Chapter 7
11 мая 2023 г., 06:59
~~~
CHAPTER SEVEN
~~~
К тому времени, когда Гарри нет уже шесть месяцев, Луи больше не задыхается по утрам, когда вспоминает об этом. Внутри все еще ноет, тупая боль, которая по-настоящему так и не проходит. Но в один не по сезону теплый февральский день, он садится на скамейку перед гаражом, подставляя лицо солнцу, чтобы ощутить его тепло, и считает удары своего сердца. И он чувствует сердцебиение Гарри, легкое воспоминание, вызванное без особых усилий. И он может дышать. Они переписываются настолько часто, насколько это возможно. Гарри отправляет не так уж и много писем. Луи же отправляет их почти каждый день. Томлинсон не знает, сколько его писем получает Гарри, но, если доходит хотя бы небольшая часть, он рад и этому. Война подкрадывается все ближе, и глупо думать иначе. Голос Лотти напряженный, когда она переключает радио с новостей на музыку. В настроении его клиентов чувствуется настойчивость, хотя когда-то терпеливость и вежливость были превыше всего. В воздухе витает оттенок отчаяния, когда Зейн тащит Луи в паб. Как будто люди должны ухватиться за эти последние моменты беззаботности, прежде чем они исчезнут навсегда. Когда наступает лето, страх становится не просто подспудным. Он буквально витает в воздухе. В июле Брайтон закрывает свои пляжи для посещения, и Луи сворачивается в клубочек в своей постели, подтягивая колени к груди, и плачет. Он не часто позволяет себе делать это. Стены тонкие, и девочек можно легко напугать. Но он прикусывает свое плечо, чтобы заглушить рыдания, и дает себе полчаса отдыха. Брайтон принадлежал им. Томлинсон кружился в легком танце, купаясь в их любви. Это был теплый летний сон, их лодыжки переплелись. Это были секреты и обещания, которые казались слишком большими для произносимых шепотом слов. Именно там они впервые вместе мечтали о своем коттедже, собаках и завтраке на берегу моря. Брайтон принадлежал им. А теперь он исчез, как и Гарри. Захваченный войной, подлой и безобразной, поглощающей в свое чрево весь свет, молодость и добро мира, уничтожая его. Лотти стучит в дверь его комнаты, входя не дожидаясь разрешения, и ставит чашку чая на столик. — Мне жаль, милый, — она присаживается на край кровати и проводит пальцами по волосам Луи. А ему жаль, что ей приходится утешать его. Все должно быть наоборот, но он не может взять себя в руки уже достаточно долго, что заставляет его чувствовать вину. — Он такой сильный, ты знаешь? — произносит он, как только эмоции пошли на спад. — Но не я. Не то чтобы Лотти не отличалась вспыльчивостью. Иногда она настоящая грубиянка. Но в последнее время она становится мягче, все реже поддаваясь эмоциям. Однако не в этот раз. Его слова выводят ее из себя, как в старые добрые времена, когда все ходили по струнке. — Какая чушь, Луи, — отвечает Лотти, убирая руку. — Нет, знаешь что. Я даже не могу описать, как ты ошибаешься. Ты никогда, никогда не был слабым, ни дня в своей жизни. И ты это знаешь. Я не могу поверить, что ты говоришь подобное. Это приводит меня в бешенство. И знаешь что. Маму тоже разозлили бы эти слова. Это звучит как пощечина, которую она и имеет в виду. — И Гарри тоже. Томлинсон упрямо сжимает губы и впивается ногтями в мягкую ладонь. — Знаешь, мы могли бы помочь друг другу стать сильнее, — продолжает Лотти уже мягче. — Но ты силен и сам по себе. Ты держишь нас на плаву, Лу. Ты делаешь нас счастливыми. Ты держишь нас вместе. И ты не позволяешь страху сделать тебя черствым, подлым или озлобленным. Для этого нужна особая сила. Для нового потока слез больше нет сил. Поэтому он протягивает руку и сжимает ладонь сестры. — Мы справимся, да. — Видишь, — широко улыбаясь, отвечает Лотти. — Что я тебе говорила? Чертовски силен.~~~
