Сочетание

Странник ждет дикости и тупой животной прямолинейности, где на него накинутся без раздумья: то, что он наблюдал много раз со стороны, но Кадзуха умеет и продолжает удивлять. Он резок, неаккуратен и поспешен в своих действиях, но всё ещё последователен. Он подхватывает Странника за талию, притягивает ближе к себе и даёт возможность устроиться с наибольшим комфортом. Полулёжа Странник оказался крепко прижат между двух тел. Колени Итэра, теперь расставленные с двух сторон, служат хорошим рычагом, на них можно опереться руками, а грудь и живот становятся удобной подушкой. Странник слышит его неравномерное сердцебиение и ощущает его глубокое укачивающее дыхание, а запрокинув голову назад, встречается с блеском никогда не теряющими яркость солнца глаз. Кажется, в темной глубине расширенных зрачков Странник может увидеть блики своего отражения. Неаккуратный, растрепанный и запятнанный следами зубов, рук, внимания и собственной несдержанности. Некогда идеальное подобие вечности и красоты теперь так близко к непостоянному мгновению. Когда всё подготовлено, Кадзуха, расположившись между ног куклы, встраивается в общий пазл сам, подстегивая спазмы волнения и предвкушения. Странник ощущает горячее давление, которое, устраиваясь у входа, плавно растягивает его. Член Кадзухи большой, влажный и пульсирующий от всего скопившегося нетерпения и желания. Из-за количества уже выработанной смазки и раннего старания Итера в подготовке головка плавно проникает вперёд, но член явно не последнего размера, это не пальцы. Странник хмурится, хватается за колени Итера и вдавливает ногти, оставляя красные следы на чужой коже вместе со своим дискомфортом. Это не больно, скорее жжёт, давит и, что больше всего раздражает, отвлекает от самого главного. Замедляет прежний бурный поток удовольствия, в который кукле так не терпится вернуться. Странник жаден и, возможно, будь самурай более резок и прямолинеен, всё прошло бы намного легче. — Вот всё приходится делать самому, — ворчит Странник, принимая инициативу на себя. Сгибает ноги в коленях и упирается скрещенными пятками в спину Кадзухи у поясницы. Самурай поднимает вопросительный взгляд, но острая ухмылка напротив — единственное предупреждение заготовленных замыслов. В следующее мгновение Кадзуху резко толкают вперёд, сокращая ненадежное расстояние между их телами. Ссылаясь на врожденную и едва ли человеческую способность к адаптации, Странник не рассчитывает собственную восприимчивость. Его тело пережило огонь, бездну, пристальное внимание и интерес Дотторе и даже стирание из Ирминсуля. Член в его органах должен стать пустяком. Поспешное и столько самоуверенное решение. Жгучая и распирающая боль оседает тяжелым камнем между ног, сбивает всю прежнюю спесь и заставляет Странника крепко сжать зубы и дернуться назад в слабой попытке отстраниться. Больше от досады, чем из-за интенсивности ощущения и низкого болевого порога. Пальцы куклы впиваются и царапают сами собой, оставляют яркие следы на коже Итэра. Последнее для Путешественника сейчас — едва ли что-то значимое. В отличие от замершего Странника, к которому Итэр сразу пригибается, отвлекая мягкими поцелуями и нежными поглаживаниями по талии и животу. Его бережность и забота не избавляют от неприятной растяжки, но действительно помогают вернуться в прежнее русло, пока ощущения постепенно затихают самостоятельно. Чужое беспокойство осязаемо. Дай ещё несколько секунд, и Итэр уже предложит прекратить их маленькую игру. Так предсказуемо. — Я в порядке. Правда, — поспешно заверяет Странник, заранее останавливая уже готовящийся вопрос. Он не хочет слышать и встречаться с этим характерным обнаженным волнением в голосе Итэра, и не потому что те раздражают. Сейчас он просто их не заслуживает. На боли нужно учиться, да и останавливаться, когда они зашли так далеко, глупо. Собственная боль никогда не становилась для Странника преградой, лишь незначительной помехой. Но здесь всё зависит не только от его желаний и ощущений. — Моё дорогое