Сочетание

Они все располагаются в каюте странствующего самурая. Той самой, куда в далёком сегодня в спешке по иронии завалились Итэр и Странник. Места мало, оно рассчитано только на одного человека, но из-за накалившегося воздуха и приглушенного света теснота ощущается ещё плотнее. Всем троим всё равно удается уместиться на одной кровати. Странник с одной стороны. Подобрав под себя ноги и сложив руки на коленях, он невольно вытягивается по струнке и замирает, стараясь занять как можно меньше места. Слиться с полутьмой окружения. Главное — не привлекать внимания. Не отвлекать и не помешать. Они с другой. Едва ли стесненные остатками одежды и человеческим стыдом. Какое может быть представление, если нет зрителей? Эта мысль мелькает где-то на задворках ещё работающей части сознания Странника, не погруженного в чарующее оцепенение, когда просто непозволительно отвести взгляд или даже моргнуть. Кадзуха всегда напоминал ветер, но не тот, что бушует на оголенных скалах островов Индазумы. Он ласковый летний бриз, нежно лижущий кожу и оставляющий покалывающую свежесть. Сейчас Странник едва не давится от стеснения в груди, когда видит точно такой же ласковый порыв, но уже оставленный дорожкой поцелуев и облизываний на шее Итэра. Оголённое тело Путешественника каждый раз подрагивает под умелыми пальцами так и эдак, то прижимаясь к точно такому же нагому телу сзади, то отдаляясь от него, пока грудь Итэра нервно трепещет. Птица, пойманная в золотую клетку цепких пальцев и замыслов. Странник уверен: его дыхание неестественно частое, с жарким, жалобным срывающимся придыханием на конце, и что-то давяще-тягучее пузырится внутри его тела. Раздувается и раздвигает искусственные внутренности куклы, когда на него опускают внимательно-изучающий взгляд из-под белых, точно осыпанных пеплом ресниц. Странник помнит взгляд Яэ, но вот взгляд хитрых, голодных лисьих глаз сейчас точно у Кадзухи. Рука самурая в неведомом узоре ласково обводит контур плоского живота Итэра, и, в теории, должна следовать дальше, но обманчиво останавливается. У Итэра спирает горло, и тело вновь вздрагивает. Он отчаянно цепляется за своего партнёра в поисках опоры, продолжения, чего-нибудь, но внимание Кадзухи не на нём. На их зрителе, ради которого тело Итера используется как идеально настроенный инструмент. Кадзуха был бы плохим музыкантом, если бы не сумел сыграть идеальную партию без подготовки. Сам Странник не замечает, с какой силой вцепляется в ткань своей одежды, натягивая её до треска нитей. Как облизывает губы. Как его глаза в полутьме горят тем же зеркально голодным взглядом, переполненным белёсым светом божественной энергии у самой радужки. Сейчас в этой комнате не один хищник. Скалиться и показывать зубы, вызывая на провокацию — только взаимная игра. Та, в которой он должен ждать своей очереди. Руки Кадзухи меняют направление. Крепко обхватывают кожу там, где едва проглядывают выпирающие крылья тазовых костей, заставляя Итера замереть. Перестать ёрзать. Тогда Кадзуха упирается подбородком на чужое плечо и шепчет в самое ухо, не прерывая зрительный контакт с замершим окаменевшей статуей Странником. — Ты только глянь на него. Посмотри, как ему нравится наблюдать за нашей маленькой игрой и как ты заставляешь его дрожать от волнения и нетерпения, но мы ведь ещё не закончили? Ты можешь показать намного больше и лучше. Они говорят так, словно Странника и вовсе здесь нет, но это не раздражает. Нет, только подбрасывает хворост в пылающее волнение и заставляет замереть в ожидании большего. Распаляет голод. — Смотри на него. Эти последние слова Кадзухи звучат как приказ. Это предупреждение, прежде чем он полностью берёт контроль над Итэром. С удивительной лёгкостью разворачивает и гнёт его по своей воле, заводя руки за спину, беспрепятственно разводя ноги и раскрывая полностью перед Странником. Итэр уже давно без одежды, но теперь он выставлен нараспашку, как пойманная на иглы бабочка: раскрепощённая и томящаяся в ожидании свой участи. Ходящая ходуном грудная клетка, сбегающая по золотой коже горячая испарина и напряженные мышцы, расползающаяся от самых щёк краснота смущения. Всё — зрелище, достойное самой элитной публики, но в зале только один приглашенный. Большая честь. Казуха неторопливо продолжает, словно мастер, наслаждающийся своим ремеслом. Проводит руками по груди, бёдрам и беспрепятственно спускается ниже, где без стеснения разводит ягодицы ещё шире, оказываясь пальцами у самого входа. Итэр с придыханием и волнением резко замирает, прежде чем гуще прежнего покрыться румянцем. Сглатывает густую слюну, плавится в чужих руках, но продолжает выполнять полученную команду и упорно смотреть на Странника мутными, как от пьяни блестящими глазами с непривычно широкими тёмными зрачками, полными нужды, желания и чего-то ещё. Более глубокого и смешанного. Тёплого и нежного. Смотрит так, словно нет в этой комнате никого важнее, нужнее и желание. Странник не замечает, когда возникает желание двинуться вперёд. Сократить это мешающее расстояние и прикоснуться к чужому лицу, бережно взять его в свои руки и осыпать щеки поцелуями. Но есть и эгоистическая жилка за той частью куклы, где у людей расположено сердце: дерзкое и едкое желание не вмешиваться и оставить Итэра полного нужды, чтобы увидеть всё в полной красе, не пропустив ни секунды. Тогда Странник улыбается. Отстраняется, принимая