Chapter 14
3 февраля 2024 г., 12:48
~~~ CHAPTER FOURTEEN ~~~
— Какие планы на сегодня, Лу? — иногда это произносилось шепотом в коридоре после воскресного жаркого, иногда это проскальзывало с улыбкой теплым утром вторника до того, как весь город по-настоящему просыпался. Иногда это произносилось со всей торжественностью генерала, просящего сообщить обновленную информацию о поле боя. Прогулка. Ужин. Дартс в пабе. Луи отвечал бы так же легкомысленно от новизны этого ухаживания. Этот вопрос стал их взрослой версией той игры, в которую они играли раньше. «Кем мы будем сегодня, Лу?» Он все еще слышал лукавство в голосе своего Гарри, предвкушение от намека на опасность, которая на самом деле опасностью не была. Когда они были детьми, они могли быть кем угодно. Абсолютно. Но во взрослой жизни желание быть кем-то другим, кроме самих себя, слишком сильное, чтобы поддаваться ему. Ни один из них не говорил об этом напрямую, но они знают, что те дни прошли. Итак, они всегда Гарри и Лу. Больше не пираты, не лорды и не ковбои в Америке, а два мальчика, которые пытаются снова найти себя. И, возможно, найти друг друга тоже. Влюбленность в Гарри никогда не была выбором Луи. Она просто была. Как дыхание. Как сердцебиение. Как знакомые булыжники их квартала под его поношенными ботинками. В этом было что-то такое простое, такое правильное. Как сирень летом. Сладкая и легкая, не испытанная суровостью зимнего мороза. Влюбиться в Гарри во второй раз — неизбежность. Не то чтобы он когда-либо переставал любить его. Фактически, это одна из немногих вещей, которые удерживали его целиком, не давали ему превратиться в ничто все эти годы. Но теперь в этом появляется что-то другое. Отчасти это происходит из-за того, что они разные. После нескольких месяцев пребывания дома, Гарри избавился от того изголодавшегося и затравленного вида. Его щеки порозовели, под пальцами Луи больше нет острых углов. Он не вздрагивает так часто, когда Луи прикасается к нему без предупреждения. Иногда он смеется. Не часто. Но иногда. Он стал более серьезным, более сдержанным, чем тот мальчик, который ушел в восемнадцать лет, этот Дон Кихот с душой, готовой сразиться с ветряными мельницами. Может быть, какие-то уголки души Гарри больше не блестящие, светлые и усаженные подсолнухами. Война сожгла эти поля дотла и засолила землю. Но в первую очередь Луи любит не только подсолнухи. А остальное все еще в нем. Это было там, внутри, когда Гарри наклонился в кинотеатре, его теплое дыхание касалось уха Луи, и он придумывал нелепые образы, чтобы дополнить мелодраматический диалог, потому что хотел развлечь парня. — Она просто влезла на стойку и начала танцевать танго, — притворно прошептал он, когда героиня призналась герою в своей вечной любви. — Ты ужасен, — рассмеялся Луи, но это был смех, который, вероятно, слишком громкий. Говоря это, он вложил свою руку в руку Гарри, доверенное лицо в темноте кинотеатра. Гарри сжал ее и не отпускал до конца фильма. Это было там, внутри, когда однажды вечером в заурядном пабе хлопнула дверь в мужской туалет, и Луи оказался под столешницей раковины, свернувшись в тугой, дрожащий комочек. Руки Гарри, лежавшие у него на спине, были единственным, что в тот момент удерживало его от саморазрушающих мыслей, которые текли одна за другой. — Ты в безопасности, ты в безопасности, ты в безопасности, — шептал Гарри тихим, успокаивающим голосом столько времени, сколько потребовалось, чтобы пальцы Луи разжались на предплечье парня. Это чувствовалось в прикосновении большого пальца Гарри к ушибленным костяшкам Луи, когда тот жаловался на что-то настолько пустяковое, что даже не вспомнил бы об этом через несколько минут. Гарри никогда не спрашивал: «Но ты обнимал человека, когда он умирал? Ты потерял брата, сражавшегося рядом с тобой?» Никогда не придавал значения загруженному дню в мастерской или отсутствию заказанных запчастей. Никогда не стыдился, не испытывал чувства вины и не забирался на высокую лошадь, на которой имел полное право ездить. Луи полагал, что он тоже стал другим. Он всегда был бойцом, в основном из-за своей мамы, а иногда просто из-за того, кем он является. Но даже это стало резче, назойливее во время войны. То, что его семья смогла пережить тяжелые времена в целости и сохранности, изменило его. Это изменило то, как он разговаривал с людьми, как он себя вел, как он ходил по улицам. Парень, всегда искавший повод для смеха, исчез, и на его месте появился человек, который знает, что такое ад, но все равно стоит на краю пропасти и бросает вызов любому, кто хочет затащить его обратно. Это означает, что иногда он не может прикусить язык достаточно сильно, чтобы остановить слова, пропитанные ядом, слетающие с его губ. Ни разу не обращенные к Гарри. Никогда. Но дураков, которые