Chapter 10
3 февраля 2024 г., 12:48
~~~
PART THREE: ‘IT GETS HARD WHEN WE ARGUE’
1945 London
~~~
CHAPTER TEN
~~~
— Гарри, — шепчет Луи на выдохе, и это наконец нарушает тот транс, который держал их в плену. Они в миг оказываются в объятиях друг друга, не отдавая себе отчета. Во второй раз произнося имя мальчика, Томлинсон всхлипывает. — Гарри. — Лу. И боже, это голос Гарри. Голос Гарри. Прошло так много времени с тех пор, как он слышал этот сладкий, как патока, голос. Луи утыкается лицом в шею Стайлса и глубоко вдыхает, несмотря на то, что его слезы пропитывают толстый воротник униформы Гарри. Тот в ответ шевелится, его руки скользят вниз, располагаясь на задней стороне бедер Луи, а затем он просто приподнимает парня, пока тот не обвивает ногами талию в ответ. Томлинсон цепляется за Гарри, не в силах произнести ничего, кроме имени своего мальчика, снова и снова. Неспособный думать, дышать или перестать плакать, черт возьми. Губы Гарри повсюду: на шее Луи, на его подбородке, на его влажных щеках, а затем, наконец, боже, наконец, на его губах. Поцелуй неуклюжий, с оттенком соли от их слез, и на вкус как дом. — Гарри! — Лотти окликает их сзади. В ее голосе смешиваются радость и шок. На какую-то эгоистичную секунду Луи жалеет, что Лотти дома, но тут же чувствует из-за этого вину. Она пробыла рядом всю войну. Она поддерживала его в трудные месяцы между письмами и праздновала вместе с ним, когда они, наконец, пришли. Она тоже заслужила этот момент. Тем не менее, Гарри не отпускает Луи полностью, когда здоровается с ней, и Томлинсона это устраивает. Вместо этого Стайлс позволяет Луи соскользнуть на пол, но продолжает крепко обнимать парня за талию, прижимая его вплотную к своему телу. — Лотти, — отвечает Гарри, и затем девушка немного врезается в них, когда тот притягивает ее одной рукой. — Большое тебе спасибо. — Ох, не стоит, — Лотти отмахивается от благодарности, но Луи слышит дрожь в ее голосе. — Наверстайте упущенное. Я буду у Фиби, сообщу ей, что ты вернулся. Не жди меня, дорогой, я останусь там. Томлинсон покраснел бы при других обстоятельствах, но его все еще потряхивает, и он не может позволить себе изобразить смущение из-за этого. — О, и, Гарри, — девушка замирает прямо за их спинами. — Томми, он…? Остальная часть этого предложения могла означать что угодно, и Луи задается вопросом, готовилась ли она к худшему. — Я не знаю, Лотс, извини, — отвечает Гарри. — Я потерял его из виду пару месяцев назад, тогда творился полный хаос. Но он жив, Лотти. Он где-то на пути к дому. Девушка едва сдерживает всхлип, и Луи тут же тянется к ней. — Нет, я в порядке, Лу, — Лотти шлепает брата по рукам, направляясь к лестнице. — Ты слышал Гарри. Томми едет домой. Увидимся утром. Дверь за ней закрывается, и затем Томлинсон снова оказывается в объятиях Гарри. Он сильнее, больше, чем Луи помнил. Но это все еще его Гарри. Это все еще его запах, его тепло и сердцебиение. Боже, его ритм. Луи отрывает свой рот от жаждущих губ Гарри, его пальцы нащупывают воротник униформы. Гарри требуется всего секунда, чтобы понять, а затем он отстраняется, чтобы снять китель. Гарри хватает Луи за запястье, его сильные мозолистые руки легко обхватывают тонкое запястье, и подносят руку Томлинсона к своей груди. И вот оно. Луи стоит неподвижно, кончики его пальцев чуть касаются мышц. Сердцебиение быстрое, слишком быстрое, но такое до боли знакомое. — Гарри. — Малыш, — Стайлс прижимается лбом ко лбу Луи, и они стоят так, увлеченные хрупким моментом, который, кажется, в одном дыхании от того, чтобы раствориться со сном. — Я все еще сплю? — все во вселенной подсказывает Луи, что это не может быть правдой. И все же Гарри кажется таким настоящим под его руками. Стайлс смеется в ответ, но его смех хриплый от слез. — Да, детка. Или мы вместе на небесах. Меня устраивает любой вариант. — Господи, — внезапно все оказывается невыносимым, и Луи падает на пол, ударяясь коленями о дерево, прежде чем понимает, что происходит. Его дыхание поверхностное, и паника сжимает грудь. Бомбы гремят, хотя они остались всего лишь воспоминанием, и он не хочет возвращаться в то время, но, похоже, не может это остановить. Затем его поднимают чьи-то руки. Большие и нежные, поглаживающие кругами по спине. Гарри нежно шепчет на ухо. — Все в порядке, Лу, я здесь. Я здесь. Бомбы растворяются в небытии, которым они и были, стеснение в груди ослабевает, дрожь в мышцах прекращается. — Прости, — бормочет Томлинсон, его губы ищут кожу. Он ловит нижнюю часть челюсти Гарри и проводит губами