более расслабленное положение, подтянув ногу и оперевшись подбородком о колено. Он съест это блюдо без остатка. Даже если придётся подавиться, не рассчитав свои силы. И Кадзуха знает своё дело и свою роль. Покрывая пальцы смазкой из заранее заготовленной ёмкости, он вводит сразу два внутрь. Не обращая внимания на ответную дрожь тела, вводит третий сразу следом. Процесс полон влажных звуков, стянутых до хрипа стонов и расчетливых движений, а когда Итэр дергается особо сильно в попытке уйти или получить непозволенное, Кадзуха прижимает его на место второй рукой: давит ладонью точно на низ живота, действуя идентично движению изнутри. Медленно продолжает двигать пальцами туда-обратно, водит, цепляет, словно тянет за невидимые нити, заставляя Итэра слепо следовать его воле. Превращая того в послушную марионетку. Эта мысль похожа на горячий сладкий мед. Он стекает по разуму Странника, набухает и опускается тягучей массой где-то внутри живота. Ниже. Он не замечает, как делает глубокий вдох через зубы, смешивая его с тяжёлым придыханием Итэра. Тот уже похож на собаку. Грязный, беспорядочный, он дышит часто и неровно, высунув язык и периодически стуча зубами. Словно в спешке, гонке, стараясь что-то столь требовательно догнать — но каждый раз Кадзуха ставит его на место. Прижимает обратно, держит без движения в качестве наказания и не позволяет двигаться, мучительно увеличивая дистанцию, чтобы вновь дать наигранную слабину и запустить с прытью вперёд. Итэр стонет, Кадзуха улыбается, а Странник не замечает, как потерянно кладет ладонь себе у промежности. Он впервые видит всё так близко и открыто: когда разделяют едва ли сантиметры, ничего не скрыто, а какие-либо ограничения отсутствуют. И эта греховная дымка общей нужды пыльцой с крепким запахом оседает на языке. Проникает под твердую оболочку и связывает, заражая в общей лихорадке. Странник не может отвести взгляд. Он не хочет отводить взгляд, но нечто происходящее с его телом, покрывающее его руки и ноги дрожью, и стягивающее пустоту внутри него, зажигает маленький фитиль тревоги и беспокойства. Много и одновременно мало. Знакомое и в тоже время такое новое. Другое. Странник впервые перешагивает эту желанную, притягательную черту и слепо, бесконтрольно проваливается. Теряется. Но здесь нет возможности остановиться, только продолжить двигаться вперёд со всеми, ведь он должен продолжить с ними. Не остаться один. — Кадзуха… — Итэр пытается договорить. Срывается и выдыхает со стоном, путаясь в собственном языке, слюне и прилипших в беспорядке волосах, но всё равно продолжает, — Кадзуха, нужно… — Я знаю что тебе нужно, Итэр, и оно уже рядом, — Кадзуха, несмотря на резкие и бескомпромиссные действия ранее, нежно целует в плечо, проходится по шее. Выше задевает губами мочку уха, покусывая самую кромку. Ускоряет движение пальцами, переходя из равномерного снова в резкое, полностью выбивающее чужое дыхание из колеи. И все истязания и стоны он выжимает до последней капли из дрожащего, доведённого к самой грани тела, даже не прикасаясь к напряженному члену. — Какой же ты нетерпеливый. Так желаешь перейти к следующему акту нашего концерта? — Не мне… Ахх… — Итэр мычит, кусая щеку. Он искусно заведенная до скрипа пружина, готовая вот-вот сорваться. Странник никогда не видел его на пределе, ни в одном сражении, ни в одной стрессовой ситуации. Даже в их битве, когда Сёки Но Ками прижимал своими механическими руками это маленькое тело к полу в ударе… Даже тогда зрелище не было таким захватывающим. Жарким. За всем смятением, сбивающим мутным водоворотом ощущений, продолжающих в приливе набирать силу, эта мысль, это слово вызывает оскал на лице Странника. Его прежние желания победить, доминировать, заставить преклоняться в битве приобретет новый смысл, а может только вскрывается то, что было там, под несколькими толстыми слоями всё это время. — Ну что, мы позволим ему? — Кадзуха спрашивает неожиданно, полностью остановив какие либо свои действия и выскользнув пальцами наружу. Это заставляет Итэра заскулить, а Странника уставиться напрямую. Рассмотреть каждый лакомый кусочек. Дико, без стеснения. Чужую взмокшую чёлку, прилипшую ко лбу, томно прикрытые веки, слегка раскрытый рот с искусанными розовыми губами, поднимающуюся в неровный такт грудную клетку, под рёбрами которой дрожит сердце. И красный, напряжённый, влажный член, к которому так и ни разу не прикоснулись. Грязно. Отвратительно и так по-человечески низко. Страннику нравится. Образ этого Итэра, доведенного до края, стонущего, истекающего потом, слюной и другими грязными человеческими жидкостями, пока его зрачки так неестественно расширены, останутся на задворках памяти Странника. Ключевое воспоминание: он пронесет их сквозь долгие годы, а существо он бессмертное. И память у него хорошая. — Да, — слова выходят из рта Странника сдавлено, как шипение змеи. Кадзуха мгновенно повинуется, проскальзывая пальцами обратно внутрь и обхватывая ладонью второй руки член. Столь резко, беспринципно, что Итэр тут же, через несколько быстрых движений и неразборчивый поток слов, взрывается. Себе на живот, на руку Кадзухи, что кружит вокруг, на постельное бельё, пачкая и оставляя белые следы. И сразу замирает, дыша выброшенной на сушу рыбой с расфокусированным взглядом. Самурай прижимается к путешественнику со спины, перебирая и гладя его по