lilac

Когда Мадара на следующее утро не явился в резиденцию, Сенджу даже не чухнулась. В силу чрезвычайной впечатлительности и эмоциональности, куноичи трясло практически до самого утра от гремучей смеси различного вида чувств и приличного количества выпитого алкоголя. Для Хокаге и сильнейшего воина страны такое поведение, наверное, было стыдным и бесчестным, но на тот момент Хашираме было глубоко плевать даже на мнение вездесущего Тобирамы, который полночи пытался проломить сёдзи в её покои, чтобы отобрать выпивку, отвесить непутевой старшей сестре пару ласковых слов и напоследок смешать Мадару с грязью. Осознание того, что Учиха смертельно болен, почему-то пугала Сенджу меньше, чем собственная реакция на мысль о том, что тот уже в кого-то влюблен, пока она по привычке обжимается с саке, а могла бы, наверное, уже давно с ним… Немного поразмыслив над своим прошлым, Хаширама пришла к неожиданному, но довольно очевидному выводу, что Мадара практически всегда присутствовал в её жизни. Сначала её маленький детский мирок состоял лишь из родителей и братьев, потом на замену покойной матушке пришла Тока, а потом вместо трагически, даже по меркам тех времен, погибшего Итамы — угловатый и косматый Мадара с рябой смешной мордашкой, который навсегда и накрепко влип в юную Сенджу. После смерти Итамы Учиха стал медленно, но верно просачиваться в жизнь Хаширамы, как-то идиотское чернильное пятно, которое куноичи несколько часов назад зачем-то очень тщательно, если даже не заботливо, оттирала с поверхности его рабочего стола — Сенджу даже коротко усмехнулась тому, что имя Мадары действительно говорит само за себя. Сейчас, на двадцать четвёртом году жизни, Хашираме было очень страшно осознавать, что она все-таки способна на нежные чувства к тому, кого она на протяжении больше десятка лет называла своим врагом. Сенджу никогда не видела любовь в правильных ее проявлениях, несмотря на то, что ее клан лицемерно называл себя «кланом Любви» — взаимоотношений отца с матерью она не помнила, Тобирама с Токой, конечно, почти всегда были рядом, но от обоих никогда не дождёшься чего-то более эмоционального, чем «Хаширама, не ной», а ровесники относились к ней как к белой вороне, несмотря на то, что она была наследницей главы. — Ну и где вы теперь все? — Сенджу мрачно зыркнула на восходящее солнце и сделала ещё один горький глоток из практически пустой бутылки, быстро смахнув злые слезы от воспоминаний о всех детских обидах и унижениях. — Правильно… Под каблуком у Хокаге. Хаширама терпеть не могла любые комплименты в свой адрес, потому что они стойко ассоциировались у неё с теми временами, когда после очередного сражения взрослые вели подсчёт жертв, проверяли состояние младших воинов, и когда очередь доходила до неё, дежурный капитан смотрел на нее и равнодушно говорил: «Сенджу Хаширама. Снова ни одного ранения». Члены юных отрядов после этого всегда сразу же начинали свистеть и глупо задирать свои разбитые носы от распирающей гордости за свои покалеченные конечности, ведь ранения и травмы — это слава и личная история каждого воина. Воин без шрамов считался позором — Бутсума сам ввёл это правило еще задолго до рождения дочери, именно поэтому репутация и чистые принципы не позволяли ему терпеть это в своём собственном доме. Лишь однажды у Хаширамы осталась глубокая рана дольше, чем на пару часов — после очередной перепалки отец с размаху ударил её по лицу неудачно подвернувшейся под горячую руку деревянной доской, в которой совершенно случайно застрял кривой гвоздь. В тот вечер, когда маленькая Сенджу сидела в самом дальнем углу своей комнаты, отказываясь выходить оттуда и отчаянно стараясь сдерживать слезы, чтобы рану не разъедало солью, к ней приполз заметно перепуганный Тобирама с располосованным кунаем лицом и дрожащими белыми губами шептал ей, что у него теперь тоже есть свои шрамы и что она не должна страдать от тирании отца в одиночку, а Хаширама, уже не сдерживаясь и наплевав на боль, обливалась горючими слезами от осознания того, что ее-то рана как обычно скоро затянется, а вот её славный и храбрый Тора навсегда останется с этим уродством на лице. Остальные дети в клане, особенно те, кто был постарше, дразнили её унизительным для куноичи словом «неженка», а некоторые мальчики и вовсе в шутку