда я ему в лоб сказала все свои мотивы! Трус! Подлый трус! Он так сильно хотел удержать меня на острове, что превратил в птицу, заперев в клетке на обозрение всем потеряшкам. Мои крылышки… Мои белоснежные крылышки… Они обожжены. Розовые пятна на моей коже, проступающие сквозь перья, — следы ожогов. «Вы когда-нибудь видели, чтобы птицы плакали?» — неоднократно я слышала от потеряшек, когда они, озираясь, рассматривали подвешенную небольшую клетку, даже не представляя, кто эта птица. — Заткнись! — не выдержав моего скулежа, Эйбрахамшвырнул в меня кокосовую половинку. Клетка сильно пошатнулась, и я, сработав на рефлексе, затрепетала крыльями. Расправляя их, я упираюсь в стенки клетки — ожоги тут же дали о себе знать, болью вспыхнув на коже. Ягоды скатились к самому краю клетки и упали на землю. В маленьком кокосе водичка брызгами полетела в меня, а моя "тарелка", перевернувшись, съехала под самую стенку. Я снова закричала — жаль, что они слышат только птичье щебетание, а не мои настоящие, отчаянные просьбы о помощи. Я прижала крылья к телу, надеясь хоть так прекратить это мучение. Они меня не узнают. Абсолютно никто из них меня не узнаёт! Ещё бы… Я ведь теперь просто маленькая птичка. Малыши часто подходили, чтобы поиграть, пообщаться, но тут же теряли интерес, видя, что я не ем предложенные ими ягоды. Ко мне и взрослые подходили — желая поиграть с забавной «игрушкой». Но я помню каждого ублюдка, что бросал в меня мелкие камушки и вообще всё, что попадалось под руку. Я тут же на них кидалась, пытаясь хоть немного отомстить. Хоть чуть-чуть. Они теперь боятся меня, считая безумной птицей, и не подходят. Разве что иногда снова бросают в меня всё, что попадётся под руку. В раскачивающейся клетке я заметила кудряшку, что в унынии направлялся к выходу из лагеря. — Итан! — попыталась в который раз позвать его, но с моего клюва сорвалось лишь птичье щебетание. Он даже не повернулся в мою сторону, и в тот же момент кто-то из моих "добродетелей" вновь что-то в меня швырнул, снова раскачав клетку. Не привыкнув к этому крошечному тельцу, я упала назад, не в силах подняться. Замахав крыльями, попыталась встать. Даже Итан меня не узнаёт! Не обратив внимания на мои отчаянные призывы, он, обменявшись парой слов с Дереком, пошёл дальше. Они ищут меня, но даже не представляют, что я совсем рядом! Вот же я! Прямо тут! Не зная всей правды, Итан опечален — сначала исчезли русалки, а теперь и я. Даже моя троица не понимает, куда я могла деться… Я же им обещала коктейли! Если бы не ожоги, я бы уже во всю пыталась разломать эти чёртовы деревянные прутья, пытаясь выбраться. Пэн… Он жалок. Своим поступком он будто растоптал моё сердце. Лучше бы он вырвал его из груди, чем обрёк меня на такие мучения. Пока мой разум ещё принадлежит человеку, я продолжаю терзать себя мыслями о семье… Но ещё больнее наблюдать, как мучаются мои потеряшки, не зная, что со мной. Они не могут найти моего тела, чтобы считать меня мёртвой, но и не могут поверить, что я жива — ведь где бы я могла скрываться? Итан страдает сильнее всех, ведь в отличие от остальных он знает про Урсулу. Он боится, что она могла меня поймать. — Я здесь! Итан! Итан, я здесь! — столько раз я кричала ему в сердцах, но каждый раз в ответ — очередной кокос, летящий в клетку. Я падала, корчась от боли… от жгучей, невыносимой боли ожогов. Печёт ужасно… У меня нет даже глотка холодной воды, чтобы хоть чуть-чуть унять эту жгучую муку. Но Пэн считает, что и это — слишком для меня. Суть моего проклятья в том, что рано или поздно мой разум сломается. Он разрушится. Тогда инстинкты птицы возьмут верх. Я перестану быть собой. И вот тогда… я стану обыкновенной птицей. Птицей, что не помнит ничего — ни своего имени, ни страданий, ни любви. Какие у меня могут быть заботы, если я навсегда останусь пташкой? Только вовремя поесть и попить воды. Одинокая слеза горечи скатилась по моему лицу от осознания того, насколько злосчастна моя судьба. Я не хочу быть птицей. Я хочу умереть человеком. Только человеком! Меня предал: тот, кому я доверяла все свои тёмные тайны; тот, о ком думала: он сможет защитить меня несмотря ни на что. А на деле?.. А на деле — я теперь птица. Птица… по его вине. Реджина… Надо было её слушать. Тогда хотя бы было бы за что меня проклинать. Я до сих пор горю желанием увидеть маму и Малкольна. Глупые мысли о том, что моя семья может быть мертва, ушли на второй план — теперь их вытеснило осознание: Питер — предатель. Он так болезненно воспринял мою просьбу — всего лишь одним глазком взглянуть, как там мама с братом — потому что боялся. Боялся, что его ложь всплывёт на поверхность. А ведь мама никогда не отказывалась от меня. Только оказавшись в клетке, только здесь, в этой качающейся тюрьме, я наконец увидела всё ясно, как есть. Реджина говорила, что она из Сторибрука… А ещё — что мама должна была приехать туда со мной, но не успела. Теперь, собрав в голове кусочки, я понимаю — я сама себя обманула. Я думала, мама хотела туда уехать к любовнику. А на деле… Дура! Она стремилась отвезти меня к Реджине, чтобы спасти! Когда я смотрела в то самое зеркало, что давал мне Питер, мама и Малкольн уже были в пути — они ехали в Сторибрук, желая защитить утёнка и попросить помощи у ведьмы. Я — глупая, наивная идиотка, которая доверилась Пэну. Тринадцать лет назад… Эта ведьма, вместе с Белоснежкой, Прекрасным Принцем и Спасительницей, спасла меня и Генри, вернув нас домой. Тогда же они всё рассказали маме — всю правду о моём сердце. Я не великий Шерлок, но, похоже, тогда ведьма наложила на меня защиту… каким-то зельем, заклятием — чем-то своим. А