божество, я знаю, что ты сегодня ненасытен, но куда так торопиться, — голос Кадзухи напряжен, хоть и звучит непринуждённо. Он не двигается, замерев каменной статуей и крепко обхватив бёдра куклы. Во всей его позе читается неопределенность: то ли он желает развести ноги Странника в стороны, то ли держит их для подстраховки с готовностью предотвратить новый внезапный толчок со спины. Сведенные брови придают мягкому лицу Кадзухи непривычную остроту, подчёркивая дискомфорт, но даже это не способно разбить его деликатную улыбку. Странник всеми силами старается скрыть столь непривычную, едкую неловкость, теперь сковавшую каждое его движение. Оставаясь неизменным в лице, он расцепляет замок из ног и освобождает Кадзуху из захвата, опуская ступни обратно на кровать. После, будто загнанный под свет хирургических прожекторов, замирает и выслеживает каждое изменение в чужом выражении лица, анализирует, невольно напрягаясь ещё сильнее. Это происходит инстинктивно: тянется из далеких правил и необходимости быть полезным. Востребованным. От старых, укоренившихся привычек тяжело избавиться. Своим поспешным решением Странник доставил неприятности, когда всё, что требовалось — это следовать чужим указаниям. — Прошу, расслабься, ты сжимаешь меня слишком сильно, — убедившись, что новых попыток на внезапное сближение больше не будет, Кадзуха перестаёт держаться за ноги куклы. Вторя поглаживаниям Итэра, самурай ведёт руками по бёдрам вверх, поднимаясь к животу Странника. Задерживает ладонь чуть ниже места расположения пупка у людей: в точке, где за несколькими слоями искусственной кожи теперь крепко соединялись их тела. И слегка надавливает. — Иначе мы не сможем продолжить без вреда друг для друга. Голос Кадзухи мягкий и певучий, без капли возможного разочарования или злости на чужие ошибки. Странник цепляется за него сильнее, чем хочет того признавать. Сделать что-то столь элементарное, ранее выполняемое по щелчку пальцев, выходит не с первого раза. Страннику нужно время. Он закрывает глаза и делает несколько глубоких вдохов-выдохов, мысленно сосредоточиваясь на каждой детали своего тела, оценив ледяное, почти что механическое напряжение и сведённые в спазме мышцы. Так легче приспособиться и потянуть за невидимую нить. А после отпустить. Терпеливость и настойчивость обоих партнеров, сопровождающих весь момент тишины непрекращающимися ласками и поцелуями, направляют и заглаживают зудящее раздражение. Как и глупую неловкость от собственной ошибки. Теперь она не воспринимается полным провалом, а ещё одной естественной ступенью в обучении. — Вот так, вот, теперь легче, — Кадзуха удовлетворённо кивает и пробно двигает бедрами. Странник ощущает ответное чувство растяжения и движения внутри себя. Острой боли нет, но она не пропадает полностью, оседает ощутимым давление и жжением. К этому можно привыкнуть. — Я уже боялся, что ты сжал меня так сильно, что я застряну. Не лучшее первое впечатление. — Ты мог застрять? — удивленно и малость потерянно переспрашивает Странник. Слова звучали слишком серьезно с дрожащих губ, чтобы быть очередной брошенной для разряжения обстановки шуткой. — Такое иногда происходит у людей, — Итэр кивает и заумно хмурится, словно собираясь выдать целую заготовленную лекцию, что заставляет Странника уже сожалеть о заданном вопросе. — Но ничего серьёзного или опасного. — Мне, конечно, нравится мысль соединиться с тобой в крепкое и неразрывное целое, но точно не таким образом, — Кадзуха певуче воркует, вместе с этим повторно двигая бедрами вперёд-назад. Его непринужденность и открытость почему-то заставляют Странника покраснеть сильнее, чем от давления члена внутри живота и всех предыдущих событий вместе взятых. То, как самурай звонко улыбается, то, как белые спутанные волосы цвета шелка спадают на его лицо и как влага поблёскивает на коже, собираясь в блестящие бусинки, невольно притягивает взгляд и внимание. Кукла, являясь воплощением божественного идеала и человеческой красоты, редко сама задерживала