Эйч, Сегодня твой день рождения, и все, о чем я могу думать — события прошлого года. Наша фотография, наша ночь на крыше, наше упертое, непоколебимое счастье. Должно быть, прошло так много секунд, часов и дней с того момента, как мы лежали под звездами. Но мне так не кажется. Дни, когда тебя нет рядом, приходят и уходят, не запечатлеваясь в моей жизни. Пожалуйста, любовь моя, хотя бы на одно сердцебиение, если это все время, что ты можешь уделить, посмотри на звезды, подумай о той ночи и улыбнись. Я хочу знать наверняка, абсолютно точно, даже если это продлится всего один удар сердца, что ты счастлив. Договорились? С днем рождения, Гарри. Я скучаю по тебе. Я люблю тебя. Всегда в моем сердце, Луи.~~~
Бомбы начинают падать вскоре после дня рождения Гарри. Пресса называет это стремительным наступлением, а Луи называет это адом. Прямо противореча тому, чего хотел враг, лондонцы относятся к взрывам с хладнокровием, часто ссылаясь на них так же, как на погоду. — Сегодня как-то бомбезно, — говорит одна домохозяйка другой. — Да, мне не нужно будет стирать белье, это прекрасно, — отвечает другая. Но для Луи тьма — его мир. Единственный способ, благодаря которому он живет, состоит в том, чтобы сохранять связь с реальностью через прикосновения, звуки, запахи. Теперь его мир все так же погружен во тьму, но в нем появились рушащиеся стены, оглушительные взрывы, едкий дым, проникающий в ноздри и окрашивающий волосы в черный цвет. Теплится надежда, что он привыкнет к этому, свыкнется с тем, как дрожит земля, и, может быть, все будет не так плохо, как в сентябре. Но к октябрю ночные бомбежки становятся постоянным источником паники. Станция метро, оборудованная в качестве убежища, один из вариантов спасения. Другой вариант заключается в том, чтобы забиться с девочками в угол их квартиры и молиться о наступлении утра, когда свет прогонит самолеты. Бункер, хотя и более безопасен, наполнен толпами, разговорами и слезами малышей. Это почти так же невыносимо, как бомбы для Луи. Почти. Тем не менее, выстраиваться на тротуаре после того, как он закрывает мастерскую, кладя руки каждой из близнецов на плечи, чтобы следить за ними и поддерживать равновесие, становится частью рутины. Они пробираются через ворота, Лотти ведет их, а затем проталкиваются внутри, пока не находят место, достаточно большое для всех. Тогда они садятся на корточки, девочки болтают, или играют в карты, или в домино, а Луи прислоняется головой к прохладной плитке, покрывающей стены, и думает о звездах, сердцебиении и зеленых глазах. Томлинсон всегда просит Лотти принести хотя бы одно из писем Гарри. Иногда, когда бомбы падают одна за другой, и их становится слишком много, он просит ее читать их. Ее медленный, ровный голос как бальзам для его расшатанных нервов. Некоторые слова Луи теперь знает наизусть. Какая-то его часть стыдится своего страха. Он не солдат и не участвует в сражении. Он не имеет права бояться. Но он осознает, что не боится смерти. Он в ужасе от жизни в этом вечном состоянии пытки, когда чувства, на которые он полагался, чтобы выжить, так легко отняли у него. Он в ужасе от того, что может случиться с девочками. Он в ужасе от того, что Гарри вернется домой только для того, чтобы обнаружить, что его нет. Бесконечные ночи становятся лучше, когда он встречает Найла. — Эй, это место занято? — в голосе звучат ирландские лирические нотки с резкостью, которая чаще встречается у выходцев из колоний. — Тут хватит места для всех, приятель, — отвечает за них Лотти. Ее рука расслабленно лежит на плече Луи, так что он понимает, что новоприбывший не представляет угрозы их хрупкому миру. — Спасибо, — произносит парень. — Ты мне нравишься, знаешь? Вы все такие лаконичные. Луи вздрагивает от громкости их нового соседа и полагает, что громкость его голоса, вероятно, соответствует его характеру. Лотти просто игнорирует это бессмысленное заявление и переходит к знакомству. — Я