Chapter 11
3 февраля 2024 г., 12:48
~~~
CHAPTER ELEVEN
~~~
Каким-то образом Луи удается вытащить себя из логова из одеял и подушек, в которое он слишком глубоко зарылся. Трудно определить, сколько сейчас времени, поскольку он не знает, когда они проснулись. По ощущениям прошли часы, дни, недели, прежде чем он перестал плакать настолько, чтобы найти силы натянуть шорты. Лотти помогала ему настроить четкую систему, так что он мог легко схватить их и найти свитер, который можно было надеть. Она на кухне, Луи может определить это по звону кастрюль и сковородок, которые слишком громкие для его барабанных перепонок. Он не хочет их слышать, он не хочет слышать ничего, кроме сонного голоса Гарри, произносящего его имя так, словно это что-то значит. Если бы только они могли вернуться к этому. Томлинсон, спотыкаясь, следует через дверной проем и присаживается на стул. — Чаю? — его голос звучит прерывисто. — Вот дерьмо, — шепчет в ответ Лотти. Луи задается вопросом, можно ли увидеть грызущую боль и неумолимый страх, которые, как дикий зверь, скрежетали зубами в его груди, в мешках под покрасневшими глазами и бледности его кожи. — Что, черт возьми, произошло? Качая головой, Томлинсон вздыхает. — Я не знаю. Почти с самого начала все было не так. После первого поцелуя. Он… — Я собираюсь убить его, — бормочет она, и Луи смеется, удивляя их обоих. Это немного больно, как от осколков стекла. — Это не так, нет. Что-то не так, — произносит он, все еще пытаясь осознать реальность. Что ему нужно сделать, так это не обращать внимания на боль, но это действительно чертовски сложно. — Я сказал, что люблю его. Он ничего не сказал в ответ. — Я, блять, щас возьму свой нож, а потом пойду туда и… — теперь она говорит больше сама с собой, чем с братом, отчего Луи тут же выпрямляется. — Серьезно, Лотти, нет, — Томлинсон тянет руку в ее направлении. Дрожь сошла на нет, но он все еще не верит, что она не пойдет искать Гарри и не отрежет ему яйца, поэтому он немного отодвигается, чтобы загородить дверь. — Я должен с ним поговорить. — Он этого не заслуживает. — Да. Ты права, — мягко поддакивает Луи. Как ни странно, отговорив ее, он помог себе откатиться от пропасти. — Он пережил нечто больше, чем просто травма. Он потрясен, ранен и истекает кровью, даже если физически цел. Я нужен ему прямо сейчас, даже если он убедил себя, что ему не нужна моя помощь. Лотти театрально вздыхает, но атмосфера меняется, напряжение немного спало, и стук кастрюль возобновляется. — Отлично. Если ты так считаешь. Уголки губ Луи приподнимаются. — Как будто ты когда-нибудь слушаешь то, что я говорю. Она оказывается перед братом прежде, чем он успевает осознать, что она пересекла комнату, обхватывая ладонями его подбородок. — Я доверяю тебе свою жизнь, Лу. Я не уверена, что прямо сейчас доверяю ему твое сердце, но ты знаешь его лучше всех. И я действительно доверяю тебе. Так что. Затем она хлопает брата по щеке и возвращается к плите. — Что именно ты собираешься делать? — Черт возьми, если бы я знал. В тот вечер они впервые за много лет не пошли к Энн.~~~
Существует немного мест, куда Луи действительно может сбежать. Не то чтобы он может совершить долгую прогулку по городу, чтобы проветрить голову. Он часто делает это, просто чтобы проверить себя, убедиться, что он такой способный, каким его всегда хотела видеть мама. Но это требует сосредоточенности, а ее у него в данный момент нет. Возвращение на крышу тоже не представляется возможным. Воздух там пропитан воспоминаниями, и прямо сейчас Луи необходима некоторая эмоциональная ясность и отстраненность — не для того, чтобы снова погрузиться в то блаженство, которой была их влюбленность. Уже поздно и Лотти, извиняясь, уходит спать, когда Томлинсон спускается в гараж. Ночь тихая, если не считать приглушенных звуков города. Но их улица пуста, и он быстро входит внутрь, его движения легкие и знакомые. Перед самым закрытием к ним пригнали машину, над которой ни он, ни Зейн еще не успели поработать. Она стояла в дальней части, и Луи направился к ней по полу, не загроможденному инструментами или тряпками. Он маниакален в своей потребности в порядке и опрятности, и, слава Богу, Зейн понимает, насколько это важно. Это позволяет ему чувствовать себя в безопасности в своем собственном пространстве, чего не всегда хватает за пределами его дома и гаража. И везде, где он был с Гарри. Он не утруждает себя комбинезоном, поскольку готов