дальше — ясная хронология: я, упрямая коза, отказалась ехать в Сторибрук. Болезнь мамы. И вот что мы имеем теперь. Моё маленькое птичье сердечко вот-вот разорвётся на тысячи осколков от горя. Слёзы текут бесконечно — то ли от боли ожогов, что уже покрылись шершавой коркой, как шрамы… то ли от душевной муки. Весь лагерь видит, как я мучаюсь. Все знают об этих ожогах. Но ни одна тварь даже не подумала помочь! Даже Итан больше не обращает на меня внимания. С тех пор как я исчезла, он всё чаще пропадает из лагеря. Перестал готовить для потеряшек. Теперь они сами охотятся, жарят сочное, румяное мясо, делят его по-братски. А мне остаётся лишь давиться слюной, слушая, как мой голодный живот жалобно урчит. Я больше не вкусила ничего, кроме горсти кислых ягод. И каждый раз лапкой гоню от себя надоедливых насекомых, которых мне в подношение приносят потеряшки. Вдруг я замечаю, как в лагерь возвращается Питер. Я торопливо встряхиваю головкой, смахивая слёзы. Не хочу, чтобы он видел мои слёзы. И тем более — мои глаза. Я больше никогда не посмотрю на него. Лишь мельком замечаю его фальшивую улыбку перед Терензом — и где-то глубоко внутри появляется крошечная злорадная искра. Пусть на душе у него тоже мерзко. Надеюсь, ему правда плохо. Пусть муки совести однажды сведут его с ума — и он сам бросится к сиренам. Я поворачиваюсь к нему спиной, медленно опускаюсь на пол и смотрю в тёмные, молчащие джунгли. Сломать бы эту клетку… И упорхнуть — хоть к индейцам, хоть к сиренам, чтобы те побыстрее съели меня и избавили от этой бесконечной муки. Глаза вечно красные и горят от слёз, что никак не иссякнут. Мне и зеркало не нужно, чтобы это знать — я чувствую жжение, словно солью посыпали свежие раны. Опуская голову, прикрываю глаза. Хочется верить: когда проснусь, всё станет… хорошо. Вот только — что для меня теперь "хорошо"? Быть в Сторибруке с мамой и Малкольном? Или остаться здесь, в Нетландии, среди потеряшек? Я просто хочу знать, что с моей семьёй всё в порядке. Только и всего. Оставаться с ними? Нет. Как раньше — уже никогда не будет. Для меня теперь будет странно, если мама будет обо мне заботиться, ласково говорить, готовить завтраки, говорить, что любит… Я нуждалась в этой проклятой любви раньше. А теперь? Теперь не надо. Я уже не та. Теперь я отвергаю это. Но и Нетландия — не выход. Это остров Питера. Он здесь хозяин. А значит, я не могу остаться. Хочу попасть туда, где мы с потеряшками будем в безопасности. Где Малкольн сможет приходить к нам в гости, играть с нами… Где будут русалочки. И Антон. Это обязательно! Ну, и Киллиан, пожалуй, пусть тоже приходит — чтобы Мэрелайн не скучала. С наступлением вечера в лагерь начали возвращаться потеряшки.Но как только появился Феликс, я почувствовала тревогу особенно остро. Нет, это не какая-то мистическая связь между друзьями. Это страх. Вейлор. Он — не просто птенец. Он — ворон. Хищник. Он охотится на таких, как я — маленьких, беззащитных птичек. Запросто может проломить клювом череп, а потом… сожрать всё, что внутри. Мгновенно напрягаюсь всем телом. Сон как рукой сняло. Теперь я просто слежу за этим хищником, что уже вовсе не кажется мне милым. Именно из-за него я больше не могу спать. Ведь моя клетка не защищена. Никакой тебе металлической сетки, никаких преград. Только деревянные прутья. Через них он сможет протянуть клюв и достать до моего черепа, пока я беззащитно сплю. Он пока лишь кружит рядом. Феликс весело болтает с Питером и даже не подозревает о моём проклятии. Если бы знал — подошёл бы давно. Хотя бы из любопытства. Но нет. Он веселится с потеряшками, пока Итан с моей троицей мечутся, не находя себе места. Я не сплю уже который день. Каждую ночь я наблюдаю за Вейлором. Он держится на расстоянии. Но я чувствую — он голоден. Он смотрит на меня, выжидая момент. Он готов напасть. Но я ему не сдамся. Так же как он следит за мной — я слежу за ним. Не знаю, понимает ли он, что я — Эмма, или нет. Но когда он решится на нападение — он будет действовать не разумом, а инстинктами. Хищными. Безжалостными. И тогда всё будет по-настоящему. Инстинкты… Хм.. А может, Ирэн, как и Вейлор, всего лишь поддавалась своим инстинктам? Нет. Это было нечто другое. Это — желание, жажда, от которой она получала искреннее удовольствие. Выходит, она сейчас под проклятием только потому, что была собой? Почему же тогда Мэрелайн и Нарцисса не пылают тем же желанием? Ох… Ответ ведь на поверхности! Будь у меня сейчас не эти крошечные крылышки, а мои нормальные человеческие руки, я бы влепила себе классический "рука-лицо". Но я лишний раз не шевелюсь. Не привыкла ещё к этому телу. И не хочу снова осознавать, что я — птица. Нет! Я человек! Че-ло-век! Пока я пыталась удержаться за это осознание, в голове всплыло: кто же такие русалки на самом деле? И я, ошарашенная, даже потеряла Вейлора из виду — пришлось быстро искать его взглядом. Фух.. нашла. Вспомнила слова Нарциссы: русалки рождаются без души, и потому, забавляясь, топят людей. Им не жаль. Они ничего не чувствуют. Но! Они могут заполучить душу, если… если смогут полюбить. А любовь ведь разная.