звали с собой на задний полигон, куда обычно бегали все неразумные влюблённые Сенджу, которым нужно было охладить свой юношеский пыл, и все это становилось очередным поводом для новых наказаний дома. Со временем Хаширама окончательно запуталась в разнице между издевательствами и настоящей симпатией, поэтому, когда Сенджу заняла пост главы клана, она начала игнорировать любые признаки внимания в свою сторону, которые казались ей больше, чем просто вежливым жестом. Хаширама допила последние капли саке и устало легла на футон, чтобы отдохнуть хотя бы пару часов перед началом последнего рабочего дня в неделе. Мысли снова неизбежно вернулись к Мадаре. Учиха никогда не лицемерил и не пресмыкался перед ней, как те подонки, что в детстве дразнили ее, а сейчас состоят у нее на службе в штабе — он просто был. Он никогда не говорил ей о том, что ценит её как друга или что-то в этом роде — они с ним вообще никогда не давали друг другу каких-то конкретных названий и социальных статусов. Просто Хаширама и просто Мадара, без личностных заморочек. Сенджу наивно казалось, что он просто обязан всегда присутствовать в её жизни, не важно как, поэтому осознание того, что его может забрать какой-то вирус или, ещё чего хуже, какая-то неизвестная девушка, били по Хашираме сильнее и больнее отцовских бранных слов и его тяжёлых твёрдых рук. В последние дни между ними что-то заметно и стремительно менялось, как будто великим Ками надоел их расплывчатый статус никак не обозначенных отношений, и теперь они решили упорно направлять события своими божественными руками в весьма смущающее Хашираму русло. Думать о своей внешности в положительном ключе её неосознанно научил все тот же Учиха — Сенджу вспомнила свой эпизод в купальнях пару дней назад и снова пристыженно зарделась, уткнувшись взглядом в потолок. Неоднозначные намёки судьбы на то, что они с Мадарой вполне себе могут заключить союз отнюдь не политический, пугала и смущала до противного ощущения щекотки в животе. Хаширама гнала от себя эти мысли прочь так долго, сколько могла, и продолжала бы делать это дальше, если бы не внезапно объявившиеся Узумаки. Сенджу почему-то была уверена, что с Мадарой ей будет комфортно и относительно спокойно в любых отношениях, будь они друзьями, супругами или просто любовниками, а вот в том, что Узушио не хочет подсунуть ей какого-нибудь гадкого ублюдка ради собственной выгоды, Хаширама была не уверена от слова совсем. Она понимала, что нужно дать ответ Ашине-сама как можно скорее, а не игнорировать его предложение, потому что иначе Узумаки будут присылать все новые и новые письма, пока в конечном итоге не явятся лично всей делегацией, да ещё и, к тому же, однозначно притащат с собой этого Мито, на которого куноичи смотреть совершенно не хотелось. Не сказать, что Хаширама боялась мужчин, вовсе нет — как только ей стукнуло двадцать один и бутылка саке начала появляться в ее руках уже намного чаще на всех законных основаниях, жадные масляные глаза соклановцев тоже начали мелькать рядом с ней с куда более высокой периодичностью, чем раньше, и куноичи иногда даже позволяла себе отвечать на эти взгляды легкой ухмылкой и кокетливым румянцем, но вот перспектива политического брака, в особенности с чужеземцем, казалась ей слишком противной и неестественной. В то же время Хаширама понимала, что союз с соседней страной может быть выгоден для будущего Конохи, и не важно, каких жертв это будет стоить лично для нее — она Хокаге, а это значит, что благополучие деревни для нее всегда должно стоять выше собственных интересов, пока она занимает этот пост. Вариантов решения проблемы было не так уж и много: можно было бы согласиться на предложение Узумаки и поставить крест на своем женском счастье, надеясь на то, что жизнь с Мито будет по крайней мере сносной, или же просто на просто трусливо отказаться от своего титула, чтобы по-детски убежать от ответственности. Был еще один вариант — вежливо отказаться от предложения, сославшись на то, что она уже замужем, но в таком случае Узушио немедленно потребуют подтверждение этого заявления, которое Сенджу подтвердить не сможет даже при особо сильном желании. Тяжело вздохнув, Хаширама поправила ворот накидки Хокаге и устало выползла из своей комнаты. Тобирамы дома уже не было — значит, он уже