волосам, шепча маленькие похвалы и оставляя чуткие поцелуи. — Какой же ты грязный и неаккуратный, Итэр, как животное, — с насмешкой приговаривает Странник, но получается вовсе не дерзко. Потеряно и отстраненно, пока он наблюдает за моментом чужой нежности и близости, мягкой и податливой, от которой как от сахара сводит челюсти. Вся скопившееся неясная тревога бурлила и скребла, доведённая до пика напряжённостью во всём теле. Теперь, когда Итэр закончил, приходя в себя, а руки Кадзухи оглаживали его тело, Странник сидел и отрешённо наблюдал. Голод не прошёл, теперь смешиваясь с едким соком раздражения и неожиданно… Покинутости. Но Итэр как всегда чуток к другим порой больше, чем к самому себе, а может, они со Странником друг к другу так плотно приросли, что связались общей нитью нерва. Ох уж этот вплавленный в его кости и дурной мозг добродетель. Путешественник аккуратно отстраняется от прикосновений Кадзухи, указывая на замершую фигуру по ту сторону кровати, и тихо шепчет с плохо скрываемой укоризненностью: — Мы ещё не закончили. Забыл, зачем мы здесь? — Нет, конечно нет, просто чуть увлёкся, — Кадзуха извиняюще улыбается, но не задерживается, перемещаясь вместе с Итэром ближе к Страннику. Тихим шагом незаметно оказывается сбоку от куклы, занимая похожее на прошлое положение. Не прикасается, порхая в сантиметрах от чужой холодной кожи, пока Итэр, заняв позицию спереди, двигается первым. Первым проникает в личное пространство Странника, ловя его взгляд и укрывая мягкой улыбкой, как тёплым одеялом. — Всё в порядке? Мы можем продолжать? — в голосе искреннее беспокойство, от которого могло затошнить, но вместо этого оно греет. Не рассеивает весь скопившийся внутри куклы шторм, но даёт хоть какую-то опору. — Если для тебя этого много, только скажи. Если хочешь что-то конкретное, то… — Да, да, наш уговор и свод правил, Итэр, я помню, — раздраженно ворчит Странник, но не может выдавить из себя хоть капли яда и остроты. — И стоп-слово тоже помню. Не надо со мной как… Закончить не получается. Тёплое, почти раскалённое дыхание опаляет ушную раковину Странника, заставляя по-странному, так непривычно напрячься, растеряв все слова в воздухе. Подготовиться к тому, к чему нельзя было. Как если бы только сейчас ему принесли какую то неведомую до этого сводку правил, которой нужно следовать. Была теория, очень многое уже разжёвано и переварено наедине с Итэром в их серьёзном разговоре взрослых, но на практике… Та уверенность и стойкость, ранее направляющая острым стержнем вперед, притупляется. Рассыпается сквозь пальцы юрким ярким бисером по полу и как ни старайся — сразу не соберёшь. Чем больше, плотнее ощущалось чужая близость, тем сильнее приступами мигрени накатывали мысли: куда положить руку, как удобнее встать? Или он должен лечь? Как сделать так, чтобы взгляд напротив воспылал не просто огоньком желания, а настоящим безумным пожаром? Странник ненавидит чувствовать себя таким образом. — Будь честен с нами, — в этот раз говорит Казуха, полный непринужденности и открытого доверия. Удивительно, как он легко встраивается в их тандем и стойко выстроенные отношения. Будто для него всегда было свободная ячейка между ними двумя, дополняющая, но не противоречащая. У Странника есть брошюрка. У него есть теория. У него заевшим механизмом чаще обычного вздымается грудная, хотя не должна, проступает подобие румянца на щеках, хотя он пытается себя контролировать. У него нет ответов на то, как вести себя во время секса с партнёром, но есть твердолобая упертость, с которой можно прорваться даже через самого себя. Мельтешение на одном месте ничего не даст, иногда лучше с разбегу прыгнуть в огонь. — Со мной всё в порядке. Лучше бы вы оба меньше болтали и больше действовали, раз так нахваливаетесь, — вызов как способ скрыть собственную неуверенность, но Странник уже устал ждать. — Или все люди любят чесать языком в постели? — Почесать языком можно, но другим способом и с другим результатом, — игривость потрескивает между слов Казухи, наполняя воздух искрами и скрытым намеком, который Странник не может уловить. — Тогда мы пойдём в своём темпе, — заключает Итэр и впервые прикасается к Странику. С легкостью стягивает с него верхнюю одежду, оголяя плечи и грудную клетку, не торопясь браться за шорты. Странник не успевает ничего предпринять, лишь механически следует за чужим движениями, как заведённая шкатулка. С рьяным желанием избавиться от сковывающей одежды как можно скорее, когда руки, освобождающие его от ткани, раздражающее медлительны, а у шеи чувствуется подгоняющее чужое дыхание. Мимолетное пересечение взглядов — и у Странника стягивает в груди. Глаза Кадзухи наполнены раскалённым до красноты желанием, но если ранее так он смотрел только на Итэра, то теперь смотрит на него. Даже если Кадзуха был ветром, иногда ласковыми, иногда поднимающим бурю, сейчас он бесконтрольно, но так умело раздувает пожар страсти. Скромный поцелуй проходится за ухом, цепляет угол нижней челюсти, рассыпается порхающими как крылья бабочки прикосновениями всё ниже и ниже. Кадзуха проводит носом у шеи, возможно, пытаясь поймать бьющиеся человеческие сосуды, но, не найдя признаков жизни, крепко прижимается губами. Давит зубами, стремясь оставить хоть какой то след на столь идеальной, искусственной коже, но не кусает, лишь посасывает и водит языком. Влажно. Щекотно. Будь это