иМэрелайн влюбилась в Киллиана, увидев в нём спутника жизни. Нарцисса сначала полюбила меня, как друга. Потом — Кроху с Итаном. Они стали её семьёй. А вот Ирэн… Она так и осталась пустой. Может, Питер зря забрал у неё сердце? Что, если бы оно у неё осталось — она бы смогла почувствовать? Полюбить? Может, меня? Как друга. Но без сердца — она просто марионетка в руках кукловода. Как она может чувствовать любовь, если не способна даже порадоваться? И теперь я думаю: всё, что я знала раньше о русалках, могло быть ошибкой. Может, главное отличие первородных от утопленниц — это шанс? Шанс обрести частичку души, стать ближе к людям. А утопленницы… Это просто сосуды сгустков ненависти, дикие и яростные, одержимые убийством. Им неведома любовь. В их холодных телах нет места для тёплых чувств. Ведь красивые, юные девушки топятся не просто так. Чаще всего — из-за несчастной любви. И как же они смогут снова кого-то полюбить, если когда-то из-за этого нелепого чувства захотели умереть? Собственно, как и я. Глупая! С ужасным вкусом на парней! В который раз обжигаюсь. Во второй — даже буквально. Я бы усмехнулась от этой иронии… Но, увы, выходит только плакать. Всю ночь я не сводила глаз с ворона. Следила. Смотрела. Но в какой-то момент почувствовала, как веки становятся тяжёлыми… Моргаю всё реже… Пока в один миг не открываю глаза и понимаю: Я заснула! И проспала полночи! Резко подскакиваю, озираюсь. Раннее утро. Все потеряшки спят. Я бы тоже с радостью прилегла, но… Взгляд устремляется вверх. На ветке, высоко над землёй, сидит ворон. Вейлор. Рядом — Феликс, сладко спящий на толстой ветке. Я пытаюсь себя подбодрить. Но сердце всё равно сжимается. Едва ли не поддаваясь снова дремоте, я наблюдаю за ним, понимая: он всего лишь выжидает удобного момента, чтобы на меня напасть. Почти смирившись со своим новым режимом — ночью в тревоге следить за вороном, днём спать — я с трудом дождалась пробуждения Феликса. Когда потеряшки погружены в веселье, нужно быть особенно настороже. Если этот ворон, сливаясь с ночной мглой, нападёт — никто не услышит птичьего крика, никто не заметит, как хищник расправился с бедной голубкой. Словно проживая один и тот же день снова и снова, я, наплевав на боль в крыльях, стала клювом вцепляться в деревянные прутья, пытаясь прогрызть себе путь к свободе. Всё это слишком давит — я больше не могу находиться в этой неволе. Мозг плавится. Сколько я уже здесь? Три дня? Неделю? Плевать. Самое время выбираться. Мои крылья — больно, очень. Но я всё равно машу ими и, помогая себе, цепляюсь лапками за прутья. Щепка за щепкой, я разгрызаю это преграду. Я буквально выгрызаю себе путь на волю. Ещё немного — и я сойду с ума. За весь день мне удалось только наполовину прогрызть одну единственную палочку, что мешает мне выбраться. Мой маленький птичий мозг плавится. Сколько я сегодня проспала? Пару часов? Я ничего не ела. Даже не пила. Только выгрызала путь к свободе. Мои ожоги… Мне кажется, теперь на этих участках осталась просто голая кожа. Конечно, всем потеряшкам до меня нет никакого дела. Мучаюсь от боли? Пусть мучаюсь дальше. Разве это их проблема? Не знаю, смогу ли вообще взлететь — особенно с подпаленными крыльями. Но я обещаю себе сделать всё, что в моих силах, чтобы выбраться отсюда. Питер провёл весь день в лагере, занимаясь какой-то ерундой. То что-то выпиливал из дерева, то дрался, то играл со старшими, будто меня вовсе не существует. Даже не кормит. Мало того что превратил в птицу — ещё и мучает голодом. Но больше всего невыносимо наблюдать его безразличие ко мне. Я на него злюсь — и в то же время понимаю, что не могу без него. Сердце, будто рисуя в голове глупые картинки, мечтает: вот Питер осознаёт, что сделал мне больно, возвращается, просит прощение, говорит, что не видит жизни без меня… Глупое сердце — иначе и не скажешь. Постоянно привязывается к мудакам и до последнего надеется, что обидчик изменится и вернётся. Но из-за того, что сердечко идеализирует этих мудаков, страдаю в итоге я. Мучаюсь от чувства ненужности и разочаровываюсь в собственных мечтах. Единственное, что сейчас мотивирует меня выбраться из этой клетки, — мысль о собственном убийстве. Клетка ведь не так уж высоко… Голову точно не расшибу. Я устала… видеть опечаленные лица своей троицы, Итана и Дерека… Устала каждую ночь трястись от страха, что ворон нападёт на меня. Ахаха, это так смешно — несколько дней подряд мучить себя бессонницей только ради того, чтобы в итоге самой же себя убить. Если я так сильно хочу смерти, какая тогда разница, от чьих рук умирать? Или это я просто захотела добавить драматизма, чтобы Питер наконец понял, каково это — потерять меня? В любом случае, я глупая дура. Теперь я птица — по вине Пэна — чувствующая нестихающую боль от ожогов на собственных крыльях. Когда он только проклял меня, я корчилась от боли, пытаясь умолять его о помощи. Но он даже не подумал подойти. Он просто стоял и смотрел, как я, извиваясь на земле, не понимала, что со мной происходит и почему так больно. До сих пор помню его холодные глаза — в них не было ничего, кроме безразличия ко мне. Не описать словами, как моё сердце сейчас разрывается, особенно когда я посмотрела на ситуацию с той ведьмой под другим углом. Единственное, на что надеюсь — что она уже покинула Нетландию и защитила маму с Малкольном от этого больного ублюдка. Сердце — мой дар, но также и моё проклятие. Оно в любой момент готово упасть к ногам Питера и простить ему всё, вплоть до проклятия, которое он на меня наслал. Но я больше не ведусь. Я думаю только умом и ни за что не прощу ему того, как он унизил меня, превратив в птицу и оставив гнить в боли. Никто даже ягод сегодня не принёс, не говоря уж о том, чтобы наполнить половинку кокоса водой. Мой маленький живот болезненно заурчал, как только парни начали жаритьтушу кабана на костре. Я понимаю, что до освобождения осталась ерунда — догрызть всего одну глупую палку, и вот она — свобода. Но я слишком истощена. Я больше не могу. Плевать уже на эту свободу — пусть уже Вейлор раскроет мой череп и съест мои мозги. Замертво падая на птичью грудку, я туманным взглядом наблюдаю, как