Chapter 12
3 февраля 2024 г., 12:48
~~~
CHAPTER TWELVE
~~~
Луи и Лотти как раз заканчивают свое традиционное вечернее чаепитие, когда раздается стук в дверь. Это так навевает воспоминание о Гарри, что пульс Луи замирает под нежной кожей запястья. Однако война закончилась. Навсегда. Это мантра, которую он повторяет про себя в моменты, подобные этому, когда ему нужно восстановить контроль над дыханием. Лотти встает, пересекает комнату и открывает дверь. — Ох, Гарри. И это… это снова заставляет Луи пошатнуться. Он надеялся, что Стайлс придет, но теперь, когда он здесь, Луи понимает, что не был готов к этому. Как и к потоку эмоций, который захлестывает его мозг, грудь и все полости. — Мне нужно его увидеть, — цедит Гарри, его голос грубый. Томлинсон задается вопросом, услышит ли он когда-нибудь снова те мелодичные и плавные нотки. — Я не уверена… — Лотти, пожалуйста, — умоляет Гарри, и то, как он произносит эти слова, разбивает сердце Луи вдребезги. — Все в порядке, Лотс, — тихо бормочет Томлинсон. Следует пауза, во время которой девушка, возможно, пытается прочитать выражение лица брата, но он старательно сохраняет его непроницаемым. И затем Гарри оказывается перед Луи: неровное дыхание, дрожащее тело и ваниль. — Почему? — спрашивает Стайлс, и есть слишком много всего, на что нужно ответить прямо здесь, прямо сейчас, на глазах у Лотти. Томлинсон наклоняет голову в ту сторону, где, должно быть, она стояла, и девушка тут же начинает бормотать что-то о том, что ей стоит оставить их наедине. — Нет, Лотти, уже слишком поздно, — тут же протестует Луи. — Мы уйдем. Все в порядке. Не волнуйся, — девушка начинает возмущаться еще до того, как Луи заканчивает фразу. Гарри ничего не произносит, пока Луи продолжает успокаивать сестру, надевая пальто. Гарри молчит, пока они спускаются по лестнице. Гарри не раскрывает рта, когда они направляются к своему зданию, к своей крыше, по какому-то безмолвному согласию. Только когда они снова оказываются под небом, придя на знакомую территорию, Стайлс спрашивает. — Почему? Они, конечно, не ложатся на пол как раньше. Это была фишка лучших друзей, любовников и тех, кто хотел разделить близость в самые темные часы ночи. Вместо этого Луи прислоняется к высокой стене, опоясывающей край крыши, а Гарри начинает расхаживать перед ним. — Потому что я люблю тебя, — просто отвечает Томлинсон. Сейчас неуместно прятаться, нет места и слабости. Пришло время обнажить свою душу, и Луи надеется, Гарри сделает то же самое. Это будет трудно, но награда стоит того. Прожить всю жизнь с Гарри или быть несчастным без него. Честность не кажется слишком высокой ценой. Даже если он вырезает себе сердце и умышленно отдает его тому, кто, видимо, готов его отвергнуть. — Это не так, — произносит Гарри, и Луи вздрагивает, хотя и ожидал этого. Прямо сейчас Гарри — раненое животное, взмыленное и напуганное, и набрасывается вместо того, чтобы просить о помощи. — Ты любишь меня? — спрашивает Томлинсон вместо того, чтобы спорить. Наступает тишина. Ее так много, что Луи думает, что может утонуть в ней. Гарри прекращает взволнованно расхаживать по крыше, перестает двигаться, перестает дышать. — Не заставляй меня это говорить. У Томлинсона перехватывает дыхание, и он с трудом сглатывает, превозмогая боль. Это его шанс. Это их шанс. — Что ты меня не любишь? Гарри не отвечает, и это зажигает крошечную искорку надежды в животе Луи. С которой он слишком хорошо знаком. — Это так? Крошечный всхлип вырывается из-под непроницаемой маски Гарри. — Скажи мне, что ты меня не любишь, и я уйду, Гарри, — это рискованный шаг. Но Луи готов на него пойти. — Это правда, — Гарри замирает. Шагает ближе. — Я больше не люблю тебя. Луи хочется согнуться пополам от боли, свернуться в клубочек и оплакивать все, чем они были и могли бы стать. Оплакивать их коттедж, завтраки и их чертовых собак. — Заставь меня действительно поверить в это, и я уйду, — произносит он вместо того, чтобы рухнуть на пол. — Блять, Луи, — ругается Гарри, и в его словах слышится яд. Он хотел, чтобы это ужалило. Жаль, что Луи равнодушен ко всему, кроме раны, которую его возлюбленный уже нанес. — Я тебе не верю, — бросает вызов Луи, задаваясь вопросом, как долго он сможет сохранять браваду. Возможно, Гарри не любит его. Может быть, все, что неправильно в мире, стало для них непосильным. Может быть, они не такие сильные, как он когда-то думал. Сомнение. Это единственная вещь, с которой он никогда не позволял себе оставаться надолго. Беспокойство, страх и