кто-то другой, даже попытка обошлась бы ему твердым ударом в лицо и сломанными позвонками в шее, но сейчас Странник находит весь процесс забавным. Немного странным, бесцельным, но завлекающим, подталкивающим наклонить голову назад, открывая больший доступ для чужих губ. Прикрыть глаза и сосредоточиться на ощущениях. Вся прежняя тревога не исчезает по щелчку пальцев. Нет, она всё так же скребет под кожей, покалывая в конечностях, но сейчас она замирает под поверхностью в ожидании. Всё только начинается. Итэр, справившись с верхней одеждой и оставив ряд поцелуев на кукольной шее, поднимается выше. Обхватывает ладонями лицо Странника и притягивает к себе. Дышит в самые губы, но не сокращает жалкие миллиметры, с неприкрытым озорством наблюдая за промелькнувшим в чужом взгляде возмущением. Он ожидает, что Странник резко подастся вперед, с нетерпением заглатывая наживку из чужих губ. То, что он так хотел опробовать ещё с начала этого дня. Нет, намного раньше. Поцелуй неаккуратный, властный, полный зубов, укусов и открытого стремления доминировать, которое Итэр с готовностью принимает. Страннику не нужно дышать, и он жадно захватывает как можно больше, забирая себе и чужое дыхание. Кадзуха тем временем спускается ниже, останавливаясь у ключиц. Проводит ладонями по бокам, животу, груди Странника. С нескрываемым интересом изучает на ощупь каждую мелочь, не торопясь в своём маленьком исследовании. Натягивает кожу, словно проверяет её на прочность; сжимает бока, надавливает на то, что должно быть человеческими ребрами, нащупывая стук сердца. И вновь мимо. Он находит стыки, где механические части плотно соединяются в одну общую, неделимую систему. Следует пальцами по серым узорам-татуировкам, по которым как кровь по телу куклы течёт элементальная энергия. Пальцы Кадзухи задерживаются на шрамах — тонких и зазубренных, проходящих по линии рёбер. По два с каждой стороны. Эти шрамы вместе с широкими провалами на спине, через которые толстыми сосудами-трубками тело куклы когда-то соединялось с божественной машиной, никогда не сойдут. Повреждения слишком глубокие и целенаправленные, оставленные умелыми руками и ножами Дотторе. Об обоих Странник просил его сам. Кадзуха бережно обводит каждый след, словно стараясь загладить уже давно утихшую боль, но ощущение острой стали, полосующей тело Странника без какого либо наркоза, длинными фантомными тенями оживает в воспоминаниях. Но ненадолго. Оно развеивается, как только самурай находит и накрывает пальцами чужие соски. Странник сам не ожидает, как резко он вздрагивает, широко раскрыв глаза и теперь растерянно моргая. Раньше он совершенно не уделял внимание своей груди, ну, больше, чем другим частям своего тела. Хоть среди стопок информации и фактов в его голове, на основе пристальных наблюдений и выводов он знал о её чувствительности у людей, но… Странник просто никогда не переносил этот факт на себя. Не ожидал, что среагирует подобным образом. На краю сознания мелькают тени образов. Отрывки из уже стертого прошлого, где две фигуры стройно сливаются в одну. Где мужчина жадно обхватывает грудь женщины, наливая каждую ярко красным цветом зрелых плодов. Отстраняясь от поцелуя, Странник смотрит вниз, на самурая, что прижимается к его груди и бездействует в ожидании чужого внимания и взгляда. На его лице хитрая лисья улыбка, пока брови игриво приподнимаются. — Насколько они чувствительны? — с придыханием спрашивает Кадзуха, надавливая на сосок пальцем. Страннику не хочется признавать, что слова застревают в горле, спёртые стыдливым выдохом-стоном. Большими пальцами Кадзухи обводит контур сосков, приходясь по выпирающим бусинкам, то вдавливая их лёгким нажимом в ореол, то вытягивая. После недолгой игры и вовсе сам прижимается ближе, согревая своим теплом. Странник не сразу понимает чужое стремление, пока мягкие губы не обхватывают один из сосков, а язык не проходит вдоль, слегка надавливая зубами. Странник мгновенно замирает. Давление и острота смешиваются с нежностью и оставляемой влагой, а эти полуприкрытые, довольные глаза, смотрящие снизу вверх с нисколько не скрываемой ухмылкой гордости за свои маленькие успехи, пронизывают насквозь. Странник не может контролировать, как на его щеках выступают яркие пятна смущения. Он уже давно не может контролировать хоть что-то в своём теле. Разве то, что делает Кадзуха, ритмично посасывая и покусывая, не делают человеческие дети, выпрашивая молоко? Эта мысль, странная, извращенная, с гулом падает в животе, оседая приятной, тянущей тяжестью. Продолжающей набухать, просачиваться и делать тело Странника всё более чувствительным, мокрым и требовательным. Неестественно. Пугающе. Но так завораживающе. Наблюдающий за чужими маленькими открытиями Итэр добродушно и светло посмеивается. Клюёт Странника носом в щеку, заставляя того повернуться и быть затянутым в ещё один долгий и влажный поцелуй. Язык на его губах, язык на его сосках, они цепляют с двух сторон, завлекают ближе к себе, в попытках разорвать надвое и соединить обратно в одно, поддерживая непрекращающимися ласками рук. Сосредоточенный на ритмичном, поочерёдном посасывании сосков, оставляя на каждом влажные следы, Кадзуха не прекращает своего исследования. Движется ладонями ниже, поглаживая напряженный живот, где нет пупка, но не задерживается на такой мелочи. Спускается ниже, цепляя край черных шорт и легко