давно в резиденции, трудится и пытается подобрать за сестрицей не выполненные ею рабочие хвосты. В своем кабинете Сенджу появилась как ни в чем не бывало только ближе к полудню — вся помятая, рассеянная и с мутными глазами. Тока и брат встретили ее кислым выражением своих одинаково раздраженных лиц, сидя на стульях рядом со столом куноичи и, судя по всему, обсуждая какой-то очередной внутриполитический вопрос — хотя стратегические дела Конохи находились под руководством младшего Сенджу и лидера Учиха, Тока тоже частенько любила вмешиваться в подобные «мужские» занятия и всегда делала это на удивление ловко и с толком. Хаширама окинула обоих чуть расфокусированным взглядом, обошла стол и, широко зевнув в кулак, плюхнулась на свой стул. — Доброе утро, — низко прогудела она и натянула шляпу на макушку. Тобирама скривил лицо. — Добрый день, — язвительно ответил он, делая акцент на последнем слове, тем самым косвенно намекая сестре на ее безалаберность. — Ну что? Все запасы алкоголя выдула? — Следи за языком, — Хаширама устало отмахнулась и смерила его мрачным, тяжелым взглядом, — я все еще не только твоя сестра, но и твоя Хокаге. Тобирама невольно поежился. Эта интонация, которая очень и очень редко появлялась в обычно мягком голосе Хаширамы, и это практически незаметное движение челюстью, никогда не предвещавшее ничего хорошего, слишком сильно напоминали ему их отца, и от этого было, мягко говоря, не по себе. Он не знал, какими бы выросли Итама и Каварама, но в одном младший Сенджу был уверен точно — из них двоих на Бутсуму сильно походила только старшая сестра, сам Тобирама надеялся, что он просто перенял черты матери, которую, к сожалению, совершенно не помнил. Из размышлений его выдернул хриплый голос Токи, которая что-то показывала Хашираме на развернутой карте страны Огня. — Хаширама-сан, в последние несколько недель на границах со страной Железа разведка пятого отряда стала замечать подозрительную активность. Пока не знаем, что это — мятеж или просто беспризорники. — Последние несколько недель? И я узнаю об этом только сейчас? — Хокаге недовольно вскинула бровь и снова гневно повела челюстью, глядя на карту. — Под чьим командованием находится пятый отряд? Тобирама с Токой неловко переглянулись, та на мгновение опустила голову, а альбинос тяжело выдохнул: — Это отряд Мадары. Хаширама поджала губы. На мгновение в кабинете повисла тяжелая, давящая тишина, но ее тут же разрушила решительная и смекалистая Тока: — Что ж, раз Учиха-сан сегодня не на рабочем месте, думаю, что можно отложить… — Нет, не можно! — Хокаге в не свойственной для себя манере раздраженно прикрикнула на нее и сосредоточенно выдохнула, закусив губу. Оба сидевших напротив нее Сенджу неуверенно затихли. — Любое движение на границах должно быть устранено мгновенно. Как бы я не хотела быть мягкой и справедливой, но в таких случаях нужна жесткость. Излишняя лояльность может привести… Сами знаете, к чему. Тока согласно промычала, Тобирама удовлетворенно кивнул, а Хаширама устало закрыла лицо руками и резко выдохнула. — Учиха-сану я сама нанесу визит, не нужно никаких писем, — она мрачно опустила взгляд на лежащую перед ней карту и слабо махнула рукой. — Можете быть свободны. Тока мгновенно поднялась со своего стула и так же стремительно покинула кабинет, предварительно поклонившись Хокаге перед уходом, а альбинос так и не сдвинулся с места, оставшись сидеть напротив сестры. Хаширама подняла на него вопросительный взгляд. — Что? — она раздраженно взяла с дальнего угла стола какой-то свиток и изо всех сил состроила ужасно важное выражение лица, чтобы продемонстрировать свою невероятную занятость и увлеченность этим документом. — Я же сказала, что вы можете быть свободны. Младший Сенджу прищурился и произнес как обычно холодно, но с едва заметными нотками беспокойства: — Тебе не обязательно идти к Мадаре, если ты не хочешь. — Кто сказал, что я не хочу? — Хаширама наигранно равнодушно повела бровью и снова посмотрела на него. — К тому же, ты сам сказал прошлым вечером, что мне следует поговорить с ним, так почему же сейчас ты меня останавливаешь? — Я просто не хочу, чтобы ты опять влезла не пойми, во что! — альбинос, что было весьма ожидаемо, первым не выдержал этого фальшивого спокойствия, и агрессивно вскочил из-за