Лотти, а это Луи. Это Фелисите, Дейзи и Фиби. — Найл, — отвечает парень так, как будто это что-то предвещает. Лотти тихонько пробормотала «Ох», и Луи думает, не слишком ли восторженно он пожимает ей руку. — Приятно познакомится. Следует пауза, а затем Лотти всего один раз касается запястья Луи. Тот протягивает руку в воздух, и ее быстро накрывает потная ладонь. Пальцы тонкие, а ладонь ненамного больше его собственной. Он представляет, что этот человек, должно быть, небольшого или среднего роста. — Приятно познакомиться, Луи, — произносит Найл, и в его голосе нет ни капли нерешительности, которая часто появляется в голосах людей, как только они понимают. Это все еще звучит беззаботно-дружелюбно. — И девочки. — Значит, ты из Ирландии? — спрашивает Лотти, когда слышится какой-то шорох. Парень, видимо, устраивается поудобнее. — Ирландец родом из Америки, — Найл посмеивается, как будто рассказывает анекдот. — Прости, прости, это то, что всегда говорят мои родители. Я унаследовал остатки их акцента, но родился и вырос в Штатах. — И ты решил, что Лондон в разгар войны — твоя следующая остановка? — спрашивает Луи. Найл громко смеется, и этот шум настолько чужд укрытию, что люди вокруг них затихают, прислушиваясь. — Верно, верно, — Найл хлопает Луи по плечу. — Вообще-то я журналист. Пишу репортаж о бомбардировках. Им требуется некоторое время на осознание. И тогда Лотти задает вопрос: «Что помогает тебе жить дальше?» — Стойкость, — отвечает Найл, его прежнее веселье несколько приглушается. — Не хочу показаться грубым или что-то в этом роде. Но ты ведь знаешь, что это должно было произойти, верно? — Это должно было сломить боевой дух, — произносит Луи, и от мрачной правды его лицо краснеет. — Верно, верно, — рассуждает Найл. — Но это не сработало. По крайней мере, пока. Вы все такие крутые. — Мы не теряем мужества. Найл снова смеется, возвращаясь к своему, казалось бы, естественному состоянию веселости. — Что бы это ни было, это действительно вдохновляет. По крайней мере, получаются действительно хорошие заголовки. — Мы рады, что подкинули тебе новые темы для статей, — бормочет Луи, его голос почти теряется в шуме. Горькая ирония действует совсем не так, как он ожидал, потому что Найл снова просто смеется, снимая напряжение, сопровождающее обвинение. — Верно, приятель. Затем они устраиваются поудобнее, и Найл развлекает их рассказами о своих подвигах. Он рассказывает им о происшествиях из других частей города, о которых британская пресса не сообщает. Некоторые из них душераздирающие. Но некоторые истории показывают стойкость людей, выживающих в аду. Это обнадеживает того, кто живет во тьме. На следующую ночь Найл находит их снова. И на следующую ночь после той. И в ту, что наступает после. В его обществе бесконечные часы текут быстрее, и Луи благодарен ему за это. Он смешит девочек, и Томлинсон благодарен ему и за это. Он молчит, когда Луи на грани срыва, и единственное, что может предотвратить это — медленный голос Лотти, читающий знакомые слова любви. И за это Луи благодарен. Он также узнает, что в душе этот парень не всегда беспечный ирландец, и он тоже может быть серьезным и вдумчивым. Это проявляется в момент, когда Хоран спрашивает о Гарри. Несколько мгновений назад они смеялись над какой-то дикой историей из тех времен, когда Найл работал в Нью-Йорке, но затем между ними воцаряется дружеское молчание. Бомбы падают недостаточно близко, чтобы услышать их сегодня вечером, поэтому голоса вокруг них становятся веселее, светлее, страх отступает. — Надеюсь, ты не против, что я спрашиваю, приятель, но от кого эти письма? — наконец любопытствует Найл. Это испытующе, но мягко, как будто он легко сменит тему, если Луи захочет этого. У Томлинсона нет никаких заблуждений. Просто потому, что их семьи приняли то, что происходит между ним и