стягивая их прочь, избавляясь от последней детали одежды. И только без ткани Странник осознает вес скопившейся тяжести между своих ног. Как она тягучей влагой выбухает из его тела, прилипает между складок кожи и тянется между бёдер, оставляя ощущение холода и слизкой консистенции. Это происходило с его телом и раньше, но впервые вязкости так много. Впервые ощущение не вызывает боль или отвлекающее раздражение, а наоборот полно зуда и скручивающего желания к прикосновению. К большему. Повинуясь этому стремлению, Странник сам раздвигает ноги в стороны и наклоняется назад, упираясь на руки, мысленно повторяя позицию Итера, за которой наблюдал ранее. Становится самую чуточку легче, но и во много раз тяжелее. Всё еще недостаточно и так мало — столь простая потребность в прикосновении вязкой горячей мутью заполняет сознание Странника, смешивая все мысли и толику оставшейся ясности в кашу. Тело хочет — разум и сознание на этот раз повинуются плотскому. Когда Итэр разрывает поцелуй, Странник получает маленькую возможность вновь сосредоточиться, перестав плавать аморфной жижей в переполняющих ощущениях. Обратить внимание, что Кадзуха уже прекратил ласкать его грудь. Он оглаживает ладонями внутреннюю поверхность бёдер, слегка разводя их в стороны, но не прикасается дальше, задерживая мгновение тишины и покоя, с явным интересом изучая открывшуюся картину влажных половых губ. В его взгляде нет удивления, лишь игривое любопытство со всё такой же обжигающей страстью. Но, даже подобравшись вплотную, Кадзуха опять со всей своей раздражающей учтивостью и замашками джентльмена тянет время и не торопится. Просто лежит там и ждёт, в ожидании какого-то чудного момента, не желая спугнуть и навредить своими поспешными действиями. — То ли никто из вас двоих не знает, как работать с чем-то, кроме членов, то-ли вы считаете меня фарфоровой куклой, которая треснет от любого чиха, — Странник возмущает открыто и громко, закатывая глаза, — хватит уже глаза лупить. — Я самурай с множеством талантов и опытов, так что члены — не единственная моя специализация, — Кадзуха не отступает, подхватывая чужой тон и придавая голосу наигранную обидчивость, словно слова куклы действительно задели верх его профессионализма, чем вызывает прыск смеха у Итэра. — Тогда проявите продуктивность и действуйте, а то я тут устану ждать и усну. — Какие нетерпеливые и смелые слова от того, кто взмок столь сильно только от наших ласк и поцелуев, — с игривой снисходительностью в голосе Итэр воркует над самым ухом Странника, упираясь подбородком в его плечо и прижимаясь вплотную. Предлагает надежную опору, пока его руки свободно путешествуют по телу. Он грубо цепляет раздраженные плотные соски, обводит живот по линиям вырисованных узоров и ныряет ниже, только чтобы невесомо, едва касаясь оставить следы собственного тепла. Едва ощутимо проводит пальцами по напряженным влажным складкам, мучительно избегая даже капли давления. — Мы должны быть аккуратны. Вдруг ты не выдержишь и сломаешься, а мы ведь не хотим закончить с тобой так быстро. Гладя пальцами между чужих раздвинутых бёдер, Итер собирает скопившуюся вязкую влагу, с упоением наблюдая, как та липнет к коже. Он шаловливо демонстрирует обилие смазки и самому Страннику, растягивая её между пальцев. В глубине непоглощённого нуждой сознания Странник отстранённо замечает и удивляется, как много жидкости способно воспроизводить его тело. Совсем недавно Кадзухе пришлось использовать заранее подготовленную и принесённую в емкости жидкость для более гладкого и беспрепятственного проникновения в тело Итэра только пальцев. Отвлекающая непрактичная морока. В случае самой куклы, такие ухищрения совершенно не понадобятся. Странник не понимает, почему находит эту мысль в отношении своего тела больше удовлетворительной, чем настораживающей. — Я справлюсь, — как можно тверже и увереннее кивает Странник, зачарованно наблюдающий за собственными следами на чужих пальцах. Маленькое зрелище отвлекает от составления столь простых и банальных слов, путая их на языке. Горло сжимает. — И если надо, не один раз. — Как много уверенности у соловья, который только-только скинул последний пух со своих крыльев, — Кадзуха воодушевлённо напевает, словно и вовсе находит их маленькую заминку очень поэтичной, расположившись полулежа у ног Странника. Самурай устраивается ровно между ними, прижимаясь щекой к внутренней поверхности бедра и пронизывая кожу своим тёплым щекотным дыханием. Окидывает открывшийся вид восхищённым полуприкрытым взглядом. Он явно наслаждался видом из первых рядов, но не торопился перешагнуть черту и взобраться на сцену. Находясь там, внизу, и ползая у ног, самурай словно поклонялся, полный благоговения и желания. Покаянный грешник, опустившийся на колени перед алтарём, лишь бы утолить свою затянувшуюся жажду. Итэр прав: всего лишь недолгие игры и ласки, и Странник уже подтолкнут к краю, цепляется за обрыв, едва способный ясно мыслить и действовать. Вот только он не потерян, он всё ещё контролирует ситуацию и себя в крепкой, хоть и подрагивающей хватке, воздерживаясь от импульсивных порывов, но это никогда не было односторонней игрой. Гордость и самодовольство крупным бутоном расцветают в груди Странника, когда он понимает, сколь сильное аналогичное влияние оказывает на своих партнеров. Сколь желанно его тело и сколь забиты их человеческие