потеряшки возятся у костра, готовя ужин. Мои крылья расправлены настолько, насколько позволяют стены темницы. Ожоги до сих пор пекут, напоминая, в каком аду я очутилась. Феликс появляется как раз в тот момент, когда мясо готово. На своей спине он тащит ещё одного кабана — большого, судя по всему, это был альфа-самец, как у волков… Альфа-самец? Серьёзно? От голода мой мозг уже генерирует самые тупые мысли, какие только можно придумать. Ворон тоже здесь. Он определённо чувствует, как сильно я ослабла. Надеюсь, именно сегодня он решит взять меня себе на ужин. Ха-ха, какая ирония: чуть больше месяца назад я спасла его птенцом с маковых полей… а теперь он станет моим убийцей. Просто потому, что такова его природа. Ну же, Вейлор! Почему ты не нападаешь на меня? Вот же она — твоя жертва! Но ворон даже не думает ко мне подлетать. Сидит себе рядом с Феликсом и Питером, налегающими на кабаньи ножки, и лишь наблюдает за мной. Может, он просто ждёт, когда я окончательно окочурюсь, чтобы добить? Я плохо разбираюсь в природе воронов, но вроде бы обычно они выступают агрессорами… Только не в моём случае. Я уже несколько часов лежу без возможности пошевелиться. Все силы ушли на сегодняшнее дежурство и на жалкие попытки к свободе. Я даже не в силах нормально дышать — делаю редкие, отчаянные глотки воздуха с большим трудом. Потеряшки всё больше превращаются в силуэты — мне уже не различить, кто есть кто. Но как бы они ни терялись в расплывчатых очертаниях, ЕГО я узнаю в любом состоянии. Если бы могла — отвернулась бы. Не хотела бы видеть эту противную… но такую желанную для сердца физиономию. Я даже попыталась — но мои конечности будто атрофировались. — Не нравится тебе быть в клетке, да? — спрашивает он, глядя на меня сквозь деревянные прутья. Я медленно моргаю и лишь опускаю глаза, тяжело дыша. Даже попытки ответить не осталось. Он придержал дно клетки, потянул за лианы, чтобы снять крышу. Просунул руку внутрь, осторожно поддел меня под животик и вытащил из этой темницы. Я буквально помещаюсь в его ладонь, мои крылья свисают по бокам. Он отшвырнул клетку в сторону и начал медленно гладить меня — будто успокаивая. Слёзы… те, на которые, как я считала, уже не осталось сил, всё равно текут по моим щекам. Пожалуйста, перестань. Твоя мнимая забота только делает мне больнее. Раньше ты заботился просто так. А теперь — только потому, что я замученная птица. — А ведь всё могло быть совершенно по-другому, птичка… "Нет! Не называй меня так! Я запрещаю! Запрещаю тебе произносить это, так же как и прикасаться ко мне, чёртов ты ублюдок!" — Хотела бы крикнуть… но лишь прикрываю глаза, позволяя очередной слезинке сорваться и упасть. — Ты меня предала. Вынудила нарушить обещание — и теперь всё потеряла. Вот чего тебе не хватало? Объясни мне? Слеза за слезой. А его слова… Его слова — как тонкая нить, туго обматывающая моё сердце, с каждой фразой всё сильнее впиваясь в плоть, пытаясь разрезать его на куски. "Я НИКОГДА тебя не предавала, больной ты ублюдок с комплексами! Я обратилась к тебе за помощью! Я считала тебя близким… Но это ТЫ предал меня, поддавшись своим страхам!" — и вновь, это всего лишь моё желание. Его оставил Румпель, покинув Нетландию навсегда. Он приравнял меня к нему. Подумал, что я тоже хочу уйти. Но это, блядь, не так! Я всегда была тебе верна! И за это ты меня проклял?! — Я не хотел, чтобы всё вышло именно так, но ты вынудила меня, птичка. Если хочешь знать — я тебя не простил. Но я готов дать тебе шанс всё исправить. Будь покорной птицей рядом со мной, и я позволю тебе время от времени превращаться обратно в человека. Я ведь не монстр, каким ты меня видишь. Он говорит это спокойно, и не торопясь уходит обратно к Феликсу. Надеюсь, он сейчас позовёт Вейлора и прикажет убить меня. Его слова о том, что позволит мне снова превращаться в человека, абсолютно меня не радуют и не огорчают. Просто уже плевать. Какая разница, в каком облике мне быть, если я всё равно здесь пленница? Снова стану человеком на пару часов и не смогу рассказать своим ребятам, что со мной на самом деле, ведь они меня не поймут. Хочется им прокричать, что вот, я тут, совсем рядом, но совершенно не хочется говорить по какой именно причине. Как и Питер, они меня не поймут, осудят. Глядишь, поддержат Питера в его решении наказать меня. НО Я НИКОГО НЕ ПРЕДАВАЛА! Я не рисую Пэна каким-то чудовищем — он и есть чудовище! Превратить меня в птицу и поджечь мои крылья — разве это не жестоко? Или мне ещё быть благодарной ему за то, что он и вовсе меня не убил? Да лучше бы убил , чем так мучиться! Он ещё и выставляет всё так, словно я сама виновата, а он белый и пушистый… Пытается выставить меня виноватой, но он лишь всё больше падает в моих глазах. Только слабые мужчины скидывают всю вину на женщин, потому что сами не готовы нести ответственность за свои поступки. Слабые слизняки! Ты ведь владеешь силой! Ты мог просто мне всё объяснить, но вместо этого решил лишь наблюдать, как я не могу найти себе места, и вынудил меня пойти на крайние меры! Он мог не просто объяснить, а с помощью магии ещё и показать! Разве не существует никаких ментальных заклятий? Ни за что не поверю! Как в первый раз запихивать меня в клетку, он применял ко мне ментальное заклятие, чуть ли не заставляя мои мозги взорваться, а чтобы позволить мне (например) во сне отправиться к Малкольну и маме — он значит не знает ничего! Чёртов тиран, любящий всем причинять боль! — Фу, зачем ты только принёс это отребье?! — морща нос, словно я кусок какого-то дерьма, сразу запротестовал Феликс, брезгливо отворачиваясь от меня. — Убей уже это несчастье и не