свой взгляд на ком-то. Кадзуха с этой позиции, когда Странник смотрит на него снизу вверх, ощущает каждое его малое движение как своё, неожиданно кажется божественно красив. Он чарует, как расцветающий в ночи цветок сакуры. (Итэр стал красив в глазах Странника не сразу. Сперва путешественник был отвратительней опарыша. Он раскрылся потом, в смертельных сражениях, буре пылких эмоций, неподдающейся логике решительности и вскрывающей насквозь проницательности.) Не задерживаясь, Кадзуха двигается один раз, второй. Уверенно набирает устойчивый темп, ощутимо проходясь по внутренним стенкам, но цепко следя за чужой реакцией, готовый в любой момент прекратить. Боль мягким маревом растворяется на фоне постепенно нарастающего давление и терпимого дискомфорта. Расслабленно откинувшись на грудь Итэра, Странник детально анализирует ощущения и реакцию собственного тела, запоминая и просто впитывая процесс. Не забывает уделять внимание чужим действиям и движениям,. Долгие столетия Странник поглощал человеческие повадки, оттачивая умение сливаться с ними в одну общую серую массу. Собирал по деталям и кусочкам, как общий сложный, но не менее увлекательный пазл, требующий разгадки. Область секса долгое время оставалась отстранённой и далекой темой, белым пятном — может и интригующим, но и не столь увлекающим для изучения. И всё до этого момента. Уже тяжело удержать вновь ускоряющееся, вырывающееся из под контроля дыхание. Уже тяжело отвлекаться на посторонние и не имеющие сейчас значения размышления и образы, когда нечто намного более привлекательное и желанное растет в утробе. Отказываясь просто сидеть в стороне, Итэр вновь сосредоточивает своё внимание и пальцы на сосках Странника, очень быстро возвращая им прежнюю чувствительность. Кадзуха, не встречая сопротивления или отказа, решительно набирает темп, проникая с каждым толчком всё глубже. Последующий удар ощущается всё твёрже. Дальше. Это разрушает и так шаткую показную сдержанность под основание и роняет в вязкую томную пучину ощущений, от которой размякают шарниры в конечностях. Отсюда не хочется всплывать даже ради глотка воздуха. Только погрузиться глубже, не желая вернуться. Тепло разгоряченного человеческого тела так ощутимо контрастирует с холодом куклы. Оно согревает и словно растапливает ледяную скованность, обостряя каждую мелочь, каждую деталь в разы. И, окруженный накалёнными человеческими руками, телами, кожей, Странник не может насытиться чем-то таким простым и живым, с жадностью изголодавшегося зверя поглощая и впитывая каждую каплю внимания и прикосновения. Получаемое тепло извне, незаметно нарастающее тепло внутри — и дыхание Странника, в попытке подоспеть, уравновесить температуру, становится только интенсивнее, ломаясь в ритме и частоте. Странник тянется за новым поцелуем к Итэру, бесцеремонно отбирая чужое дыхание и посасывая мягкие губы. Он обхватывает тело самурая ногами в капкан, желая избавиться от жалкого пространства, оставшегося между ними, но теперь воздерживается от бесконтрольного подталкивания. В этом и нет нужды. Кадзуха прекрасно знает чужие желания, подбирая идеальный темп, и с каждым его толчком весь прежний дискомфорт отходит на второй план, пока давление в утробе Странника нарастает, закручиваясь в тугую, острую спираль удовольствия. Оставленная без внимания тлеющая искра жажды и похоти разгорается бесконтрольным пожаром, поглощающим каждый сантиметр искусственной плоти и разума. Сдерживать и хоть как-то контролировать себя становится невозможно, и Странник вновь ощущает, как его тело даёт сбой. Становится набором из неаккуратно соединённых деталей, кажется готовое вот-вот распасться. Пальцы Странника, соединённые шарнирами в суставах, щелкают и бесцельно скребут, собирая в складки измятую простынь и дёргая чужие, мягкие золотистые волосы, старясь ухватить и удержать. В поисках заменивших воздух поцелуев, губы куклы то открываются, то закрываются, как у оглушенной рыбы, пока слюна вместе со слезами бесконтрольно капают, собираясь