головы похотью, грязью и грехом. И, может, Итэр держится лучше, получив свою разрядку совсем недавно, но Кадзуха — уже на грани. Это видно в его мутных, жадных глазах, сбивчивом, колеблющимся маятником дыхании, смоченных обилием слюны губах. И напряженном, пренебрегаемом всё это время члене, к которому самурай так и не прикасался, посвятив все свое внимание только Страннику. Чудное зрелище. — Тогда оставайся там, внизу, у моих ног, — Странник проводит ладонью по голове самурая, бережно убирая локоны, прежде чем грубо сжать волосы у основания. Голос куклы промерзает острой, приказной сталью, — и смотри. Только смотри, не касаясь себя. Кадзуха доверчиво улыбается, пока в уголках его губ в морщинки собирается напряжение. Покорно наклоняет голову, прижимаясь щекой к чужой ладони и оставляя мягкие поцелуи на шарнирах, не прерывая зрительный контакт. — Всё, что божество пожелает от своего верного последователя. Стремясь в прошлом к статусу божества, Странник искал, жаждал поклонения. Это извращённое желание не исчезло бесследно с потерей гнозиса и старых стремлений, лишь сменило свою форму и скрылось глубоко в недрах сознания. Секс прекрасно вскрывает человеческие гнойники и изломы. Странник не может сдержать мурашки, проходящие через его нутро от столь простого прозвища в их маленькой, глупой игре. Видимо, он действительно не так далёк от людей, как думал. Может последние месяцы жизни опустили его так низко, но это не вызывает отторжения. — Ты так легко входишь во вкус, — замечает Итэр с едва ли скрываемыми нотками похвалы. Расположив голову на плече куклы, он поочерёдно целует следы засосов на шее, как свои, так и чужие. — И что же моё дорогое божество желает от меня? — Не отвлекайся на болтовню и работай, — отвечает Странник, прекрасно отыгрывая надменность и скуку. Это как примерить знакомую старую маску. — Или я должен делать всё сам? Вместо ответа Итэр ухмыляется и заводит пальцы между ног. Не ждёт и не предупреждает, перед тем как грубо проводит по мягким половыми губам, цепляя и надавливая, но смазки так много, что сопротивления между складками нет. Итэр продолжает, гладит по кругу, снизу вверх, набирая быстрый ритм и играясь с каждым доступным чувствительным местом. Едва слышный писк, как от кота с пережатым хвостом, вырывается с губ Странника. Постыдный. Несдерживаемый. Он дёргается назад, в поисках столь необходимой опоры в подставленной оголённой груди путешественника. Бедра куклы дрожат, а дыхание бесконтрольно трясётся, то замирая на долгие провалы, то резко учащаясь. Этого — пальцев, влаги, ощущений — всего, непривычно много и так интенсивно, но при этом каким-то образом всё ещё недостаточно. Противоречия распирают, но в одном Странник уверен точно: он не хочет, чтобы Итэр останавливался, и если он только посмеет развести очередную игру, кукле кажется, что она вцепится в него зубами и вернёт чужие руки и столь искусные пальцы обратно. Туда, куда им самое место. После ритмичных поглаживаний вверх-вниз, Итэр особо небрежно разводит пальцы в стороны, раскрывая бледные складки как цветок, и резко давит на клитор. Дрожь шпилем закручивается через всё тело Странника, испепеляя до онемения и покалывающей неги низ живота, заставляя зашипеть и закусить губу. Замереть, как от удара, выбивающего из равновесия и взбалтывающего и так беспорядочные мысли. Но Итэр не останавливается. Нажимает и трёт ещё и ещё, повторно возвращаясь обратно к клитору, вызывая ту же реакцию и наплыв ощущений раз за разом. Словно перебирая пальцами по клавишам, он смешивает чужие, вырывающиеся мягкие вздохи выдохи в искусную мелодию. Кукольное тело Странника реагирует странно. По-новому, в скрытой где-то глубоко среди внутренних деталей программе, не беспокоясь о том, сможет ли установившийся разум подоспеть за резкими переменами. Что банально сбивает с толку. Нормально ли для людей ощущать это столь интенсивно и резко? Теряться в ощущениях и удовольствии, словно это омут, в котором можно задохнуться, но на дно которого хочется опуститься? Внутренности Странника бухнут и превращаются в жидкую, бесконтрольно вытекающую наружу слизь, теперь размазанную между его ног и пропитавшую простыни. Почему Эи вообще предусмотрела эту часть его биологического функционала? И как далеко она зашла, желая подражать живому? Находила ли она это просто забавной проверкой своих сил и мастерства или детально планировала последующее использование тела сосуда именно таким образом? Вопросы и неловкие образы сорвавшейся селью впитывают напряженный разум, но все затихает, как только Итэр делает новое движение. Играючи постукивая пальцами, он проводит по складкам вниз и, оказавшись у входа, ощутимо, но равномерно давит, встречая сопротивление, через которое он не торопится прорываться силой. Страннику нужно несколько секунд, чтобы успокоить и расслабить напрягшееся в спазме тело. Он уже делал это раньше несколько раз и самостоятельно, сперва полный юной неловкости, а после — сухого практичного любопытства, ради изучения собственного несуразного строения. Но тогда, при всех попытках, было по другому. Тогда его тело не дрожало, не производило так много жидкости и точно не испытывало что-то кроме дискомфорта. Тогда у Странника точно не возникало желания раздвинуть ноги шире. Итэр точно использует свой немалый опыт, перебирая каждый следующий шаг как заученную ноту, при этом оставаясь