пожертвовать тонкой футболкой с длинными рукавами даже масляным богам, если они того пожелают. Подняв капот над двигателем, он проводит пальцами по внутренностям зверя. Это путаница из металла, резины и механизмов, которую он знает как свои пять пальцев. Успокаивающее и бессмысленное — именно то, что ему нужно. Ощупать свежую, зияющую рану, которая печально пульсирует под его сердцем, не так просто. Это больно. Боже, это мучительно. Гарри никогда раньше так с ним не поступал, оставляя его напуганным, сбитым с толку и уязвимым, когда он был нужен ему больше всего. Непоколебимое доверие, которое он всегда питал к своему мальчику, дало трещину, и Луи лишь надеется, что это не навсегда. Он знает, что что-то не так. Но Гарри только что вернулся после шести лет, проведенных в аду. Ожидать, что он станет тем, кем был когда-то, тем полным надежд мальчиком, который так беззаботно говорил о коттеджах, собаках и завтраке у моря, —глупо. Ожидать, что Луи останется тем же человеком, каким был тогда, столь же глупо. Их детская любовь удерживала их вместе во время войны, когда им обоим нужно было что-то чистое, за что можно цепляться. Но теперь, когда Гарри вернулся, это больше не мечта под звездным небом с обещаниями, в которые ни один из них на самом деле не верил. Это реальность, это ночные кошмары и призраки, которые, возможно, никогда не оставят их в покое, и попытки жить в мире, который, как оказалось, взращивает ненависть в своем чреве. Это будет тяжело. Они никогда раньше не убегали от сложностей. Ни когда темнота пришла за Луи, ни когда шепот преследовал их, когда они держались за руки на улицах, ни тогда, когда было так легко не влюбиться друг в друга. Однако в этот раз будет по-новому тяжело. Им предстоит заново узнать друг друга, несмотря на то, что они думали, что уже знают каждый уголок души. Им предстоит пережить ссоры, которых они никогда не предвидели. Они собираются поддерживать друг друга в панике и в ночи, когда те бомбы, которые стали лишь воспоминаниями, снова падают. Но никогда настанет времени, когда не будет его и Гарри. Вместе. Такого варианта просто не существует. Эти клятвы, возможно, были произнесены в порыве юной любви, которая была вечной и всегда означала только еще одну ночь, но они были правдивыми и сильными. Может быть, это единственное, что еще остается сильным. Он и Гарри. Они — то, что правильно в этом испорченном мире. И Гарри не мог просто решить, что это уже не так. Проходит еще несколько часов, прежде чем в голове Луи созревает план. И еще немного времени, прежде чем он может снова забраться в свою постель, пахнущую его мальчиком, и уснуть. Но когда он это сделал, то оказался лишен сновидений.~~~
Энн открывает дверь. Лаванда. От нее всегда пахло лавандой и домом. — Ох, Луи, — вздыхает она, и в каждый слог вложено ее сердце. Оно разбито, так же, как и его. — Он… Прости. Он. Я не могу. Томлинсон качает головой, чтобы отогнать полуоправдывающиеся мысли. — Все в порядке. Я пришел не за тем, чтобы увидеть его. Или, я хотел бы, но я здесь не поэтому. — Ох, да? Его ладонь скользкая, и он быстро протягивает ей конверт цвета слоновой кости, чтобы на него не попала влага. — Вы можете передать ему это? Следует пауза, и ему интересно, что написано у нее на лице. Жалость? Надежда? Он так и не узнает, и от этого больно предполагать. — Конечно, дорогой, — наконец шепчет она. — Спасибо вам большое, — Луи поворачивается, прежде чем желание протиснуться мимо и позвать Гарри пересилило бы его самоконтроль. Город еще спит, и на обратном пути к мастерской улицы практически пусты. В какой-то момент мимо него проходит мужчина, бормоча что-то грубое, но Луи не обращает на него внимания. Вместо этого он думает о письме. Что-то подсказывало ему, что Гарри не готов общаться лицом к лицу. Поэтому Томлинсон ищет утешения в единственной связи, которая была у них за столько лет.~~~