неизбежное чувство надвигающейся гибели, —да. Но он никогда по-настоящему не сомневался в том, кем они были. Друг для друга. — Уходи, Лу, — кричит Гарри. — Ты заслуживаешь… — Что? Чего я заслуживаю? — и вот теперь они добрались до сути. Этот маленький огонек разгорается ярче и прогоняет тьму. — Боже. Кого-то, кто не я. — Почему ты смеешь указывать мне, кого и чего я заслуживаю? — язвит Луи. Гнев хорош. Гнев сдерживает страх и панику. Они все еще сидят внутри него, натягивая свои цепи. Но сейчас Луи не до них. У Гарри нет ответа на этот вопрос, потому что, конечно, этого следовало ожидать. — Позволь мне задать тебе один вопрос, — отчеканивает Луи, скрещивая руки на груди. Внезапно он начал чувствовать себя слишком уязвимым. — Ты сохранил фотографию? Слышится цокот ботинок Гарри по бетону, как будто вопрос Томлинсона застал его врасплох. Согласие звучит неохотно и нерешительно. — Да. — Ты хранил ее все это время? — Да, — Гарри растягивает последнюю букву. Он понимает, что попался в какую-то ловушку, но не может отчетливо сообразить, в чем она заключается. Но это не ловушка. Это доказательство. Это то, за что Луи может держаться в течение следующих нескольких минут, когда все становится по-настоящему тяжелым, и это заставляет огонек разгореться с новой силой. — Что ты сделал такого, что делает тебя настолько недостойным меня? — спрашивает Томлинсон, широко разводя руками, надеясь изобразить, насколько нелепа эта идея. — Это не одно и то же, Лу, — Гарри снова принимается расхаживать по крыше. Томлинсону хочется протянуть руку и схватить парня, притянуть ближе, чтобы они могли почувствовать биение сердец друг друга. Это могло бы успокоить его мальчика. Но это неправильный шаг. Поэтому он просто стоит, прислоняясь к стене, в то время как Гарри становится вихрем беспокойства. — Ты рассказал мне одну печальную историю и думаешь, что это то же самое. — Я не думаю, что это то же самое, — перебивает Луи. — Я не думаю, что это совсем одно и то же. Я просто прошу тебя относиться к себе с такой же добротой, с какой ты относился бы ко мне. Гарри? — Что? — парень напряжен и, кажется, зол. — Что мне следует сделать такого, за что ты меня не простил бы? — шепчет Луи, не в силах отступать, не в силах не давить. Не тогда, когда они так чертовски близки к истине. — Скажи мне, что. Гарри, возможно, покачал головой, возможно, остановился и нерешительно дернулся, возможно, беспомощно пожал плечами. Луи может только догадываться, потому что тот молчит. — Убить кого-нибудь? — Нет, — отвечает Стайлс. — Ты простишь меня за это? — уточняет Луи. — Конечно, — бормочет Гарри. Конечно. Это сказано с такой легкостью, что сердце Томлинсона сжимается. Его бедный мальчик. — Убить твою маму? — Я полагаю, ты бы этого не сделал, — в его голосе слышна почти, почти улыбка. Не настолько большая, чтобы на его щеках появились ямочки, но, тем не менее, намек на смех. — Ты все еще любил бы меня? — давит Луи. Между ними повисает тишина, тяжелая и напряженная. — Да, — шепчет Гарри. — Я не могу представить, что когда-нибудь перестану любить тебя. Даже если бы я возненавидел тебя. — Тогда почему, по-твоему, я могу когда-либо разлюбить тебя? — Луи знает, что его разочарование просочилось наружу, но ему все равно. Это обидно. — Это другое. — Почему? — упирается Томлинсон. — Потому что так оно и есть, Лу. Луи едва не рычит. — Почему? — Потому что ты заслуживаешь, чтобы тебя любили, а я нет, — кричит Гарри в ответ. Слова звучат громко и резко в ночи. Луи чувствует их в своих костях, в своем сердце, в мягких уголках своего тела. — Ох, детка, — мурлычет он, а затем слышит, как Гарри падает на бетонный пол. Луи оказывается рядом через секунду, его руки обхватывают дрожащее тело мальчика. Всхлипы и рыдания сотрясают тело Гарри так, что, похоже, причиняют боль. Наверняка. Луи делает все, что может. Он сажает Гарри к себе на колени, гладит его по спине и бормочет бессмысленные слова ему в шею, пока прижимает его к себе. Они сидят так довольно долго, не обращая внимания на холод бетонного пола под ними, не обращая внимания на напряжение в мышцах, игнорируя все, кроме тел друг друга и того, как они идеально подходят друг другу. То, как они дарят комфорт друг другу. — Дорогой, — наконец шепчет Луи, дергая Гарри за мягкие пряди, чтобы убедиться, что тот обратил на это внимание. — Я знаю, что тебе больно. И я знаю, что это не то, что просто исчезнет или заживет само по себе. Я знаю, что прямо сейчас ты ненавидишь в себе то, что заставляет тебя думать, что