стола, глядя на куноичи своим пронзительным багровым взглядом сверху вниз. Та так же моментально вспыхнула и тоже поднялась со своего места, уперевшись ладонями в столешницу и чуть не смяв несколько наверняка важных бумажных листов. — Опять? — переспросила она, впившись в покрасневшее от гнева лицо брата яростными глазами. — Что за дерзкие намеки, Тобирама? Тот на мгновение оскалился, чтобы отвесить ей еще какую-нибудь колкость, но тут же мысленно прикинул, что негоже Хокаге и одному из главных военачальников Конохи устраивать сцену прямо на рабочем месте, где повсюду снуют штатные шиноби и даже старейшины, поэтому альбинос благоразумно выдохнул и посмотрел на сестру более спокойным взглядом. — Анэ-сан, — произнес он тихим твердым голосом, и та тут же едва заметно расслабилась, — ты знаешь, что я не хотел тебя оскорблять. И ты так же знаешь, что я всегда забочусь о твоем благополучии. Мадара… — Если ты пытаешься сказать, что Мадара может каким-то образом угрожать моему, как ты выразился, благополучию, — Хаширама отстраненно мотнула головой, перевесив волосы со спины на свое круглое плечо, — то можешь быть спокоен. Мы уже давно не дети и не враги, и теперь наша с ним связь не повлечет за собой никаких нежелательных последствий. — Связь? — настала очередь Тобирамы переспрашивать с ошарашенным лицом. — Хаширама, это то, о чем я думаю? — Я не знаю, о чем ты думаешь, отото, — куноичи опустилась обратно на стул и, как ни в чем не бывало, снова взялась за злосчастные свитки. — Все, иди уже. И не забудь отправить делегацию в квартал Шимура, я обещала их лидеру, что их клан навестят наши старейшины и помогут им с расположением. Альбинос сухо кивнул, поднялся из-за стола, сделал быстрый поклон и поспешно удалился. Хаширама устало вздохнула и откинулась на спинку своего стула. До конца дня ее больше никто, слава Ками, не беспокоил.

***

Следующим утром Хаширама сама в упор не могла понять и объяснить себе, зачем вышла из дома в такой нехарактерно мрачный для этого лета день. Все вокруг было серым — серое пасмурное небо, серый гравий на дорожках во внутреннем дворе дома Мадары, серая рубаха того же Мадары, сидящего сейчас перед ней спиной на сухом сером бревне, серый тощий сокол на его руке в серой перчатке, и она со своим красным бангаса по среди всего этого однотонного великолепия. Когда куноичи практически бесшумно подошла ближе, птица издала противный скрипучий звук, оповещая своего хозяина о прибытии гостьи, и Мадара медленно оглянулся, окинув Сенджу убитым взглядом. — Зачем пришла? — сипло и грубо выдал он, равнодушно гладя пернатую макушку сокола указательным пальцем свободной руки, от чего куноичи совершенно опешила. — Извини?! — она возмущенно изогнула брови, обошла Учиха широкими шагами и встала перед ним, уперев ладони в бока. — Мог бы и поздороваться, хотя бы из уважения! Если уж не как к подруге, так, по крайней мере, как к Хокаге! Мадара медленно опустил взгляд и посмотрел на свою птицу, как будто молча спрашивая у нее что-то. Сокол потоптался когтистыми лапами на его предплечье, тихо скрипнул, и Хашираме даже показалось, что он тяжело вздохнул. Учиха неловко прочистил горло под ее суровым взглядом и тихо просипел: — Извини. Куноичи изумленно подняла брови, ожидая, что он скажет что-то еще, но тот уже снова сидел, как ни в чем не бывало, и мрачно смотрел на сухую землю у себя под ногами. Смиренно выдохнув и обреченно покачав головой, как это делают уставшие матери над своими капризными детьми, Сенджу сложила свой бангаса и присела рядом с Мадарой на другой край бревна. На небе было мрачно и неспокойно, прямо как в ее мыслях, и сверлящий куноичи подозрительным взглядом сокол совсем не помогал в данной ситуации. — Не знала, что ты их разводишь, — Хаширама кивнула на птицу, а потом неловко перевела взгляд на тонкий профиль Учиха. — Не развожу, — глухо отозвался тот и провел указательным пальцем по темечку сокола, — этот единственный, от отца достался. Тоже подохнет уже скоро. Он косо посмотрел на Сенджу, которая в своей лучшей манере смотрела на это пернатое несчастье на его руке с глубоким сочувствием, и мысленно порадовался, что сумел сдержать язык за зубами и не добавить к своей последней фразе горькое «Как и я». Хаширама тем временем неуверенно протянула руку и посмотрела