мучай никого! «Сам ты отребье. Я посмотрела бы на тебя, если бы сутки был без воды и еды, жуя только эти поганые щепки!» — Я всего лишь забыл её покормить. — Хмыкнув со слов приятеля, он присел на противоположный камень от Феликса. Наколдовав кокос с водой, он приставил его ко мне. Я ещё плохо, как птица, умею управлять своим телом. Пытаясь пить воду, получается, что делая глоток, не могу дотянуть её до горла. Но я не отчаиваюсь, продолжаю дальше — по чуть-чуть сербаю воду. Мне становится лучше. За пару глоточков, конечно, сил не набралась. — Для этой птицы нужен особый уход. — Довольно улыбаясь, парировал Питер, даже не посмотрев на своего товарища. Он лишь наблюдает за мной, как я жадно пытаюсь напиться, будучи измученной жаждой. — Отпустил бы ты её. — Откусывая кусок сочной кабаньей ножки, отвечает блондин. С интересом наблюдая за мной, Феликс видит, как я, довольно напившись, на шатких лапках поднялась и сразу же села. Головушка моя немного кружится, от чего я держу её склонённой. — Этой птице нужен уход, чтобы залечить ожоги, а ты этого делать не будешь. Отпустил бы уже, чтобы в дикой природе её убили и не мучилась бы. — Феликс говорит это наотмашь, считая меня всего лишь какой-то ненужной птицей. Он открыл рот, чтобы ещё что-то добавить, но вовремя замолчал, наблюдая, как Питер, пощипывая мясо, словно червяков, скармливает мне тонкие полоски мяса. Будучи на ягодной диете, с удовольствием принимаю с его рук еду. Не в том я положении, чтобы пытаться как-то выпендриваться. Если только попробую укусить кормящую руку — он тут же упечёт меня обратно в тот ад. Построив в своей голове цепочку событий, с выпученными от шока глазами, Феликс смотрит на меня. Он всё понял. Стараюсь не смотреть на него, стыдясь своего положения. Думала, он будет задавать вопросы, как это могло произойти, или хотя бы озвучит свои догадки, но нет. Поднявшись на ноги, он, оставив недоеденное мясо на своём месте, последовал к выходу из лагеря, ничего не сказав. Нити, сковывающие моё сердце, сжались. Пытаясь не подавать виду, одна слезинка всё-таки спустилась с моих опечаленных глаз. Феликс теперь тоже зол на меня? Ненавидит? Он поэтому и ушёл — из-за злости на меня? Да, определённо так, иначе быть не может. Вейлор долго в лагере тоже не задержался, направившись за Феликсом. — Вот уж бедный Феликс, так неожиданно всё понять. — Словно говоря самому с собой, произнёс Питер, держа надо мной новую полосочку мяса. Вытягивая шейку, я благополучно захватываю её клювом и проглатываю. — А он ведь думал, что ты просто решила задержаться у великана с русалкой. Тц, тц, тц… наверное, пойдёт в лес сам, чтобы хоть немного спустить пар. — Продолжал нагнетать Питер. «Заткнись», — так и хочется ему сказать. Я уже всё поняла, не нужно сыпать соль на рану. На примере Феликса я и так поняла, что если кто-то узнает, что я птица, как и этот старый лис, просто отвернутся и уйдут. Для потеряшек — авторитет Питер, а я по сути — нарушитель, которого нужно было ещё жестче наказать, а не давать возможность жить. Единственный, на кого я могу надеяться в понимании, — Антон… Но я боюсь, что он наломает дров. На фоне всей трагедии с русалочками и зная, что могло произойти со мной, что если этот добряк пойдёт к Питеру, тем самым сделав себе хуже? Слёзы снова и снова стекали с моих глаз. Я уже просто устала, хочу побыть одна и поплакать в тишине, а не у всех на глазах, ещё больше загоняя себя в угол тем, что всем плевать на меня. — Ну не плачь, птичка, не всё так плохо. — Утешая меня, Питер, якобы сожалея, осторожно стал гладить меня. Абсолютно не верю этому ублюдку! Ему не жалко, от слова совсем! Подлый и лживый Иуда! Да чтоб он только сдох! — Если будешь себя хорошо вести, сможешь снова становиться человеком и возвращаться к прежнему ритму жизни… Хм, скажем так: днём будешь птицей, но как только солнце будет заходить за горизонт — будешь снова человеком. Как тебе такой вариант? — Словно я ему могу ответить, спрашивает он. План — полное дерьмо! Какой смысл возвращаться в обличье человека, если я всё равно не смогу никому сказать правду?! От меня сразу же все отвернутся, как только обо всём узнают! Лучше пусть считают меня мёртвой, чем видеть, как они все до единого отворачиваются! — Я приготовлю тебе мазь, чтобы облегчить боль в крыльях… — «Зачем тогда ты мне эти ожоги и поставил? Чтобы сейчас сделать одолжение? Лучше сразу иди к чёрту, подлый ты ублюдок!» Весь вечер, находясь рядом с Питером и стараясь его не слушать, я думала: вот сейчас смогу взлететь. Но стоило мне, расправив крылья, попытаться — как я тут же камнем полетела вниз, к земле. Ожоги сразу дали о себе знать, и я рефлекторно прижала крылья к себе. Целый день я пыталась прогрызть эту чёртову клетку, работала крыльями, из-за чего теперь малейшая попытка их потревожить отдаётся адской болью. Словно там нет кожи — пылает настоящий огонь. И снова этот придурок меня спас, вовремя подхватил своей магией, заставляя левитировать в воздухе. — Птичка, не стоит так самодельничать, — сказал он, словно довольный кот. Расплываясь в улыбке, забавляясь моей беспомощностью, он позволил мне переместиться к недоеденному мясу Феликса. — Ты совсем не приспособлена к полёту как птица, вполне ожидаемо, что с такими крыльями тебе не взлететь. — То ли ехидничая, то ли советуя, произнёс он. Я, повернувшись к нему спиной, стала клевать мясо. Да пошёл он к чёрту! Если бы он только не проклял меня, я бы не была в таком положении! — Понимаю, ты на меня обижаешься, но что мне ещё оставалось делать? Ты меня пыталась предать! Ты должна быть и вовсе благодарна, что осталась жива. — «Лучше