по ней, пока не находит рот парня. — Прости — Малыш, — стонет Стайлс в поцелуе, не в силах больше ничего произносить. Раньше они были безумными, отчаянными и неряшливыми. На этот раз все обдуманно, глубоко и чувственно. У этого поцелуя есть цель, выходящая за рамки благодарности за то, что они наконец-то оказались в объятиях друг друга после шести чертовски долгих лет разлуки. Гарри толкает Луи, и когда его спина касается твердого пола, он понимает, что они лежат в прихожей квартиры. Ни одному из них нет до этого дела. Имеет значение только то, что Стайлс следует за Луи, и теперь его успокаивающее, крупное тело прижато к другому телу. Толстое бедро Гарри прижимается к ноге Томлинсона, его предплечья обвивают плечи парня. Гарри везде, повсюду. И все же Луи хочет, чтобы он был еще ближе. Всегда и навсегда хотел бы быть ближе. — Я люблю тебя, — выдыхает Томлинсон, осознавая, что еще не сказал этого. Гарри полностью застывает, его мышцы напрягаются. Однако этот момент быстро пролетел, и вскоре Стайлс прикусывает нижнюю губу Луи, бормоча что-то, чего тот не расслышал. Но это не имеет значения. Наконец-то они вместе. Окончательно. Луи не может перестать прикасаться к своему мальчику, заново изучая это новое тело, закаленное войной. Он стягивает с Гарри рубашку, проводя пальцами по его рукам, чтобы оценить мускулы, которых там не было, когда он был тощим 18-летним подростком. Он просовывает руки под майку Стайлса вдоль гладких, четко очерченных линий его спины, а затем спускается к поясу, чтобы погрузить большие пальцы в ямочки вверху его ягодиц. Все это время Гарри исследует шею Луи жадным ртом, посасывая кожу чуть выше впадинки ключиц, тихо постанывая. Они потираются друг о друга, и Гарри возится между их телами, освобождая их от одежды. Он обхватывает сухой рукой их члены, и Луи стонет от этого ощущения. Единственным облегчением, которое он получал за шесть лет, были грустные дрочки в душе, и они были больше связаны с эффективностью и практичностью, чем с удовольствием. Он всегда думал о теплых губах Гарри на себе, о его руках, о его запахе, но это было настолько пропитано сердечной болью, беспокойством и виной, что за последний год частота этих мыслей почти сошла на нет. Но сейчас он не будет думать об этом. Он осязает грубую, мозолистую ладонь Гарри, его горячую шелковистую кожу, мягкие губы и запах ванили. Это слишком быстро и слишком резко, и оргазм настигает его прежде, чем он к этому готов, но, святой Боже, впервые за много лет он чувствует себя счастливым, живым, потрясающим и цельным. Он смеется и плачет, когда чувствует теплую сперму Гарри, который кончает сразу после него. Они прижимаются друг к другу, липкость спермы вызывает дискомфорт между их почти одетыми телами. — Ты дома. Ты дома. Ты дома, — Луи шепчет это как заклинание, как молитву, как мантру, которую он будет хранить у сердца. Гарри кивает, затем его тело напрягается. — Блять, прости, — бормочет он и отталкивает Луи. Тот хочет прижать своего мальчика к себе, несмотря на тяжесть веса, но пол начинает казаться менее чем комфортным, когда эйфория пошла на спад. Томлинсон протягивает руки, надеясь, что Гарри поймет намек, поднимет его и проводит в спальню. — Душ, — ворчит Стайлс, и на краткий, охваченный паникой момент у Луи закрадывается мысль, что Гарри собирается оставить его на полу. Но затем его поднимают на ноги. Гарри отводит их в душ и раздевает Луи безличными руками. Нет долгих прикосновений теплых пальцев к коже, костяшек пальцев, скользящих по выпуклости задницы, тяжелых ладоней на бедрах. Просто холодная деловитость. Слышится шорох, когда Гарри избавляется от своей одежды, и у Луи возникает безумное желание прикрыться. Он чувствует себя открытым и уязвимым, пока Стайлс продолжает молчать. Почему он молчит? Руки Гарри немного смягчаются, когда они подталкивают Луи в маленькую ванну, под теплые струи. Он осторожен, протирая маленьким твердым куском мыла плечо Луи, его руки, колени. Он обхватывает мягкий член Луи, не с возбуждением, а с близостью, которая в данный момент больше не казалась правильной, после чего переходит к ягодицам. Мыло скользит между половинок, и у Томлинсона перехватывает дыхание, но не от влечения. Что-то не так. Так неправильно. Однако все быстро заканчивается, и Гарри меняет их местами, так что Луи оказывается в стороне от воды. Томлинсон хочет поменяться обратно, поэтому он тянется с намерением отплатить тем же, но Стайлс убирает руки и справляется самостоятельно. Плеск воды о керамическую плитку прекращается без предупреждения, и затем они снова ступают на прохладный кафель ванной. Гарри заворачивает Луи в полотенце, которое больше не было мягким или пушистым, и потирает ему руки грубой махровой тканью. Луи держится за него по привычке, от нечего делать, в то время как Гарри хватает свое полотенце. — Я устал, Лу, — произносит Гарри хриплым голосом. — Мы можем отдохнуть? Томлинсон делает глубокий вдох, но обычный чистый аромат мыла заглушил ваниль. Слезы подступают к его глазам, но он не позволяет им пролиться прямо сейчас. — Да, Хаз, — отвечает он мягко. После чего протягивает руку. — Давай поспим.~~~
