Chapter 8
3 февраля 2024 г., 12:48
~~~
CHAPTER EIGHT
~~~
После того, как Луи принимает письмо на день рождения, начинается переломный момент. В слова Гарри начала закрадываться тьма. Раньше были смутные упоминания о страхе, скуке и ужасном истощении. На смену пришли разговоры о стыде и вине, а также о сильном потрясении. Даже Лотти замечает, хотя это не так уж трудно. Она запинается на некоторых предложениях, колеблется, пока Томлинсон не просит ее продолжить, и в итоге заканчивает, едва сдерживая слезы. «Я больше не знаю, зачем мы сражаемся. Я больше не тот человек, который думал, что на это есть причина». «Ты любил одного человека, не так ли? Полюбишь ли ты меня нового?» «Сегодня рядом со мной умер парень. Его глаза остекленели, кожа побледнела и натянулась. Я поблагодарил Бога, что это был не я». Эти предложения мелькают в коротких письмах о еде, Томми, сломанном джипе, который задержал их на три дня по какой-то причине, которую Луи не понимает, дожде, нескончаемом дожде. Гарри все еще упоминает самого Луи, поэзию, звездный свет, но их становится все меньше и меньше. Томлинсон страдает от этого, от необходимости обнять своего мальчика. Провести ладонью по его спине и сказать ему, что все будет хорошо, даже если они оба знают, что это ложь. Сказать, что в мире нет ничего, ни одной версии Гарри, которую он не полюбил бы. В своих письмах он пытается быть теми руками, которые обнимают его, которые утешают, но это не то же самое.~~~
Эйч, Я вспомнил цитату, которой недавно поделился со мной Найл. Слова какого-то президента. Этот человек сказал: «Я видел войну. Я видел ее на суше и на море. Я видел кровь, текущую из раненых. Я видел разрушенные города. Я ненавижу войну.» Я раздумываю и о других выступлениях. Эта речь была произнесена в мирное время. Когда дым рассеялся, были подсчитаны погибшие и осознаны потери. Тогда воодушевление было не нужно. Нужно было понимание. Те, кто сейчас говорят о славе и чести, сражаются за Родину. Из-за этого война кажется красивой и стоящей, и это чертова ложь. Это опасно, потому что те, кто действительно видел войну, знают, что следует ее ненавидеть. Но, Гарри, пожалуйста, любовь моя, помни, что ненавидеть следует именно войну. Только ее. Не себя. Не солдат. Не нас, тех, кто остался в городах. Давай ненавидеть войну, но никогда не будем презирать самих себя. Я знаю, что это почти невыполнимая просьба. Я проснулся ночью от своего крика, в холодном поту и слезах. Желание спрятаться пульсировало в моей крови, заслоняя любую другую мысль. Скрыться. Убежать. Затаиться. Слово «трус» постоянно пульсирует точкой на моем запястье, в моем черепе, в самых темных уголках моего сердца. Ты все еще любишь меня? Полюбил бы ты человека, которым я стал, того, кто трясется от страха под постоянный оглушительный грохот снарядов? Или ты ненавидишь меня за то, что меня нет рядом? За то, что я не сражаюсь? За то, что я в безопасности, прячусь в бетоне станций метро. Ты ненавидишь этого человека? Я знаю, что это не так. Ты никогда бы этого не сделал. Более того, ты никогда бы не смог. Мы — то, что правильно в этом мире, Гарри. Мы — единое целое. Я так сильно тебя люблю. Всегда в моем сердце. Луи.~~~
К тому времени, как Лотти заканчивает писать, она не может сдержать слез. Поджимая губы, она пытается скрыть небольшие всхлипы. — Надеюсь, письмо дойдет до него. Луи делает глоток чая, надеясь, что это согреет холод в животе. — Я тоже.~~~
Луи, Я попробую. Я люблю тебя. Это все, что я делаю. Навеки твой, Эйч.~~~
Последняя крупная атака «Блиц» приходится на май 1941 года. В один день бомбы падают, а на следующий — нет. К декабрю приняли «Закон о национальной службе», и все мужчины и женщины в возрасте от 18 до 60 лет обязаны проходить ту или иную форму военной службы. Теперь они не часто ходят в паб. Нет ни времени, ни сил, ни денег. Первые несколько лет люди держались за рутину и ходили выпить ради наигранного веселья. Луи ненавидит это притворство. Тем не менее, он потакает Зейну каждый пятый или шестой раз, когда тот просит. Он сдается уже примерно в двадцатый раз. Это небольшое заведение, прямо через дорогу от автомастерской. Раньше им управлял парень по имени Макгрегор, но теперь он служит, а руководит его жена. Перри яркая, веселая девушка, которая поддерживает хорошее настроение и разливает алкоголь. Во всяком случае, так хорошо, как умеет. Зейн направляет Луи к столику, после чего отправляется за пивом. Проходит совсем немного времени, прежде чем прохладная пинта оказывается в его руке. Томлинсон с благодарностью принимает ее. Они почти не разговаривают, на самом деле им не о чем поговорить. Совместная работа, как правило, исчерпывает любые темы, а пустая болтовня кажется Луи слишком утомительной. Вместо этого он прислушивается к голосам вокруг, пытаясь уловить нить разговора. Это нелегко, и он устал, так что в конце концов он просто откидывается на спинку стула