бы сразу мне голову свернул, чем такая жизнь! Спрашиваешь, что ты должен был сделать в такой ситуации? Например, мог бы сказать мне правду! Да, я бы злилась, да, дулась бы! Но я бы всё равно осталась в Нетландии! Я только просила показать мне, что мама и Малкольн в безопасности, но вместо этого ты решил затеять бессмысленную игру! Именно ты молчал, и именно ты меня проклял! Именно ты, как чёртов кукловод, довёл меня до крайних мер! Я думала, могу тебе верить, но оказывается — именно ты предатель! Ты! И только ты! Своими бессмысленными речами пытаешься спихнуть всю вину на меня! Жалкий и гнусный трус!» — Когда твои крылышки заживут, мы сможем наконец летать по всему острову, не боясь, что на тебя нападут индейцы, — мечтательно произнёс он, откусив мясо. «Иди к чёрту! Лучше постоянно быть в ожогах, чем с тобой летать!» Зло клюю мясо, срывая на нём свою злость. Я бы хотела, чтобы всё было как раньше, но сейчас это невозможно — только не сейчас! Он, прокляв меня, обрёк меня лишиться рассудка, навсегда оставив птицей, и считает, что я сейчас буду прыгать от радости? Лучше утопиться в реке с дикими русалками, чем продолжать так жить! — Ну и чего ты злишься?! — рявкнул, заметив, что я совсем никак не реагирую. — Разве это моя вина, что ты нарушила мой прямой приказ? — едва сдерживая себя, рявкнул он, думая, что сможет изменить моё мнение. «Конечно же нет. Виноваты все, кроме тебя самого.» Наедаясь куском мяса, я весь вечер старалась игнорировать Питера и его попытки оправдаться. Он ведь не просто так со мной разговаривает об этом. Он знает, что не прав, что всё могло сложиться иначе, если бы он не молчал. Этими речами он лишь пытается оправдать себя не передо мной, а перед собой. Моё молчание и то, что я не лезу к нему ластиться, только злит его — ведь какой смысл в таком очищении совести, если даже я в это не верю? Единственное, о чём я просила — чтобы он заткнулся, ведь даже мясо стало солёным от моих слёз. Невыносимо это слышать, потому что я понимаю: он делает это только ради своего блага, а не чтобы искупить свою вину передо мной. Глупое сердце ждёт хоть каких-то извинений от этого мудака, готово принять даже такие извинения. Но увы, я больше прислушиваюсь к зову рассудка. Это очень тяжело — когда сердце говорит одно, а рассудок — другое. Моё бедное сердечко прямо сейчас готово простить ему всё под предлогом: «Ну ты же видишь, как он справился, чего так на него взъелась?» Но мозг мой говорит совершенно противоположное: «Не верь его словам! Этот лицемер, если ради кого и распинается, то только ради себя! Ему абсолютно не жаль, что он нарушил собственное обещание! Если один раз смог тебя предать — значит сможет и в следующий! Этого нельзя просто так прощать!» Я словно между двух огней — знаю, что прав рассудок, но болит именно сердечко, мучая меня. Не имея толком здорового сна, я ничего больше не слышала, просто присела и стала засыпать. Единственное, на что могу надеяться — чтобы ведьма покинула остров и смогла позаботиться о маме с Малкольном. Помню, как потеряшки были счастливы после охоты на неё, нет никаких сомнений, что они её всё-таки словили. Но ведь она могла сбежать, не так ли? Сбежать из Нетландии — не так уж просто, но я стараюсь верить в лучшее. Сегодня мне ровным счётом ничего не снилось. Проснулась, как и в любой другой проклятый день, с пустотой внутри. Первая мысль — полететь головой вниз с этой кровати, но пока что по неизвестной причине не делаю этого. Может, потому что боюсь смерти и ещё не готова к такому отчаянному шагу? Получается трусиха. Но люди, которые совершают суицид, ни капли не слабые — скорее всего, самые сильные. Ведь сколько нужно иметь сил внутри, чтобы навредить самому себе. Поворачиваю голову в другую сторону и вижу Питера. Он лежит на животе, отвернувшись от меня, мирно сопит, обнимая подушку обеими руками. Если он смог проклясть меня — значит, с его стороны не было никакой симпатии, правильно? Сердечко заныло, не желая этого признавать. «Ты видела, как он на тебя смотрел! Как трепетно к тебе относился! Всё было! Было и ещё раз было!» — так и кричит моё бедное сердечко, продолжая резать себя без ножа. Может, я и видела, как он ко мне относился, но его поступки говорили о другом. Когда любят — хотят защищать и оберегать, а не причинять боль. Лучше бы проклял меня, как Спящую красавицу — уснула бы и ничего не чувствовала, чем каждое утро просыпаться и ощущать себя бумажной фигурой, что под дождём размокла и распалась на множество мелких частичек. Все, кто прокляты, видят огненную комнату, верно? Значит, скоро и я там окажусь? Ох, лучше уж там, чем с Питером. Допуская мысли, что его симпатия ко мне — ложь, я лишь делаю хуже самой себе. Это я дура, что позволила чувствам взять верх и так близко подпустить Питера. Теперь расплачиваюсь за то, что, в отличие от него, была честной с самого начала. Неужели он думает, что влюбленная девушка способна на предательство любимого? Нет — глаза, что так плачут, не могут лгать. Пряча головушку под крыло, словно надеясь спрятаться от всего мира, я закрываю глаза и представляю место, где всё хорошо. Хм… Если пофантазировать, то где может быть это самое место, где «хорошо»? Это точно не мегаполис! Пусть это будет домик у озера, в лесу. Большой домик у озера, где мы все могли бы дружно жить. Потеряшки могли бы там охотиться и вообще спать на улице в спальниках, как в Нетландии. Сделают себе штаб где-то в лесу, о котором будут знать только они или… О! Можно сделать так, что они устроят лагерь в лесу, недалеко от домика у озера, а в самом домике буду я, русалочки и Антон. Иногда нас будет навещать