на подбородке. Тело сводит в спазме, а спина выгибается дугой навстречу каждому прикосновению, каждому толчку, пока тонкие линии узоров на искусственной коже дрожат во вспышках прозрачно-голубого свечения в установленном чужими движениями ритме. Сейчас Странник как никогда уязвим. Он не может ясно мыслить и двигаться, куда уж дать отпор или быстро среагировать в случае возможной опасности. Он, обнаженный и вскрытый, отдан во власть непредсказуемых человеческих рук и желаний. Но эти люди хотят лишь покрыть каждый сантиметр его тела поцелуями, прежде чем довести до безумия и столкнуть его в пропасть удовольствия. Этот момент слабости и доверия — непозволительная, неразумная глупость, способная привести к смерти. Как подставить шею под обнаженные зубы, но мысль не кажется такой уж нежеланной. Страха нет. Странник впервые не ожидает предательства. Кадзуха резко и неаккуратно толкается до упора, наваливаясь на разложенное под ним тело, и что-то задевает изнутри. Удовольствие похоже на пулевое ранение: оно резко проходит насквозь. Странник от неожиданности хватает ртом воздух, щелкая зубами, и срывается на протяжный, хнычущий стон. Любая мысль теряет цельность, а сознание пухнет, погружаясь в туман. Это было… Хорошо. Нужно несколько секунд, чтобы унять дрожь, прежде чем хищная улыбка расползается на лице Странника, а донышко глаз загорается голодным, освещающим полутьму огоньком. — Давай ещё, — требует, нет, приказывает Странник, вырывая себя из мгновения погруженности и оцепенения, выглядя со стороны слегка безумно: взъерошенный и поднятый на дыбы. Готовый на всё, ради желаемого. — Вау, а я уже думал, что переборщил, но ты не перестаешь удивлять, — Кадзуха в предвкушении мурлычет, готовясь слизывать настоявшиеся сливки. Он легко подхватывает ноги Странника, будто они обычные полые ветви, и закидывает колени себе на плечи. Давит вперёд и наклоняется, теперь почти что нависая над Странником, сгибая его тело пополам. Это могло стать неудобной и утомительной позой для живого, но искусственное тело подстраивается быстро, а сам Странник слишком взволнован новыми возможностями. Теперь Кадзуха прижимается вплотную, контролируя каждое движение. Так Странник может видеть его лицо и все эмоции напрямую, читая линии сведенных бровей и приподнятых уголков рта, ощущая чужое дыхание. Он может украсть его. Они могут поцеловаться. И Кадзуха приближается, не скрывая своего намерения. И целует, но не Странника. Итэра. А тот и рад, с готовностью поддаётся вперёд, заглатывая губы самурая, как спелые ягоды. Их поцелуй долгий, неторопливый и полный расчетливого опыта. Если Странник целовался инстинктивно, ведомый стремлением голодного зверя, вышедшего на свою первую охоту, желающего проглотить и доминировать, Кадзуха и Итэр используют по назначению каждую секунду. Со стороны это выглядит вкусно, окутано ароматом греха и тяжестью собирающейся на языке слюны. Парный танец идеального тандема, в который не хочется врываться. Странник смотрит пристально, находясь в сантиметрах от вторжения и не ощущая зависти или обделенности, только трепет странной жилки самодовольства. Не прекращая поцелуй, Кадзуха возобновляет движение. Новая позиция предоставляет лучший угол для проникновения, касания, контроля — всего. Глубоко и точно, каждое соеденение их тел оканчивается влажным хлопком и сдавленным выдохом Странника. Из него словно выбивают последние сгнившие остатки разумности и сдержанности. Волны наслаждения проходят насквозь, накидываясь друг на друга без возможности отступить, сбивая, прижимая и неумолимо затягивая в бурлящий водоворот. В ушах — шипение морской пены, а может, так сжимается горло куклы. Странник не замечает множества вещей: собственного бесконтрольного, сломанного дыхания, горящих в полутьме глаз и неестественно согнутых в суставах рук. Но даже в таком состоянии его внимание цепляется там, где соединятся его тело с телом Кадзухи, делая их неразрывным целым. Странник чувствует и с наваждением через разводы накапливающихся