и молча потягивает пиво. Считается ли это развлечением? Он как раз допивает вторую пинту, когда что-то меняется. Раздается шаркающий звук, и Томлинсон настораживается, мышцы на его плечах напрягаются, тонкие волоски на руках встают дыбом. — Жалкий трус, — выплевывает в их сторону чей-то голос, и Луи думает, что, должно быть, произнес это вслух, потому что слова эхом отражаются на мысли в его собственной голове. Однако это не он. Это голос старика, хриплый, грубый от многолетнего использования. Томлинсон шарахается, уклоняясь от обвинения. — Ох, — Малик в ярости. Он редко повышает голос, да и вообще редко позволяет проявляться каким-либо эмоциям. Но сейчас он зол. Очень сильно. — Отвали. Он слепой. — Зейн… — Нет, — обрывает его Малик. — Можешь говорить, что хочешь, но Луи, не задумываясь, отправился бы на войну, если бы мог. Воцарилось напряженное молчание. Лицо Томлинсона пылает от смущения и стыда, и он не знает, что делать или что сказать. Но ему не приходится ничего придумывать, потому что старик начал плакать. Громкие, прерывистые всхлипы прокатываются по воздуху и врезаются в грудь Луи. — Мой сын… Луи хочет утешить его, происходит так же инстинктивно, как дыхание. Но Зейн останавливает, хватая Томлинсона за запястье, чтобы удержать на месте. — Да, мы все потеряли своих любимых, — отвечает Малик, в его голосе звучат жесткие и неумолимые нотки. — Это не дает тебе права быть мудаком. Слышится шарканье, а затем хлопок входной двери. В пабе висит тишина, люди оцепенели посреди ужасающей картины. Затем Перри начала болтать за стойкой, опрокинутый стул с грохотом падает на пол, и зал снова оживает. — Зейн, — произносит Луи, не зная, что сказать. Это не упрек, благодарность или предупреждение. Это просто. Вздох. — Прости, приятель. Неясно, за что он извиняется. За то, что им пришлось стерпеть пощечины, осуждение, или за то, что они устроили сцену, или за то, что отчитали старого, скорбящего человека. Сейчас трудно что-либо знать наверняка.~~~
Луи, Прошлой ночью я сидел и переживал из-за твоего письма. Ты назвал себя трусом, а я не спешил говорить тебе, что это не так. Теперь я задаюсь вопросом, давит ли это на тебя так же сильно как на меня. Ты лучший мужчина, которого я знаю, Лу. Самый лучший. Ты человек, которого я люблю больше всего во всем этом гребаном мире, и я никому не позволю говорить о тебе плохо. Включая тебя самого. Ты такой храбрый и сильный, и мысль о том, что хотя бы на секунду ты можешь поверить в обратное, разбивает мне сердце. Это значит, что я провалил свою работу по убеждению тебя в этом. Я был эгоистом. Не потому, что я хоть на секунду подумал, что ты трус, а потому, что я был настолько погружен в свое собственное дерьмо, что не мог видеть дальше своего носа. Я знаю, что ты сражался бы здесь, если бы мог. Но я знаю, что это не имеет значения, потому что, даже если ты слишком напуган, чтобы идти на войну, для меня ты по-прежнему самый храбрый человек на целой планете. Каждый божий день ты вдохновляешь меня становиться лучше благодаря силе, которую ты проявляешь, мужеству, которое помогает тебе двигаться вперед, даже когда мир суров. Ты просто должен, черт возьми, сделать это. Помнишь, так говорила твоя мама? И ты сделал, Луи. Это было тяжело и болезненно, но ты все равно справился. «Хорошие вещи со мной не случаются», — сказал ты однажды. Но ты никогда не позволял проблемам остановить тебя. Ты встречаешь каждый новый день с силой, о которой другие могут только мечтать. Когда мне хочется свернуться в клубочек от страха в грязи, которая стала черной из-за крови, я думаю о тебе. Я думаю о том, что ты никогда не сдаешься, даже когда это легче сделать, чем бороться. Я думаю о том, как ты улыбаешься в самые тяжелые часы, потому что не хочешь никого беспокоить. Я думаю о том, как ты изо всех сил стараешься сделать чей-то день ярче, несмотря на то, что у самого он был дерьмовый. Ты самый лучший мужчина, которого я знаю. Ты помнишь тот коттедж, который мы хотим купить? И столик на улице, где можно позавтракать? Ты помнишь, когда я искренне верил, что это возможно? Я знаю, я сказал, что никогда не смогу пообещать тебе, что вернусь домой, но я думаю, что вернусь, Лу. С моей стороны было наивно думать, что я готов умереть. Готов оставить тебя. Я не понимал, что это на самом деле значит. Я не понимал запаха горящей плоти или медленного стекания крови по больничному полу. Ночью я закрываю глаза, гадая, буду ли я жив на следующий день, и представляю прохладный морской бриз на своем лице. Представляю тебя в моих объятиях, мой подбородок на твоем плече, когда мы стоим на вершине утеса. Как ты думаешь, мы когда-нибудь поднимемся туда? Я не знаю. Но я точно знаю, что одна вещь не изменилась. Ты мой всегда, ты мой навеки. Навеки твой, Эйч.~~~
Эйч, У нас будет свой коттедж. У нас будут наши утесы. У нас будут наши чертовы собаки. Потому что ты мой всегда, ты мой навеки. Луи.