на него в замешательстве. — Можно погладить? — мягко произнесла она и снова посмотрела на птицу. Та презрительно моргнула. — Гладь, если не боишься, что цапнет, — усмехнулся Мадара и слегка развернулся к ней, чтобы локоть с соколом был ближе. — Его как раз из-за когтей зовут Ха — «лезвие». — А у тебя от него шрамы есть? — Сенджу медленно и осторожно провела костяшками пальцев по шее птицы, от чего та угрожающе съежилась, но предпринимать ничего не стала. — Все предплечье, — губы Учиха искривились в слабой улыбке, когда куноичи наклонилась чуть ближе и он совершенно случайно уловил теплый летний запах ее шелковых волос. Мужчина быстро тряхнул головой, чтобы избавиться от этого чарующего наваждения, и нахмурился. — Хочешь, уберу? — глаза Сенджу сверкнули в опасной и непозволительной близости от лица Мадары, и тот выпрямил спину, чтобы отстраниться и одновременно с этим не дать ей увидеть, что ему сейчас очень некомфортно. — Да не надо, — он по привычке огрызнулся и отвел взгляд в сторону, сморщив нос, — брату своему лучше убери. И него и без того рожа мерзкая… — Не смей говорить о том, чего не знаешь! Услышав этот резкий тон, Учиха изумленно повернул лицо обратно к куноичи и невольно поежился, увидев в ее темных глазах влажную смесь гнева и обиды, причина которых была ему неизвестна, но одно он сейчас осознавал очень точно и четко — сидящая перед с ним женщина всегда имела и будет иметь абсолютную власть над ним, лишь потому, что только ее глаза могли жечь его просто так, одним взглядом, без использования каких-либо дзюцу. О других, более откровенных причинах такого влияния на себя Мадаре совершенно не хотелось думать, хотя он уже давно все для себя определил. — Ладно, кхм… Забудь об этом, — он в очередной раз неловко прочистил горло и зачем-то посмотрел на небо. — Так зачем ты все-таки пришла? На этот раз взгляд отвела Хаширама, потому что сама не знала четкого ответа на этот вопрос. Просто так? Или отчитать за допущенный инцидент на границах со Страной Железа? Или наконец поговорить о том, что между ними происходит? — Я тебе тут вот принесла, — сдавленно произнесла Сенджу и вытащила из своего оби пучок каких-то сухих неприятно пахучих трав, — ты же кашляешь вроде как… Мадара похолодел и сжал губы, тут же задаваясь вопросом, знает ли она об истинной причине его кашля. А если и знает, то откуда? Проклятый Тобирама все-таки рассказал? — Я и без тебя знаю, как простуду лечить, — попытался извернуться он, на что Ха зло и болезненно щипнул его за руку. — Ай! — Оно и видно по цвету твоего лица, что ты знаешь… Вон, даже птичка твоя понимает больше, чем ты, — протянула Хаширама и поднялась на ноги, мужественно закинув свой бангаса на плечо. — Пошли. Лечить тебя буду, дурак. Мадара уставился на решительно удаляющуюся к его дому фигуру куноичи и с ужасом почувствовал, что его скулы предательски краснеют от осознания того, что Сенджу, кажется, действительно заботится о нем, и ему было до сладкой щекотки в животе и блаженной судороги в коленях боязно надеяться, что все это является больше, чем просто дружеским жестом с ее стороны. Поднявшись на негнущихся ногах и тряхнув локтем, чтобы отпустить сокола, Учиха медленно поплелся вслед за Хаширамой, а когда зашел в дом, ошарашенно увидел, что та уже вовсю возится с чайником и тихо ругается из-за раздражающей пыли вокруг. Мадара осторожно прошел на кухню и тихо опустился на пол за обеденный столик. Сенджу отмахнулась от едкой струи горячего пара, подозрительно пахнущего сырой землей, и в негодовании уставилась на него, нахмурив брови. — Мадара, так жить нельзя! И пока она распылялась, активно жестикулируя руками и читая ему лекцию о правильном, здоровом образе жизни, он осоловело смотрел на нее и впитывал в свою память каждый резкий взмах бронзовых рук, каждый эмоциональный взлет ее звонкого, командного, отточенного благодаря многочисленным сражениям голоса и каждое суровое движение темных бровей под ее белой повязкой с эмблемой клана, надеясь, что, когда ханахаки окончательно его доконает, этот образ будет последним и лучшим его воспоминанием. Сенджу Хаширама была прекрасна в порыве своей внезапной строгости. Из транса его внезапно вывела сама Хаширама, которая недовольно щелкнула пальцами у него перед носом. — Ты меня вообще слушаешь? Учиха