Сначала Луи думает, что он все еще спит. Вокруг него ощущается тепло, счастье и мягкость, которых не было уже очень давно. Когда он чувствует тяжесть руки Гарри, обхватившей его за талию, Томлинсон понимает, что это не сон. Во время войны он не находил покоя даже во сне. В лучшем случае, он просто проваливался в небытие. Это были его любимые ночи, когда он засыпал, а потом просыпался с чувством, как будто время остановилось. Он хотел, чтобы война наконец закончилась. Однако большинство ночей были ужасающими, где все, что он мог чувствовать, — это запах горящей плоти, а все, он мог слышать, — это крики, а мысль о ванили, сахаре и смехе причиняла боль своей невозможностью. Сны никогда не были такими. Твердыми. Сильными. Прекрасными. Надежными. Луи зевает и поворачивается так, чтобы уткнуться носом в челюсть Гарри. Тот в ответ шмыгает носом и недовольно фыркает, но Луи лишь улыбается. А потом он вспоминает тишину. Напряженность, которой никогда не было между ними раньше, неловкость, которая свела на нет годы близости. Он немного отстраняется и жалеет, что не может видеть лицо Гарри. Вместо этого его рука нащупывает сердцебиение, которое всегда будет принадлежать ему так же сильно, как и сам Гарри. Размеренный ритм заземляет его. — Лу, — бормочет Стайлс, и сердце Луи екает от того, как тот произнес его имя. Как будто это что-то драгоценное. Что бы с ним ни было, он не думал об этом во сне, не помнил, почему в те смутные минуты перед пробуждением должна быть дистанция. — Гарри, — шепчет Луи в ответ, надеясь, что не разрушит хрупкие чары. Запуская руку в волосы Луи, Гарри переворачивает парня на спину и целует. Это поцелуй воскресного утра, медленный, сладкий и страстный, но еще не совсем чувственный. Луи прижимается к Гарри, бедро которого скользит между ног Луи. Не требуется много времени, чтобы поцелуй перешел во что-то более глубокое. Но Луи не может полностью избавиться от терзающих сомнений. Он немного отстраняется. — Гарри, поговори со мной, — произносит он, запуская пальцы в короткие волосы любимого. Они все еще шелковистые, но кудряшки исчезли, и Луи всего мгновение оплакивает их. Стайлс утыкается лицом в изгиб шеи Луи и что-то бормочет, продолжая проводить губами по коже. — Гарри, пожалуйста. Поговори со мной, — Луи слышит дрожь в собственном голосе и с трудом сглатывает. Это Гарри. Его Гарри. Он бы никогда не оставил его, цепляющегося и сбитого с толку в темноте. — Гарри. Последнее звучит мольбой, и это что-то ломает между ними. Гарри отстраняется с внезапностью, которая поражает и заставляет Луи похолодеть. — Извини, мне нужно идти, — отвечает Стайлс голосом незнакомца. — Нет, — от паники желудок Луи превращается в лед. — Нет, Гарри. Только. Просто поговори со мной, хорошо? — Я должен… — а потом кровать накреняется, и матрас сдвигается, и Луи понимает, что Гарри встал, пытаясь найти свою одежду. — Гарри, не уходи, — требует Луи, делая голос резким и повелительным, в надежде прорваться сквозь любые стены, которые воздвиг Гарри. — Я приготовлю нам чай. И мы поговорим. Вокруг темно и тихо, и Луи чертовски напуган. Все, чего он хочет, это чтобы Гарри вернулся, снова обнял его, заверил, что он не уйдет, что он не собирается разбивать сердце Луи, поступая так. Гарри молчит, и Томлинсон слышит тяжелый стук ботинка по дереву и понимает, что его время подходит к концу. — Какого хрена, Гарри, — гнев прорывается наружу. Луи даже не пытается контролировать эмоции в своем голосе. — Ты гребаный мудак. Не поступай со мной так, Гарри. — Я не могу, Лу, — отвечает Стайлс, а затем дверь спальни со щелчком закрывается, и он исчезает. Луи понимает, что он ушел. Боль, острая, жалящая и всепоглощающая, пронзает его нежную кожу. Он итак был уязвимым от счастья, которое он позволил себе испытать, от радости и тепла, а теперь просто темно, холодно и пусто. Он прижимает подушку Гарри к лицу, чтобы заглушить рыдания, и утопает в ванили.