крайне внимательным и к своему партнеру. Он завлекает замерзшего Странника в долгий и отвлекающий поцелуй, воруя его стоны и ворчание, прежде чем вновь возобновить движения. Уже решительнее и целенаправленнее проникая дальше и глубже, он разводит пальцы ножницами, растягивая внутренние стенки и создавая столь необходимое давление и трение. Возвращается к прежнему, безжалостному темпу. Влажный густой звук заполняет всю комнату, оседая в воздухе и на стенах. Странник не замечает, в какой момент начинает двигать бедрами навстречу, стараясь насадить себя как можно дальше на чужие пальцы. Даже этого не хватает. Даже сейчас тело требует большего. Это похоже на маленький, спутанный клубок безумия и желаний - бесконечный круг. Время растворяется, теряет границы, остаётся только погоня за каждой новой крупинкой удовольствия. Но не всё идеально. С шипением, через сжатые зубы и против собственной воли Странник камнем проглатывает воздух. Ему не нужно дышать в привычном человеческом понимании ради кислорода. Воздух использовался его телом для поддержания постоянной температуры внутренних механизмов, которым было свойственной нагреваться при нарастающей нагрузке. Система охлаждения — так называет её надменный голос Доктора из прошлого, который тут же хочется вырвать, как пиявку. Странник не находится в пылу сражений, не тратит свои последние силы, чтобы выжить, но в грудной клетке уже непривычно тепло, а проталкивать воздух становиться необходимостью, а не прихотью. Он уже едва способен контролировать так много обыденных функций: дыхание, мимику лица и движения тела. Мысли плавятся, внимание ускользает, а в чреслах набухает и распирает ощущение. Не замечая, Странник стонет, поглощенный бешеной гонкой. Он не замечает сколь близко оказывается на краю уступа, готовый вот-вот сорваться. Даже не думает об этом, жадный до истязающего мгновения завершения. И Именно тогда рука Итэра прекращает движение. Он вырывает пальцы наружу, пока другой рукой давит на талию куклы, прижимая к кровати и заставляя того замереть без возможности скорректировать свое движение и расфокусированное от переизбытка стимуляции внимание. — Итэр, чтобы у тебя месяц член не вставал, — Странник воет и рычит сквозь зубы, словно действительно готовый вот-вот укусить от досады. С его губ падает скопившаяся в большом количестве слюна, а заполнившие собой глаза и мешающие видеть слезы бесконтрольно стекают по щекам. — Ради такого замечательного и сладкого зрелища и этого надрывного голоса я готов потерпеть месяц, — напевает Итэр, бережно помогая стереть с лица Странника чистой рукой следы слезы и слюны, когда тот безуспешно пытается сделать это сам. Всё идёт последовательно и неторопливо, под строгим надзором и поддержкой, но Странник всё равно чувствует себя неправильно. Сломанным. Именно из-за таких моментов. Когда его искусственное тело в попытках подстроиться под новые условия банально сбоило. Кукла, ранее прекрасно справляющаяся с ранениями и переломами, привыкшая ко всем видам боли, теперь истекала жидкостями всеми возможными способами от чрезмерно яркого удовольствия. Как неудобно и непрактично. Столь банальная потеря контроля над самим собой выводит Странника из себя, но он ничего не может сделать. Только шмыгнуть носом, смириться и позволить воде и дальше стекать по щекам и подбородку, пока приступ постепенно сходит на нет. Со стороны он, должно быть, выглядел мерзко, но наблюдающий Итэр явно не согласен с этой неозвученной мыслью. Наоборот, он решает добавить в этот беспорядок новую порцию человеческой мерзости и некомпетентности, слизывая всю грязь с уголков губ Странника. Люди, потерянные в дымке похоти, во время секса всегда делали странные и мерзкие вещи. Обмениваться жидкостями тела всеми доступными способами — одно из них, но сейчас, не наблюдая со стороны, а становясь частью этих странных ухаживаний и признаков внимания, Странник не может не найти их по-глупому обаятельными. Поэтому он лишь небрежно морщится от стороннего внимания и попыток очистить его кожу языком. Его успели отметить подобным способом и ранее в других местах: напряженные соски всё еще приятно тянут после оставленной стимуляции. И как бы Странник ни скрипел зубами, как бы ни ворчал и ни бросался угрозами, он благодарен за паузу и возможную передышку. Секундную тишину, когда мысли возвращаются в привычный, хоть и напряжённый поток. Желание и голод взбешённым зверем скребут под кожей, подталкивая броситься обратно в завораживающую пропасть, но сперва нужно оценить себя, происходящее и окружение. И Кадзуху. Он всё еще там, преданной собакой лежащий около ног и не смеющий сдвинуться с места. Ранее полный желания и страсти, но собранный и всё такой же элегантный и аккуратный — теперь разрушенный беспорядок. Доведенный до точки кипения, с взмокшей от пота кожей, покрасневший и подрагивающий. Каждый вздох сдавленным стоном выходит из его приоткрытых искусанных губ. В широко раскрытых немигающих глазах не осталось ничего, кроме дымки первобытной похоти. Жаркая и такая завораживающая картина. Причина, по которой Итэр задерживает чужую кульминацию, не только в самом Страннике, но и в изнывающем самурае, дождающегося своего момента и позволения. — Только посмотри, такой послушный. Наверное, он уже едва сдерживается, чтобы не сорваться и не наброситься, — голос Итэра потрескивает и подбрасывает