Итан, помогая с ужином, а потеряшки смогут изредка приходить в гости на ужин! О, как всё хорошо складывается! А вот вечерами я могла бы летать с Питером… Ох, ну вот — сама же себя и расстроила. Злюсь на него неимоверно, но всё равно хочу видеть его рядом с собой. Вот только, сравнивая мечты и реальность, понимаю, что я для него не более чем забавный питомец… Я ему попросту не нужна. Может, проспала бы и дальше, если бы не выкрики младших потеряшек, которых сейчас задирает троица. Раньше я даже не обращала на это особого внимания — потеряшки уходили на второй план, а особенно эта троица со своими задирками. Я словно в тумане провела эти несколько дней, почти не помня, что творилось в лагере. Я больше надеялась докричаться до Итана или своей троицы, веря, что они меня услышат, но оказалось — им далеко не до меня. Может, это даже к лучшему, что они меня не заметили. Лучше пусть считают меня мёртвой. — Уже проснулась? — бодро поинтересовался у меня Питер. Мои глаза были заспанные, и я с радостью вернулась бы обратно в царство Морфея, но под этот шум и гам, что творится вокруг, уснуть уже точно не получится. — Уже думал, не померла ли ты часом? — с весельем спросил он. Он сидел на земле перед камнем, опираясь спиной о тот самый камень, на котором была я, и серебряным кинжалом стругал деревяшки. «У тебя глаза на затылке что ли?» — мысленно спросила я, совсем не понимая, как он догадался, что я проснулась. Мои глаза до сих пор пекли от вечных слёз, из-за чего хотелось снова закрыть их и провалиться в сон. Зачем он терзает кинжалом эти бедные деревяшки, если, как Остин, всё равно не делает из этого никаких фигур? Ответ нашёлся сам собой. Он просто пытается себя занять, отвлечься от грызущей совести, поэтому его руки всегда заняты. Ему совершенно наплевать, что сейчас творится у потеряшек. Обижают малышей? Ну и пусть. Я теперь уже точно ничем им помочь не смогу — ведь сама нуждаюсь в помощи. Не хочу вникать в жизнь потеряшек, когда я птица. Быть наблюдателем без возможности помочь — то ещё мучение. На сердце по-прежнему гадко настолько, что мир мне не мил. — Может, давай сыграем в шашки? — поднимаясь на ноги, он спрятал кинжал за пояс и бросил деревяшки в сторону. Фыркнула и повернулась к нему спиной. — Ты же не хочешь меня обидеть? — опускаясь на корточки, он локтями оперся о камень и склонился надо мной. Напряглась, не зная, чего от него ждать. — Ты ведь хочешь снова стать человеком? — считая, что этим можно на меня повлиять, спросил он. Я даже не шелохнулась. Мне уже глубоко плевать — смогу я снова быть человеком или нет. Мне плевать абсолютно на всё. Хочется просто найти тёмную норку и спрятаться от всего мира, заснув на много лет вперёд. Поняв, что манипуляция не сработала, он зло вздохнул и выпрямился. — Твоё упрямство бессмысленно, ты только делаешь хуже себе, — то ли предупредил, то ли пригрозил он. Из-за его высокомерного тона сердце болезненно сжалось. Это вовсе не упрямство, просто я сейчас ничего не хочу, кроме как уснуть вечным сном, как Спящая красавица. Видимо, обидевшись на меня, Питер больше не разговаривал. Скажу больше — он таскает меня с собой, словно собачку в сумочке. Я постоянно сижу у него на плече, подслушивая разговоры с пропащими. Даже не вникала в разговоры со старшими — зачем? Всё равно обсуждают свои глупые охоты и игры. Каждый вечер он мазал мне ожоги какой-то клейкой, неприятной мазью. Больно было только поначалу, жгло невероятно, но оно того стоило. Теперь хоть крылья могу расправить, вот только летать так и не научилась. Я буквально зависима от Питера. Сколько уже дней прошло? Я не знаю. Хотя разве это похоже на жизнь? Просто существование — птица, которую Питер таскает за собой. Я ничего не слышала, не видела, постоянно витала в своих мыслях… Зомби, одним словом. Когда ему было удобно, он брал меня с собой, даже иногда в полёты, навевая старые воспоминания и делая только хуже. Но когда в лагере был Феликс, он всегда оставлял меня в домике. В темном домике, где не было даже зажжённой свечи. Я оставалась в полной темноте, пока Питер веселился с потеряшками. Это прихоть Феликса — он не хочет общаться с Питером, пока я рядом, из-за чего я всегда остаюсь одна. Очередной удар нанес мне Феликс, отказываясь быть в лагере, когда я рядом. Неужели он настолько зол, что не хочет меня даже видеть? Его воля… Мне и самой это не плохо. Стянув плед с кровати клювом, я устроила себе в углу комнаты небольшое гнёздышко. Вот такая вот безэмоциональная и совсем не реагирующая на что-либо я уже надоела Питеру, а ведь меня везде таскать надо. Именно поэтому он, видимо, наконец решил позволить мне стать человеком. Честно, мне абсолютно плевать. Я давно смирилась с тем, что мне суждено потерять рассудок и остаться птицей. Отойдя подальше от лагеря, Питер уже несколько минут куда-то шёл. Я не испытываю никаких эмоций от того, что скоро смогу стать человеком. Я уже смирилась со своей участью птицы, которой не суждено летать. Я уже привыкла к такому ритму жизни — сидеть как чучело и пытаться понять смысл своего существования, а когда я не нужна — меня просто оставляют в домике. Большую часть времени я просто сплю, пытаясь сбежать от реальности. У меня во сне всё хорошо: я с русалочками просто живём в домике у озера, рядом с нами — у потеряшек в лесу свой лагерь, и Питер не такой мудак... Впрочем, какой только мне смысл думать об этом? Как только Питер остановился, моё тело засияло белым светом — таким же, как в момент моего проклятья. Понимая, что вот-вот снова вернусь в свой человеческий облик, я запархала крылышками и осторожно спустилась с его плеча