с трудом сфокусировал взгляд и медленно сглотнул, потому что куноичи стояла практически ровно над ним, наклонившись так, что ее волосы мягко спадали темным каскадом с круглых плеч, а разрез рубашки бессовестно открывал вид на ее ключицы и даже немного ниже, но туда Мадара уже не смог опустить взгляд, поэтому он просто моргнул и уставился на нависающую над ним Сенджу с глупым выражением лица ребенка, которого застали за какой-то шалостью. — А? — невпопад выпалил он, на что Хаширама мгновенно растаяла и залилась бархатистым смехом. — Ну я так и знала, — пролепетала она и отошла, чтобы проверить, заварились ли принесенные ею травы. — Кстати, чего у тебя возле дома охраны нет? Нас вот с Тобирамой денно и нощно пасут. Хотя, опять же ж, это все затеи отото… — Это все потому что твой братец чересчур подозрительный и нервный, — пробормотал Учиха, но тут же стушевался под моментально помрачневшим взглядом повернувшейся к нему куноичи. — Обычно у меня тоже стоят несколько шиноби по периметру территории, Изуна особо тщательно всегда следил за тем, чтобы они добросовестно исполняли свой долг перед своим главой… — в его голосе на мгновение промелькнула печаль, и Хаширама понимающе нахмурилась. — А сейчас я их распустил на выходные. Да и к тому же, охранять сильнейшего после Хокаге шиноби явно не от кого. Кому я нужен? — Мне, — не подумав, ляпнула Сенджу и замерла, боясь обернуться и увидеть реакцию Мадары на это неразумное, не законченное и не начатое признание. Повисло тяжелое неловкое молчание. Дрожащими руками Хаширама слила готовый горячий отвар из чайника в какую-то наспех найденную посудину и, судорожно выдохнув, как ни в чем не бывало, развернулась к Учиха с привычной мягкой улыбкой, как будто совершенно ничего не произошло. Тот сидел еще мрачнее, чем обычно, особо сильно нахмурив брови так, что куноичи даже показалось, что они вот-вот встретятся друг с другом на его тонкой переносице, но взгляд его, что и следовало ожидать, был направлен куда угодно, только не на нее. Неловко пожевав губу, Сенджу поставила отвар на столик перед ним и села напротив. Мадара подозрительно повел носом и скривился, глухо кашлянув в кулак. — Что за дрянь ты мне принесла? — недовольно протянул он, борясь с желанием заткнусь нос, чтобы не дышать этой странной смесью. Хашираме же, судя по всему, было все равно на запах. — Это не дрянь, а один из моих личных запасов, — обиженно ответила она и скрестила руки на груди. — Дыши ртом, пока не остыло, чтоб легкие прочистить. Может, и кашель мучать перестанет… — Что хоть за травы такие? — Учиха снова попытался вдохнуть едкий пар, пока Сенджу пристально смотрела на него. Та только пожала плечами. — Особо сильная отрава от сорняков. Для людей не опасна, не бойся, травить я тебя не собираюсь. — Чего?! Мадара ошарашенно вытаращил на нее свои опухшие глаза и издал сиплый свистящий звук. Хаширама неловко поежилась и опустила взгляд, сердце ее беспокойно забилось, а в горле противно пересохло. — Дара, — осторожно начала она, с трудом сглотнув и практически обмерев от небывалого волнения, — я знаю про твой вирус… Учиха дернулся, как от пощечины, и уставился в окно, обесточенно замерев и сжав губы в узкую белую полосу. Он с ужасом отчетливо почувствовал, как уже довольно хорошо сформировавшиеся внутри него лепестки беспокойно затрепетали, словно испугавшись риска быть обнаруженными той, кому они принадлежат. Мадара тяжело, надрывно выдохнул. Разумеется, он всегда с легкостью мог надеть маску самодура, когда ему было это нужно, но он никогда не позволял себе прикидываться идиотом, в какой бы ситуации не оказывался. Переведя взгляд на притихшую Сенджу, он скрестил руки на груди, пытаясь хоть как-то защититься от ее тревожных, пронзительных глаз, и тихо выдохнул: — И что? Если твой брат, а я не сомневаюсь, что ты узнала об этом именно от него, рассказал тебе все, что сказал ему я, то ты должна понимать, что какие-то лечебные травы мне не помогут. — Тогда почему ты сам ничего не делаешь, чтобы избавиться от этого? — голос Хаширамы взволнованно взлетел и предательски дрогнул. — С какой скоростью эта мерзость развивается? — Не знаю! — огрызнулся Учиха и тряхнул челкой, в попытке спрятать лицо. — Дай я твое дыхание проверю… Сенджу медленно поднялась с пола, чтобы подойти