Гарри, не означает, что это сделают незнакомые люди. В том, чтобы быть тем, кем он является, в любви к Гарри, присутствует настоящая опасность. Найл не выглядит человеком, способным на гомофобию, и трудно представить, что его что-то сильно смущает. Но ставить под угрозу безопасность всей своей семьи из-за того, что Найл «не кажется таким, как все», — не то, чем Луи готов рисковать. Поэтому он останавливается на той версии правды, с которой может жить. — Это письма от моего лучшего друга, — отвечает он. — Он ушел сражаться на войну. — Ты жалеешь, что не смог пойти с ним? — спрашивает Найл, и Луи вспоминает, что парень работает журналистом. Что он умеет читать людей. — Я бы хотел, чтобы ему не пришлось этого делать, — уклончиво отвечает Томлинсон. — Я бы хотел, чтобы никому не пришлось идти туда. — Но они это сделали, — настаивает Найл. — Ты хотел бы пойти с ним. На самом деле отрицать нечего. Луи действительно хотел. Он ненавидит чувствовать себя беспомощным, чувствовать, что не выполняет свой долг. — Да. — Ты жалеешь, что не смог пойти с ним. И это немного ближе к реальной правде, которую Луи не хочет открывать Найлу. Все еще. — Да. — Ты любишь его, — продолжает Найл. Луи прислушивается, ожидая уловить отвращение, страх, ненависть. Или даже замешательство. Ничего этого нет. — Да, — потому что это так просто. — Тогда ему повезло, — говорит Найл после минутного молчания. — Это помогает, знать, что есть к кому вернуться. Луи вспоминает о Томми. О том, что он все еще пишет письма Лотти, а она ему. Он думает об улыбке в ее голосе, которую она пытается скрыть, когда читает ему отрывки из этих писем. — Да.~~~
Луи, Скоро твой день рождения, и я не знаю, когда ты получишь это письмо, я не знаю, получишь ли ты его вообще. Но знай, что в этот день я буду думать о тебе. Я думаю о тебе каждый день, но в этот день я сделаю то, о чем ты просил меня в мой день рождения. Я буду смотреть на звезды, вспоминать нашу ночь и улыбаться. И в этот момент я буду счастлив. Пожалуйста, сделай то же самое, чтобы у нас был еще один момент в жизни, когда мы будем счастливы вместе. Иногда я задаюсь вопросом, не придумал ли я тебя. Не нафантазировал ли нас. Это мрачные моменты, когда я думаю, что все было слишком идеально, чтобы быть реальностью, и что это, наверное, был сон. Только во сне жизнь могла быть так добра к нам. Однако твои письма помогают мне оставаться в себе. Дело в том, что я боюсь, Лу. Трудно признать, чувствовать, как инстинкты самосохранения обнажают зубы и грызут каждое благое намерение, которое у тебя когда-либо было. Когда начинают лететь пули, а это случается, трудно думать об Англии, морали и поступать правильно. Иногда я задаюсь вопросом, хороший ли я, все еще, человек. Я никогда не задавался этим вопросом до того, как уехал. Ты любишь меня. Ты бы не полюбил плохого человека, верно? Теперь я не знаю, будешь ли ты все еще любить меня. Я вижу, как морщится твой лоб, когда ты слышишь это, я могу представить, как отрицание срывается с твоих сладких, прекрасных губ. И я люблю тебя за это. Прости, мой дорогой, мой навеки, мой навсегда. Я не хотел, чтобы это письмо было обо мне. (Видишь, хороший человек не позволил бы этому случиться.) Сегодня твой день рождения, и я написал стихотворение. Каким бы скудным ни был этот подарок, я надеюсь, что он принесет тебе мгновение радости. Я надеюсь, что это письмо принесет тебе минуту радости. Я написал полное стихотворение в своем дневнике, но вот моя любимая часть. Остальное прочтешь, когда я вернусь домой. Я влюбился в прекрасного мальчика // И от тебя до сих пор перехватывает дыхание // Влюбился в ярком свете звезд // Незаметно пролетали часы // Ты провел пальцами по моей спине // И произнес свое имя по буквам // Пока мы лежали там, на неумолимой земле // И вспоминали, как молиться. Навсегда твой, Эйч.