в глазах слез видит, как чуть выше бугорком вздымается его живот. Точно под такт движений и толчков. Мягко и податливо. Сам вид, осознание, вызывает не меньший стон и странное, первобытное желание наполнения. То, что не должно существовать в подсознании искусственного существа, не предназначенного для человеческих соблазнов и пороков. Странник не может обработать эти мысли, он и не пытается, отталкивая их общими комом дальше и глубже в забвение. Не готовый заниматься самоанализом, он с облегчением запрыгивает на новую волну удовольствия, срывающую с него хнычущий стон. Он близко. — Ебать, ебать, Итэр, Кадзуха, я собираюсь… Хах… — Странник вяло волочит языком, захлёбываясь в слюне и надрывая голосовые связки. Каждое слово, имя — как выплевывать застрявшие в горле камни. Он подбирается к краю уступа и вот-вот готов упасть в пропасть. Рука Итэра, ранее блуждавшая по груди и животу Странника, ныряет дальше. Оказывается у раскрытых нараспашку ног, чтобы без предупреждения и стеснения проскользнуть между двумя то соединяющимися, и то разрывающимися телами. И надавить на клитор. Вжать и натереть, быстро подстраиваясь под безжалостно ускоряющийся ритм Кадзухи. Это становится последним, опрокидывающим через край толчком. Ощущение, подобное накаленному удару электроэнергии, проскакивает насквозь. Странник стонет и дергается, не способный сориентироваться ни в пространстве, ни в самом себе. Ослепляющий, долгожданный, но столь же неожиданный взрыв удовольствия обрушивается тяжелой лавиной. Оглушенный и потерянный в статичном гуле, Странник на несколько секунд просто расслаблено покачивается в остаточных покалывающих волнах оргазма, пока внутри расцветает сладкое удовлетворение. Секунда после долгожданного финиша, когда время и разум замирают, желая задержаться в стазисе без необходимости продолжать движение. Итэр, уловивший чужую дрожь и момент взрыва, укрывает размякшее тело Странника в объятиях. Убаюкивающе перебирает волосы и щебечет похвалы на самое ухо. Именно его голос дает Страннику возможность зацепиться и вынырнуть обратно в собственное тело, и, сонно ущипнув Итэра поцелуем и зубами в уголок губ, стряхнуть паутину оцепенения. Распознать продолжающиеся чужие рваные толчки и давление сгорбившегося тела. Кадзуха ещё не закончил, но и держится на последнем вздохе и инерции. Его ритм теперь неровный, полный бездумного нетерпения, спешки и лишенный всей прежней джентельменской обходительности. Он падает вперёд, уткнувшись раскаленным, взмоченным от пота лбом в плечо Странника, и слепо скребет зубами по холодной искусственной коже, то ли желая укусить, оставив свою отметку, то ли вовсе не осознавая своих действий. Как сломанный магнитофон, Кадзуха оставляет в пространстве между ними беззвучные, утерянные в туннеле похоти слова и сорванные стоны. Каждый толчок члена грубо проходится по внутренним стенкам и резкими ударами достигает дна, выпирая сквозь живот. С влажными хлопками скопившаяся смазка размазывается между их бёдер неаккуратными блестящими следами. Странник, не оглушённый желаниями, но истощённый недавним оргазмом, продолжает зачарованно наблюдать за самураем в безумной горячке. Слепой дикий зверь в погоне за своей удовольствием. Момент, которым Странник может так легко воспользоваться, наслаждаясь собственной властью и натягивая поводок человеческой слабости и неполноценности — но вместо этого он расслабляется, убирая всякие преграды. Позволяет Кадзухе использовать его кукольное тело как и сколько тому потребуется, чтобы поймать желанное завершение. Так он снисходительно расплачивается взамен собственного полученного удовольствия и незаменимого опыта — старая мантра об равноценном обмене сама возникает в голове. Странник хотел бы следовать ей по привычке, для объяснения каждого своего нынешнего действия и решения. Особенно все просчеты. Слабость. Моменты ответной нежности, открытости — ему столь несвойственные и, казалось, давно оставленные наравне с ошибками и уроками прошлого. Но так сложно