Дорогой Эйч, Ты помнишь, как наши мамы планировали нашу свадьбу? Ты помнишь, какой цветок они выбрали в качестве украшений часовни? Сирень. Цветок первой любви. Ты был и всегда будешь моей первой любовью. Мальчик, который лазил по деревьям, чтобы спасти кошек, и сидел со своим лучшим другом, в то время как все остальные мальчишки бегали по улицам. Мальчик, который испек пирог из последних яиц, даже когда твоя мама отшлепала тебя за это, потому что ты хотел, чтобы у меня был праздничный торт. Мальчик, который смеялся над моими шутками и обнимал меня, когда я плакал, даже когда я был слишком взрослым, чтобы плакать. Не важно, что ты видел, не важно, что ты сделал, в нас всегда будет частичка тех двух мальчиков, которые так глубоко и бесповоротно влюбились друг в друга. Передаю тебе букет сирени, любовь моя. Я надеюсь, ты сохранишь его в своем сердце и вспоминаешь об этих мальчиках с такой же нежностью, как и я. Они были милыми и еще не знали, что такое зло и ненависть на самом деле. Это делало их любовь чистой и легкой. Но один цветок — это еще не букет. Точно так же, как из одного мгновения не складывается история любви. Ты мой навсегда, ты мой навеки. Всегда в моем сердце, Луи.~~~
Именно Энн открывает дверь три дня спустя. Пахнет лавандой, пахнет домом. — Он плакал, Лу, — шепчет женщина, как будто Гарри прячется в тени и подслушивает. Желудок Луи сжимается. Но Энн, должно быть, читает страдание на его лице, потому протягивает руку и гладит Томлинсона по щеке. — Это хорошо, малыш. С тех пор как он вернулся, он выглядит опустошенным. Это хорошо. Поэтому Луи кивает и вручает ей второе письмо, затем поворачивается и уходит, не произнося ни слова.~~~
Дорогой Эйч, Однажды я почти разорвал нашу дружбу. С этим было окончательно покончено. Я почти чувствую морщинку на твоем смущенном лбу под своим большим пальцем. Это потому, что ты никогда не знал об этом, дорогой. Мне кажется, нам было 14 и 12 лет, и Лиам Пейн только что переехал в наш район. Он был всем, о ком говорили целыми днями. Я хотел дать ему по носу еще до того, как должным образом познакомился с ним. Я едва удержался от того, чтобы не закатить истерику, когда ты пригласил его на одно из наших приключений. «Кем мы будем сегодня, Лу?», — спросил ты, как всегда. Я чувствовал себя ревнивым и мелочным, и я ответил «пираты», потому что хотел, чтобы он прошел по доске. Но мне пришлось притвориться, что мне все равно, поэтому я сказал, что вы двое могли бы стать враждующими пиратскими королями (я очень горжусь своим 14-летним «я» за это, да будет тебе известно), потому что они были лучшими персонажами. Ты выдохнул и наклонился ближе, чтобы прошептать мне на ухо. «Он не должен быть королем, Лу», — прошептал ты. «Ими можем быть только мы. Он может быть нашим юнгой». А потом ты хихикнул, и все наладилось. Ты мой самый лучший друг, мой милый. Ты знаешь меня. Ты знаешь мои недостатки, мои страхи и мои слабости. Ты знаешь, что заставляет меня смеяться, что заставляет меня светиться, и что делает меня самым счастливым. Ты поддерживаешь мои успехи и держишь меня за руку в моих неудачах. Я всегда думал, что это все, что я получу, и все же мне было достаточно. Потому что дружба друг с другом делает нас лучшей версией самих себя. Мы делаем друг друга лучше и сильнее не потому, что дополняем друг друга, а потому, что мы возвышаем друг друга. Передаю тебе букет желтых роз — в знак дружбы. И если это все, что у нас есть, ты все равно останешься моим навсегда, ты все равно будешь моим вечность. Всегда в моем сердце, Луи.~~~
Третье письмо и цветы он опускает в почтовый ящик два дня спустя, не желая снова встречаться с Энн. На его щеках появляется румянец, который выдал бы его с потрохами, и он думает, что, возможно, умер бы от смущения, если бы ему пришлось разговаривать с ней, держа в руках именно это письмо.~~~
Дорогой Эйч, Та ночь была лучшей в моей жизни. Мне было тяжело не видеть парней. Мне нравился их запах и ощущение их мускулов под моими пальцами. Мне нравились широкие плечи и плоские животы, и даже намек на твердость под брюками, если мы оказывались прижатыми друг к другу в слишком тесном пространстве. Конечно, в основном это зависело от тебя, но не только от тебя. Были и другие мальчики, от которых хорошо пахло и у которых были шелковистые волосы. Но ни с одним из них я не хотел по-настоящему что-либо испытать. Я думал о тебе, когда кончал, звук твоего голоса в моей голове говорил мне, как красиво я выгляжу, делая это. И тогда, за пределами моих самых смелых мечтаний, эта фантазия стала реальностью. Это было так хорошо, Эйч. Я впервые в жизни почувствовал себя живым, по-настоящему. Моя кровь, мое сердце, моя душа горели. Но что делало это по-настоящему восхитительным? Сильное доверие к тебе. Передать его кому-то другому было прекрасно и освобождало так, как я никогда не мог себе представить. Вот букет тюльпанов, символизирующих страсть. Я никогда, никогда не перестану хотеть доверять тебе, милый. (Да, Лотти краснеет до самых кончиков волос, прости, видишь, через что нам приходится пройти?). Ты мой навсегда, ты мой навеки. Всегда в моем сердце, Луи.~~~