к нему, а тот наоборот молниеносно вскочил со своего места, как будто не у него сейчас была дикая одышка, и угрожающе уставился на куноичи. — Хаширама, ради Ками, — прохрипел Учиха, хватаясь за рубашку на груди и отступая на пару шагов, — не ввязывайся в мои проблемы и иди домой. Как-нибудь сам разберусь… — Знаю я, как ты умеешь разбираться. Просто удавишься, чтобы в муках не помирать, — решительным голосом ответила та, подошла ближе, и Мадара прижался лопатками к стене, как назло оказавшейся прямо у него за спиной. — Хаширама… Сенджу действовала в основном только на инстинктах, стараясь не слушать рациональный голос разума, который назойливо твердил ей бросить этого гордеца и действительно уйти. Вместо этого она подошла к Учиха на весьма смущающее обоих интимное расстояние и крепко вжала его ладонью в стену. — Просто дай мне послушать твое дыхание, — тихо произнесла она и осторожно заглянула ему в глаза. Мадара шумно сглотнул. Хаширама была практически одного роста с ним, поэтому при особом желании он мог даже почувствовать еле уловимый запах сиропа от данго с ее губ, которые казались ему в этот момент чересчур неприлично красивыми. — Ты пахнешь данго, — выдавил он из себя хриплым, надтреснутым голосом через несколько мгновений, пока Сенджу сосредоточенно прислушивалась к его сиплому дыханию и слабо перебирала подушечками пальцев по его груди. Лепестки внутри снова отчаянно затрепетали, но на этот раз это было странно и извращенно приятное чувство, от чего Мадару тряхнуло мелкой дрожью. — А ты сиренью и кровью… — пробормотала Хаширама в ответ, рассеянно уставившись на свою ладонь поверх грудной клетки мужчины, а потом, осознав смысл сказанных собой слов, испуганно округлила глаза. — Кровью?! Учиха остервенело дернул плечом, отстраняясь от нее, и в очередной раз скрестил руки на груди в жесте защиты. Сенджу только дай волю, она до любой правды доберется. — Да, кровью, — мрачно повторил он ее слова и отвел взгляд, — десна уже кровить слегка начали… — И ты продолжаешь бездействовать?! — практически взревела Хаширама и еле сдержалась, чтобы не ударить его по этому мрачному и серому от болезни лицу. — Почему ты до сих пор не признался…той женщине, которую любишь? — А ты думаешь, это так просто?! — Учиха тоже не выдержал и повысил на нее голос. — По-твоему, так просто перевернуть с ног на голову абсолютно все — свою жизнь, ее жизнь, и сказать это? — он осекся, чуть не выкрикнув «твою» вместо «ее», и нахмурился сильнее. — Я с самого детства много раз был свидетелем отвратительных случаев смерти от ханахаки, причем не по вине того, что те Учиха не признались вовремя, а потому что их банально не приняли! Ты ничего не знаешь о людях, Хаширама, если наивно думаешь, что можно просто взять и сказать о своих чувствах… И, биджу раздери, да! Если мне в любом случае суждено умереть в скором времени, то я лучше выберу смерть в неведении, чем осознание своей жалости и ничтожности перед отказом в последние минуты жизни! В следующую секунду, когда его затылок резко ударился о стену позади с глухим стуком, а щеку обожгло жалящей болью, он моментально заткнулся и ошалело уставился на клокочущую от гнева Сенджу, которая мелко подрагивала, судорожно сжимая и разжимая пальцы своей правой руки. В глазах ее Учиха на мгновение заметил застывшие злые слезы, но куноичи быстро сморгнула эту слабость и отошла от него, вытерев нос запястьем. — Ты просто трус, Мадара, — выплюнула она, отступая к выходу из кухни, — и эгоист… Когда тот очнулся и дернулся, чтобы остановить ее, Хаширамы в доме уже не было — остался только красный бангаса на полу возле входных сёдзи, который куноичи благополучно забыла в порыве своей импульсивной, но вполне обоснованной ярости. Мадара осел на пол, запустив трясущиеся пальцы в спутанные волосы и отчаянно сжав их на макушке, чтобы хоть как-то отвлечься от физически и морально изнуряющего его ощущения торжества сиреневой мерзости за грудиной. Хаширама была права — он трус и эгоист, не только для нее, но и для него самого. Если бы он не был так сильно и слепо одержим своей уязвимостью, то заметил бы, что, после того, как Сенджу ударила его по лицу, ее горло судорожно сжималось, как будто она хотела что-то сказать, но не могла выдавить из себя эти по-настоящему жизненно необходимые