игнорировать более глубокие и сложные чувства, прорастающие зелеными побегами после долгой засухи. Странник многие столетия не подпускал людей близко к себе. Держал на расстоянии. Ведь помнил, как легко способен привязаться. Как легко впасть в зависимость от получаемой доброты, заботы и лю… Странник не дает закончить себе эту мысль. Кадзуха приходит с гортанным рычанием и стянутым стоном облегчения. В момент, прежде чем по его телу проходит дрожь, он резко отдергивает себя назад, без препятствий выскальзывая из влажного тела и изливается полупрозрачной белой жидкостью на бедра Странника. И только после наконец замирает. Держит ноги Странника на своих плечах, крепко вдавливает пальцы в кожу, но остается обездвиженной статуей, пока его грудная клетка ходит ходуном, сражаясь за каждый тяжелый шумный вздох. Помня собственную опустошенность после оргазма и наглядные наставления от Итэра, Странник сдвигается. Опускает ноги на кровать и тянет Кадзуху на себя, опуская голову самурая себе на живот. Пальцы сами начинают играть с разлохмаченными волосами, с особыми интересом перебирая и цепляясь за всполохи столь знакомых красных прядей. Без внимания и веселья по окончании представления, Итэр игриво прижимается сзади. Набрасывается на замершую куклу с чередой коварных поцелуев, подлых укусов и особо назойливых прикосновений к ещё не остывшему клитору и соскам. Оргазм, растворившийся дымкой мимолетного наваждения, оставляет после себя липкую, как сахарная вата, нежность. Она вязко режет язык и подталкивает Странника тянуться навстречу чужим поцелуям и проскальзывающему через улыбку смеху. В другой раз он бы просто скривился и отмахнулся, но сейчас он в хорошем настроении и позволяет себе заразиться этим бессмысленным дурачеством и рутиной человеческого ухаживания. Голова под ладонью Странника сдвигается. Кадзуха приходит в себя, приподнимается и по-кошачьи жмётся навстречу поглаживаниям, наблюдя за цветущей нежностью между Итэром и Странником полуприкрытыми глазами. Лохматый, грязный и всё ещё красный, он словно неохотно выбирается из продолжительной спячки, не желая покидать уютное гнездышко. Коим является пространство между ног куклы — Странник не уверен, льстит ли это ему или заводит. — И к чему это было? — интересуется Странник, цепляя и бесцельно размазывая пальцами оставленные Кадзухой на его бедрах белые следы семени. После точно придется принять ванну, но пока Странник просто рад, что вне стимуляции его тело прекратило бесконтрольно воспроизводить галлоны жидкости и слизи. Хоть это и имело неоспоримо практическое значение и пользу. Кадзуха быстро понимает суть вопроса, но реагирует неожиданно. Виноватой собакой опускает взгляд, с выражением искреннего беспокойства. — Извини меня за мою поспешность и слепое безрассудство. Я должен был сразу предотвратить все неудобства и возможные исходы и узнать, способен ли ты… — голос вздрагивает, пока глаза открыто ждут ответа и чужой реакции. — Способен ли ты забеременеть. Странник удивленно замирает. Не моргает, пялится в одну точку и несколько раз заевшей пленкой прокручивает услышанные слова, пока всё не вырывается в искаженный шипящий смех. Ответ на данный щепетильный вопрос для самого Странника был давно известен. Он был вскрыт в период нахождения под пристальным изучением со стороны Дотторе с его широким набором скальпелей. Конечно же доктор, препарирующий само понятие жизни, пробрался к самым искренним моментам и вопросам. Не хотелось признавать хотя бы каплю заслуг Дотторе, но именно благодаря всем его экспериментам, результатами которых он любил делиться вслух, Странник так много знает о себе и функциях своего тела. Итэр рядом издает короткое «о», полное удивления и осознания, пока Кадзхуа выглядит ещё более сбитым с толку, чем Странник секунд назад. — Нет. Я не могу вынести в своей утробе человеческое дитя. Твои беспокойства безосновательны, — нужна секунда, прежде чем на лице Странника прогрызается наглая ухмылка. — Или у тебя были надежды и планы на этот