хворост в пламя. Словно желая лучше представить уже готовое блюдо, он проводит рукой по телу Странника, обводя его напряженные соски, талию, поглаживает поясницу и спускается на ягодицы, которые он грубо сжимает. Совсем недавно Кадзуха точно так же игрался с телом Итэра, устраивая яркое представление — и как быстро поменялись роли. Как скоро Страннику стало мало просто смотреть и наблюдать, и сколь пришлось по вкусу ведущая роль. Центр внимания и общего желания. Странник только рад накинуть петлю на чужую шею. В этот раз он сам смело опускает руки между своих ног, собирая смазку и особенно медленно разводя её между складок, бесстыдно раскрывая себя и играясь, доводя представление до финала. Удовольствие спиралью закручивается вновь, облизывая нутро ленивыми волнами, но больший кайф доставляет ощущение власти. Пристальный взгляд Кадзухи, который даже не может моргнуть. Который жалобно скулит, облизывая губы и капая предэякулятом с поднятого к животу члена, пока его руки беспомощно сжимают и мнут бедра куклы, как единственную опору. Единственное, к чему он может прикасаться. Странник уверен, что скажи он слово, и Кадзуха беспрекословно обрушится на них всем телом в поисках бездумного трения. — Заслуживает ли он приблизиться и коснуться тела бога? — интересуется Итэр, входя во вкус и роль всей сцены не меньше самого Странника. — Милостивое божество всегда наградит своего преданного и нуждающегося последователя. Я не исключение, — Странник театрально тянет каждое слово, жадно выпивая каждую каплю реакции на лице и теле Каздухи. — Ты можешь приблизиться ко мне, самурай, и исповедать свои желания. С широко раскрытыми глазами, Кадзуха двигается вперёд. Плавно, не забывая почетно отмечать свой путь следами раскрасневшихся губ на теле куклы, но надломанную сдержанность выдаёт мелкая дрожь в его руках и плечах. Без предупреждения и хоть капли сдержанности, Кадзуха языком собирает неаккуратно размазанные следы смазки. Тяжелым дыханием он обрамляет внутреннюю поверхность бёдер Странника, комфортно располагаясь между ними и явно не желая покидать новое место. Контраст температуры между их телами: вскипячённое человеческое и всегда холодное кукольное — будоражит, и это только снаружи. То, как это будет ощущаться дальше и внутри… Страннику уже не терпится испытать. Запомнить, впитать каждой частичкой себя. Хоть самовольство и порыв перечит ранее установленным правилам и приказу, Странник снисходительно позволяет самураю закончить своё маленькое ухаживание. Чем Кадзуха и пользуется. Под удивлённый смешок Итэра он беспринципно и нагло налегает вперёд, врезаясь ртом между половых губ в чувствительную плоть, и смело проводит языком вдоль по клитору. Странник шипит сквозь зубы и грубо обхватывает Кадзуху за волосы, одергивая вверх, как провинившуюся собаку, но едва ли может отвергать приступ удовольствия, стрельнувший насквозь. Вновь затянувший до шаткого предела все узлы. — Какой смелый, — нашептывает Итэр, наблюдая за довольной и непокорной ухмылкой Кадзухи. Странник не пропускает каплю зависти, промелькнувшей в чужом голосе. — Только, кажется, он должен был впервые использовать свой язык по назначению, — ворчит Странник, оттягивая белые волосы чуть сильнее, прежде чем отпустить. — Обжигающие кнуты наказа непосильны перед сладкой, дурманящей красотой — Кадзуха сменяет дерзость на мягкость, не упуская момент для лирического сравнения и проводя языком по все еще блестящим и взмокшим губам. Взлохмаченные волосы прилипают ко лбу, грудная клетка вздымается. Ещё несколько секунд, и, кажется, Кадзуха растает. — Мне всего мало, я хочу больше. Позволь мне… Позволь мне взять всё, что ты предложишь. Я хочу… Довольная улыбка растекается на лице Странника. Он свободно откидывается назад, и полностью оказываясь в уютных объятиях Итэра. Руки путешественника крепко обхватывают тело куклы с двух сторон, бережно водя пальцами по талии. Только одно его присутствие, только его аккуратный, нежный поцелуй в висок, обещающий поддерживать и оставаться рядом, контролируя ситуацию, сгоняют последний осадок сомнений. Это будет первый раз, когда Странник подпустит человека так близко к себе: в таких вещах, несмотря на заплывающие от возбуждение сознание, обыденно сомневаться, даже для бессмертной куклы, но в окружении тех, кому Странник может и хочет доверять, он готов шагнуть в эту глубокую бездну. И в этой пропасти он не будет один. — Ты хочешь трахнуть меня? — Странник наигранно цокает языком, прищуриваясь. — Давай, Кадзуха, не стесняйся, говори прямо. Я знаю, что твой рот способен высыпать не только дурманящие цветы. Всего секунда, когда Кадзуха теряет дыхание. Как резкая перемена ветров, где ранее расплывчатый взгляд сужается перед последним долгожданным рывком. Всё, так бережно скрытое за прозрачной красивой вуалью, вываливается наружу. — Да… Да, я хочу… Ты не представляешь как сильно, как глубоко я хочу погрузиться в тебя. Испробовать каждую часть, довести тебя то предела, выжав до последнего стона, — вместе со скопившееся слюной Кадзуха глотает и слова, полные изнывающего желания. Нетерпение на кончике его языка, в сбивчивых касаниях и неровном дыхании. — Позволь мне, позволь мне трахнуть тебя. Честность и мольбы — услада для наблюдающего божества. — Приступай, — шепот с губ Странника срывается громче выстрела из пушки. Ключ, снимающий последние ограничения.