слова. Хаширама была не права — они оба трусы и эгоисты… К себе домой куноичи вернулась вымокшая до нитки, потому что попала под внезапно разразившуюся грозу, а возвращаться за своим бангаса к Учиха домой ей не хотелось совершенно. Тобирама стоял истуканом под черным зонтом у ворот территории их дома, всматриваясь в мутную пелену дождя и ожидая возвращения сестры. Почувствовав приближение ее чакры, альбинос обреченно закатил глаза и вздохнул, считав чересчур мрачные вибрации и колебания — меньшего от визита Хаширамы к Мадаре он, по правде говоря, не ожидал. Заметив издалека слегка сгорбившуюся фигуру куноичи, он нахмурился, почуяв действительно что-то неладное, и бросился к ней, подхватывая ее и запуская под свой зонт. Старшая Сенджу как будто находилась в полной прострации и не совсем понимала, где и с кем находится — просто обессиленно уткнулась мокрым носом в плечо брата и тихонько взвыла. Тобирама встревоженно сжал ее плечи. — Анэ-сан! — он слегка тряхнул сестру, пытаясь привести ее в чувство и обратить ее внимание на себя. — Что случилось? Уже помер что ли? Та отрицательно покачала головой, но что-то душераздирающе промычала, остервенело сжав рукав хаори брата, на что альбинос обреченно поднял глаза к такому же, как и она, рыдающему небу и тихо пробормотал что-то про Ками, милосердие и терпение. Незамедлительно отведя сестру в дом и проводив ее в купальни, чтобы она могла согреться, привести себя в порядок и просто избавить его от созерцания своих страданий, он так же незамедлительно отправился в свою комнату, опустился за стол, достал чистый свиток и писчие принадлежности и принялся писать гневное послание Мадаре, во всех подробностях описывая состояние Хаширамы и его собственное отношение ко всей этой ситуации. Младшему Сенджу приходилось серьезно сдерживать свое, мягко говоря, негодование, чтобы кисть ложилась на бумагу мягко, а не припадочно, оставляя за собой неряшливые брызги чернил. Глаза его, близоруко щурившиеся, быстро мелькали алой молнией по написанным строчкам, яростно цепляясь за каждый, даже в таком состоянии, дотошно аккуратно написанный иероглиф. Наконец закончив письмо, Тобирама гневно шлепнул инкан в конце последнего предложения, свернул свиток и тихо вышел из дома, чтобы найти какого-нибудь шиноби из их личной охраны, однако уже на энгаве столкнулся с одним из них, чему действительно удивился. Окинув стоящего перед ним мужчину подозрительным взглядом, Сенджу холодно произнес: — Что у тебя? Шиноби почтительно склонил голову, достал из складок своего плаща крупный свиток с рубиновой печатью и протянул его своему господину. Белесые брови Тобирамы взлетели вверх, когда он понял, кто является адресантом. Кивнув и приняв свиток из рук шиноби-охранника, он тоже в свою очередь достал свое только что написанное послание Мадаре и передал его мужчине. — Это немедленно отдать строго в руки главе клана Учиха. И позаботься о том, чтобы тебя никто не видел. Пошел. Шиноби снова сделал маленький почтительный поклон, молча спрятал свиток Сенджу в свои одежды и мгновенно скрылся в дождливой темноте за пределами дома господ. Тобирама проводил его мрачным взглядом и медленно вернулся обратно в дом, плотно закрыв за собой сёдзи и одновременно с этим вскрыв полученный рубиновый свиток. Бегло пробежавшись по расплывчатым витиеватым строкам, он нахмурился еще сильнее и тихо выругался. Когда альбинос подошел к двери, ведущей в купальни и тихим, осторожным голосом озвучил через стену сестре требование Дайме, он ожидал, что услышит от Хаширамы усилившиеся рыдания, ругательства или что-то в этом духе, но вместо этого ответом ему стала мрачная, долгая тишина, громкая настолько, что младшему Сенджу на мгновение показалось, что у него заложило уши. Устало выдохнув и не дождавшись от сестры какой-либо реакции, альбинос опустился на пол и еще раз перечитал содержание письма, надеясь, что зрение все-таки подвело в этот раз, однако буквы по-прежнему складывались в слоги, слоги в слова, а слова, в свою очередь, стекались в тяжелое и твердое: «Именем глубоко уважаемого и высоко почитаемого Дайме Страны Огня шиноби из Конохагакуре но Сато Учиха Мадара, как сильнейший после Хокаге воин, назначается на долгосрочную миссию ранга S. Данное решение Дайме окончательно и возражениям не подлежит»…