— Не могу поверить, что ты заставил меня написать это, — три дня спустя Лотти все еще ворчит. Но она в хорошем настроении. Томми написал, что направляется в Лондон. Он погряз по уши в бумажной волоките и хаосе, возвращаясь в страну, но осталось подождать всего неделю. Это все, что Лотти может сделать, чтобы сохранять спокойствие. А еще это сделало ее немного снисходительнее, когда Луи попросил ее написать следующее письмо.~~~
Дорогой Эйч, Я знаю, ты думаешь, что изменился. Я знаю, что ты видел и делал вещи, о которых никогда не захочешь говорить. Эти вещи стали постыдными колючками, которые теперь застряли в твоей душе. Ты думаешь, я порежу пальцы об их острые края. Ты думаешь, я не узнаю тебя и увижу только их уродство. Ты думаешь, что они так глубоко увязли, что изменили тебя. Но это не так. Ты — это ты, мой милый, замечательный мужчина. Я мог бы рассказать тебе столько историй, доказывающих, каким порядочным, чистым человеком ты был до войны, но это не то, что тебе нужно. Ты знаешь, что тогда ты был хорошим. Позволь мне рассказать тебе другую историю. Через три месяца после начала операции «Блиц» я работал допоздна в гараже, когда прогремел первый взрыв. Это случилось буквально в двух кварталах от дома. От него содрогнулось все здание, и я подумал, что это конец, правда. Зейн уже ушел, так что я был один. Я свернулся в клубочек в углу и думал о тебе. Я не понимал, что кто-то стучится в дверь, пока грохот не продолжался уже несколько минут. Это были молодая женщина и ее дочь. Они умоляли впустить их, пытались найти убежище. Эйч, я не мог заставить свои ноги работать. Я не мог встать, подойти к двери и отпереть ее, впустить их. Я не знаю, как долго они были там, но их голоса в конце концов заглушили взрывы. Я думаю о них каждый день. Простишь ли ты мне мою трусость? Неужели мне никогда не будет позволено стать счастливым из-за этого единственного момента в моей жизни? Сколько таких моментов заслуживают пожизненного заключения и отчаяния? Передаю тебе букет гладиолусов, символизирующий силу характера. Я никогда не был так уверен в тебе. Ты мой навсегда, ты мой навеки. Всегда в моем сердце, Луи.~~~
Последнее письмо буквально прожигает дыру в кармане его куртки, когда он стучит в дверь Энн. Прошло две недели с тех пор, как он в последний раз видел Гарри, с тех пор, как начал отправлять свои письма. Он ничего не слышал от него и не знал, что делать дальше, если это не сработает. — Луи, — бормочет Энн, открывая дверь. — Любовь моя, спасибо тебе. — Что? Что случилось? — эта мгновенная благодарность настолько потрясает его, что он почти забывает, зачем он пришел. — Я не знаю, что в тех письмах, которые ты продолжаешь присылать, — продолжает она дрожащим голосом. — Но что бы это ни было. Они возвращают его домой, детка. В его глазах зарождается жизнь, благодаря тебе. Томлинсон сжимает губы, зная, что если он заговорит, то тут же разрыдается. Она не может знать, не может знать, что означают ее слова. Сунув ей в руки плотную бумагу и цветы, он убегает так быстро, как только может.~~~
Дорогой Эйч, Это мой последний цветок. Да, я знаю, что он не последний в букете (это при условии, что ты вообще помнишь тот дурацкий «букет», который я отправил тебе много лет назад, и я полагаю, это говорит о многом). Но мне показалось уместным закончить на этой ноте. Ты потрясающе красив внутри и снаружи, и ты уже знаешь это, поэтому я попросил у флориста собрать для тебя эту невероятную композицию из амариллисов. Но они. Они, пожалуй, самые важные. Важнее дружбы, первой любви и силы характера. Ладно, это не менее важно. Они означают терпение. Я ждал тебя всю свою жизнь, Гарри. Я ждал тебя шесть лет ада, через который нам прошлось пройти. И я буду ждать столько, сколько потребуется, чтобы ты вытащил голову из задницы. Я буду ждать тебя вечно. Я буду ждать тебя всегда. Но более того, я думаю, нам придется проявить терпение друг к другу. У нас обоих появились новые шрамы, с которыми мы должны быть осторожны, у нас обоих появились новые обиды, которые не имеют никакого происхождения, у нас обоих есть упрямство, выкованное в огне битвы. Нам с тобой понадобится терпение. Передаю тебе букет амариллисов, любовь моя, означающих начало чего-то нового и прекрасного. Всегда в моем сердце, Луи.