вниз. Вокруг меня всё закружилось, и я прищурилась изо всех сил, надеясь, что это скоро прекратится. Вдруг почувствовала, что будто ноги меня не держат, и только, когда я полетела на землю — словно после страшного сна — смогла разогнуть их, понимая происходящее. Мои худые кисти рук упирались в холодную землю, и на самих руках уже виднелись красные следы — словно пламя, что обжигало меня, оставило татуировку на коже. Мне даже не верится, что сейчас я снова человек. И что мне теперь делать? Пойти утопиться? Я ведь даже не знаю, чем себя занять. Пока я рассуждала, рядом со мной на корточки присел Питер. Я не поднимаю глаз, чтобы он не видел их — я отворачиваюсь от него. — Видишь? Я не такой злой, каким ты меня считаешь, — хрипло говорит он, пытаясь заглянуть мне в лицо. Но я упрямо отворачиваюсь, не желая, чтобы он видел меня. Он говорит, что не чудовище, но это не так. — Я признаю, я не прав, — продолжает он, — но и ты сама нарушила мой приказ. Могла подождать, пока я остыну, но вместо этого решила поступить по-своему. И снова начинаются эти разборки — кто виноват, кто прав. Мне уже просто наплевать. Прикусывая губу, я закрываю глаза, пытаясь сдержать слёзы, но одна слезинка всё-таки вырвалась наружу, пройдясь по щеке к подбородку. — Пожалуйста, Питер, просто заткнись. — Ну и чего ты плачешь?! — взрывается он. Его раздражают мои слёзы. — Я ведь тебя не бью, не угрожаю, но ты всё равно продолжаешь плакать! Скажи мне, чего ты хочешь?! — едва ли не крича, требует он. Я не дрогнула, лишь пытаюсь удержать дрожь в руках. Он смотрит на меня пристально, словно пытаясь разгадать великую тайну. — Я вину свою признаю, но извиняться не буду! Я тебя и вовсе должен был убить за нарушение этого правила, но я всего лишь превратил тебя в птицу! И сейчас даже позволяю тебе снова становиться... Он не успел договорить. Я пихнула его в плечо, и он повалился на задницу. Пользуясь моментом, вскочила на ноги и поторопилась убежать, не ведая куда. — До восхода солнца ты должна вернуться, если не хочешь умереть в джунглях! — кричит он мне вслед. Я знаю, что это не угроза, а всего лишь предупреждение, ведь птице, что не может летать, не выжить в одиночку в джунглях. Толком и не знаю, куда я бегу — лишь бы подальше от Питера. Едва успеваю вытирать слёзы, чтобы видеть дорогу. Я всё ещё зла на Питера — за то, что он нарушил обещание и проклял меня, и за то, что соврал. Если бы он только объяснил, почему солгал про мою семью, я бы так не рвалась улететь, осталась бы с ним — и всё. Да, я виновата в том, что поддалась эмоциям и рискнула покинуть Нетландию, но Питер, по сути, поступил так же. Нет, он не покинул Нетландию, но тоже пошёл на поводу у своих эмоций в нашей ссоре. Я больше не хочу выяснять, кто из нас прав, а кто виноват. Если ему будет проще, пусть вся вина ляжет на меня. Он больше не пытается своими словами свалить на меня всю вину, наоборот, пытается хоть как-то до меня достучаться и, возможно, прийти к перемирию. Но я больше не хочу ничего — только убежать на другой конец острова и просто спрятаться от всех. Мне уже абсолютно всё равно на всех и вся. Мой огонёк борьбы давно погас. Уже наплевать и на Итана, и на Антона, и на ту же троицу с русалками. Мне бы хотя бы себе помочь, а не думать о них. Как только была возможность, я, подняв голову к небу, пыталась сквозь тучи увидеть звёзды. Помню вечер с Питером на пляже — сначала он поймал меня в ловушку, а потом, предложив разделить бутылку рома, отправился со мной на берег. Ничего необычного: как всегда, я вредничала, даже сумела догнать его и слегка ударить по спине, а потом он учил меня ориентироваться по звёздам. На следующий день над Нетландией нависли хмурые тучи — и тогда всё пошло наперекосяк. Поднимаясь всё выше, я вышла к какому-то холму, где одиноко растёт дерево. Отсюда открывается вид на океан. Сильный ветер безжалостно треплет мои волосы, точно так же рвёт и воду, создавая большие волны. Могу ошибаться, но мне кажется, что эта скала — именно то место, где мы с потеряшкой и Антоном отдыхали на пляже, и, конечно, рядом — пещера, где мы с Питером впервые поцеловались… Моё сердце больше не болит, как раньше. Оно словно замолчало, будто разум решил взять верх и отключить его, из-за чего теперь мне абсолютно всё равно. — Извини, что вынужденная потревожить твой покой, — сказала я дереву, садясь рядом и прислонившись спиной к коре. Поджав колени к себе, я захотела их обнять, но почувствовала, как ожоги дали о себе знать, и сразу же опустила руки. Мне самой себя жаль — в какой я оказалась ситуации. Стала птицей и при этом совсем потеряла смысл жизни. Слёзы одна за другой скатывались по моему лицу. «Только посмотри, что с тобой стало», — тихо шептал мой разум. Теперь я проклята и должна всегда быть рядом с Питером, если хочу вот так — тихо и в одиночестве — проводить вечера. Но, наверное, главная причина, из-за которой слёзы скатываются с моего лица, — если мне выпадет шанс, я не покину Нетландию. Я просто не хочу. Я даже не могу понять для себя, злюсь ли я на Питера или нет... Определённо — да. Но больше всего я обижаюсь на него за нарушенное обещание и за ложь. Но самое страшное — ему будет достаточно извиниться передо мной, и я его прощу. Дура. В пробивающемся свете луны сквозь тучи я не вижу своей тени на траве. Даже не знаю, когда она пропала, но думаю, что это случилось ещё до того, как меня прокляли. Та тень, что стала мне преградой, когда я пыталась улететь, — она не возникла из воздуха, она всегда была со мной. Так Питер и узнал о моём разговоре с ведьмой. Собственно, какое это теперь имеет значение? Верно, больше никакого.