счет, мой самурай и мой дорогой почитатель? Реакция Кадзухи кажется в эту секунду такой яркой, какой не было весь прошедший вечер. Смущение красным фейерверком вновь взрывается на его щеках, пока в глазах переливаются удивление, растерянность и замешательство. Он явно не ожидал такого подлого нападения и теперь безуспешно старается удержаться на плаву, потерянно моргая и бормоча оторванные слова. Странник читает его водоворот эмоций как открытую книгу, наслаждаясь удачной шалостью. Он не против поиграть в неё подольше. — Тебя совершенно не смущает идея засунуть в меня свой член, но идея разделить с моим телом ребёнка вызывает такой переполох? — Странник наигранно вздыхает и театрально закатывает глаза. — А ты не столь непоколебимый, как мне казалось. — Странник, это не шутка, это серьезно! — бормочет Кадзуха, наконец-то собирая себя обратно, но так и не избавляясь от ползущей по коже до самой шеи красноты. Журить его, всегда собранного и сшитого без швов — весело, как и находить все эти маленькие прорези и неровности, которыми можно воспользоваться. Приподнявшись и сев, Кадзуха небрежно собирает растрёпанные волосы обратно в хвост, играясь мышцами и атлетичным рельефом. Странник изучает самурая не впервые, но даже когда они стерли все границы и преграды между друг другом, он всё еще не может устоять. Задерживает взгляд, мысленно вылизывая каждый открытый участок слепящей влажной кожи Кадзухи и проводя языком по внутренней стороне собственных зубов. Странник действительно был бы не против попробовать на вкус. — Извини, мне стоило предупредить тебя об этом, — виновато признается Итэр. На вид путешественник — непринуждённый, сытый кот, больше не желающий внимания к своей персоне, но даже если Итэр старается звучать спокойно и отстранено, его слова обрываются на мягком соскальзывающем придыхании. Кадзуха внимательно следит за ним. Странник тоже. После небольшого обмена между ним и Кадзухой в самом начале, по большей части Итэр только и делал, что наблюдал. Оставался в роли проводника, контролируя весь процесс до самого конца, готовый либо подтолкнуть неопытного Странника в нужном направлении, либо подстраховать. Делал всё возможное, чтобы оставаться в стороне и не вмешиваться. Не забирать себе лишнее, довольствуясь уже полученным. Как глупо. И Итэр не столь хорош в благородстве, как он любит себя выставлять. Он и Странник всё ещё соприкасался вплотную. Горячая кожа и ускоренное сердцебиение не остаются секретом, как и напряжённое, упирающееся в бок куклы истекающее возбуждение. Всё истинное напоказ. — Ты хочешь уйти отсюда в таком состоянии? — спрашивает Странник, держа отстранённый, незаинтересованный тон. Прижимается назад, создавая слабое, но столь раздражающее трение, от которого хрупкая стойкость Итэра крошится в щепки, опадая вырвавшимся стоном. — Кадзуха, кажется мы здесь еще не закончили. Самурай заинтересовано щурится и, быстро поймав наживку, меняет свое направление, тягуче перекатываясь ближе к Итэру. Загоняя того с двух сторон, как кролика в западню. — Всё в порядке. Наблюдать за вами было для меня достаточно. — Слова — глупые, детские отмазки. Глаза Итэра бегают от одного волка к другому. Вся его прежняя уверенность теперь — жалкое прикрытие для возбуждения и неосуществленных желаний. Странник ощущал его раньше. Этот взгляд зависти и голода, с которым Итэр наблюдал за ними, пока Кадзуха поглощал тело куклы без остатка. Он загорается вновь, когда Странник поворачивается к путешественнику лицом и особо томно тянется, презентуя каждую часть себя как дорогое разогретое блюдо. — Перестань беспокоиться о других. Действуй. — Странник шепчет Итэру в самые губы, ловя его руки и притягивая к собственному животу. — И я же говорил, что справлюсь больше одного раза. У Странника есть еще столько вещей и идей, которые он хочет изучить и опробовать. Догнать и восполнить весь опыт, оставленный за сотни лет. Теперь, когда есть такая возможность, он не уверен, что удовлетворится только одним заходом и одной ночью.