ты недостоин моей любви. Я не прошу тебя заставлять себя верить, что это так. Гарри в ответ всхлипывает в шею. — Разве это не так? — Нет, малыш, — отвечает Томлинсон. — Мы поработаем над этим вместе. Я прошу тебя прямо сейчас стать эгоистичным. Максимально. И сказать мне, на что это похоже. Ты можешь сделать это для меня? — Да. — Хорошо. Если бы ты был эгоистичным засранцем, чего бы ты хотел? Пряча лицо обратно в изгиб под челюстью Луи, Гарри бубнит что-то, чего Томлинсон не может разобрать. — Можешь повторить еще раз? Луи чувствует дыхание Гарри на своей коже и надавливает большим пальцем на позвонок. — Тебя. — Меня? — Луи слабо улыбается. Потому что, возможно. Может быть. — Я хочу тебя. Боже, они так близки. — В каком смысле? — Навсегда, — шепчет Гарри. — Навсегда? — уточняет Луи в волосы, слезы текут по его щекам. Гарри молчит, но затем Томлинсон чувствует, как пальцы любимого ищут его собственные. Они смыкают ладони. — Да.~~~
— Но я не эгоист, Лу, — повторяет Гарри. Каким-то образом они переместились так, что теперь лежат, а голова Гарри покоится в укромном изгибе плеча Луи. Это не так, как раньше, но Томлинсон думает, что теперь многое будет по-другому. — Я знаю, любимый, — легко отвечает Томлинсон, несмотря на то, что понимает, что Гарри пытается сказать. — Я не могу просто… — Гарри делает паузу, и тишина становится напряженной. — Я не могу быть просто эгоистом. — И ты говоришь, что ты плохой человек, — поддразнивает Луи. Потому что это единственный способ выдержать этот разговор. — Лу. Томлинсон тяжело вздыхает. — Мне нужно было знать, что ты все еще хочешь быть вместе. Даже если ты думаешь, что это эгоистично, даже если ты думаешь, что все развалится и я в конечном итоге возненавижу тебя за то, каким человеком ты стал. Я могу вытерпеть что угодно, но не могу принуждать тебя к тому, чего ты не хочешь. — Конечно, я хочу быть с тобой, — губы Гарри влажные и горячие на шее Луи. Томлинсон смеется. — Ты говоришь это так, как будто это само собой разумеющееся. — Так и есть. — Из твоих уст это звучит как обещание, которое ты не готов сдержать, — отвечает Луи. Гарри молчит. — Знаешь, что мне всегда нравилось в нас? — спрашивает Луи, вдыхая запах пота под мягкой приторной ванилью своего мальчика. Ему нравилась приземленность, нравилась реальность происходящего. — Ммм? — в голосе Гарри звучит что-то обнадеживающее, за что Томлинсон не хочет цепляться. — Мы умеем спорить. Гарри издает удивленный смешок. — Это хорошо? Луи мычит в ответ, и Гарри чувствует это на своей руке, там, где она покоится чуть ниже сердца возлюбленного. — Ты когда-нибудь задумывался о том, что у нас было всего несколько моментов близости до того, как ты ушел? Брайтон. Крыша. Твой день рождения. — Постоянно. — Это были ненастоящие отношения, — произносит Луи, и это немного ранит. Но иногда правда причиняет боль. — Мы воспринимали друг друга как сказку. — Мы были молоды. — Но в этом было что-то романтичное, не так ли? — спрашивает Томлинсон. — Ты уходил воевать, я собирался дождаться тебя. У нас была одна последняя ночь, которую мы могли разделить. Губы Гарри дергаются на коже Луи. — Какое отношение это имеет к ссоре? — Верно, — Луи щипает мягкую кожу над поясом Гарри, просто чтобы позлить. — Как я уже говорил в письмах, я думаю, это дало нам что-то, за что мы держались. В самые мрачные дни у нас все еще была наша сказка. — Но война закончилась. — Война закончилась, — соглашается Томлинсон. — И вот мы оказались в нашем «долго и счастливо». Ты чувствуешь это? Гарри посмеивается. — Нет. Луи находит большим пальцем место, где должна быть ямочка на щеке Гарри, и нажимает на нее, желая, чтобы его мальчик улыбнулся. — Я собираюсь ухаживать за тобой. — Что? — Мы так и не смогли должным образом насладится этим, — задумчиво произносит Томлинсон. — Я планирую поухаживать за тобой, хорошо? Гарри пожимает плечами, и Луи улыбается этому движению. — И все же, какое отношение это имеет к ссоре? — серьезным голосом спрашивает Стайлс. — Персонажи сказок не ссорятся, — отвечает Луи. — Реальные люди, однако, спорят. Я думаю, мы будем много спорить. — Ты рад этому? — Нет, — смеется Луи. — Но это то, что должно быть. И тот факт, что мы можем спорить и не причинять друг другу непоправимую боль, очевидно, хорош. — Я никогда не хочу причинять тебе боль, — Гарри целует своего мальчика в щеку. — Но ты делаешь это, — отмечает Луи. — И это нормально. Я, наверное, тоже причиню тебе боль. — Потому что мы не герои сказки? — Потому что мы намного больше.