зря тратят время, или невежественных болванов, которые не отличают свои мозги от своих задниц, больше не щадит. Это означает, что упрямство, с которым они оба боролись, еще глубже укоренилось в его природе. Оно пустило уродливые темные корни в его грудь, обвиваясь вокруг ребер. Это превращает глупые разногласия в полномасштабные споры, бушующие бури, которые, кажется, материализуются из ниоткуда даже в самые солнечные дни. Но это также означает, что он не сдается, не поджимает хвост и не убегает, когда дождь разбивает его защиту, а ветер завывает, призывая сдаться. Это означает, что он знает, что есть вещи, за которые стоит бороться, помимо способности выжить в темноте, которую он не понимал. Итак, они стали другими. И их любовь стала другой. Возможно, это было неизбежно, но это также, безусловно, был наиболее серьезный выбор, чем когда-либо прежде. Каждый раз, когда Луи говорит: «Погуляем? Поужинаем? Поиграем в дартс в пабе?» И Гарри отвечает, что да, они выбирают друг друга, эту любовь, вместо страха, ненависти и смерти, и погружаются в забвение, которое так стремится поприветствовать их. На этот раз Луи действительно думает о влюбленности, наслаждаясь этим чувством, как дорогой бутылкой вина. Он находит это в отдельных моментах, в прикосновении пальцев Гарри к своему запястью, в нервном возбуждении, когда он чувствует запах ванили, в смехе, который больше не отдает металлическим привкусом ржавчины в его горле. Он находит это, когда Гарри читает свои стихи тем милым, прерывающимся голосом, который показывает разбитое сердце, прикрытое красивыми словами. — Мы уже не те, кем были раньше, мы изменились, — шепчет Гарри однажды ночью, сидя на диване Луи с чашкой чая в руках и головой самого парня у себя на коленях. — Мы просто два призрака, стоящие на месте тебя и меня. Пытаюсь вспомнить, каково это — чувствовать сердцебиение. Томлинсон думает о завываниях ветра и о дожде, барабанящем по каменным стенам. И глубоко вздыхает. — Это прекрасно, Гарри. — Да? — слова звучат мягко и нерешительно. Как будто он ожидает пощечину, которую, как он знает, Луи никогда не даст. Томлинсон нашел руку Гарри и переплел их пальцы. Он вспоминает стихи, которые Гарри читал в парке. Каждый день он выбирал влюбиться снова. — Ты чувствуешь себя призраком, дорогой? — Иногда, — отвечает Стайлс, слова срываются с его губ. Это больше, чем он дал Луи месяц назад, когда тот спросил о бегстве от пуль. Луи не хочет быть жадным, но он крепко держится за каждую проявленную эмоцию, прижимая ее к своему израненному сердцу. — Когда меня не было дома. Когда меня не было дома. Как будто он отправлялся в поездку на летние каникулы. — Ты чувствуешь то же самое сейчас, дорогой? — с нажимом спрашивает Луи. Потому что он жаден. Всегда жаден до всего, что Гарри хочет ему дать. — Ну, — Гарри растягивает все буквы так, что пауза тянется чересчур долго. — Мы не те, кем были раньше. — Нет, — соглашается Томлинсон. — Лу? — спрашивает Стайлс. — Да, любимый? — Почему ты до сих пор не поцеловал меня? Это не то, чего ожидал Томлинсон, хотя, возможно, ему следовало бы. Гарри дома уже пять месяцев. Они больше не ходят на крышу каждую ночь, или вообще когда-либо, на самом деле, но они ходят на свидания несколько раз в неделю. Луи и Лотти начали заходить к Энн на воскресное жаркое. По утрам Гарри приносит круассаны Луи в гараж, куда раньше его нога никогда не ступала. Но они еще не целовались. Когда Луи решил, что их любовь, что бы ни происходило между ними, стоит борьбы, он пообещал себе быть честным. Как бы сильно это ни причиняло боль. Он утыкается носом в живот Гарри, чтобы смягчить резкость от своих слов. — Потому что ты все еще читаешь мне стихи о попытках найти свет во тьме, любимый. Стайлс вздрагивает, как будто набирает полные легкие воздуха. — Мне перестать? — Нет. Нет. Боже, нет, — Луи пытается сесть, слегка дезориентированный изменением высоты. Он перемещается к Гарри на колени, прижимая свои колени к его бедрам, кладя руки на плечи. Он прижимает большой палец к тому месту, где должна быть ямочка у Гарри, хотя знает, что ее там нет, и руки возлюбленного тут же ложатся ему на талию. — Ты не понимаешь, дорогой. — В смысле? — губы Гарри прижимаются к основанию горла Луи. — Я хочу всего, — признается Томлинсон, запуская руку в густые волосы Гарри. Шелковистость знакома и прекрасна одновременно. Ему хочется плакать, ощущая их под своими пальцами. — Я хочу моментов, в которых ты сомневался, моментов, когда ты ненавидел меня, моментов, когда ты думал, что любви не существует, так же сильно, как я хочу счастливого конца. — Почему? — пальцы Гарри прижимаются к ямочкам прямо над задницей Луи. — Потому что это жизнь, понимаешь? — Томлинсон прислоняется лбом ко лбу Гарри. — Это ты. Это твое сердце, твоя душа и каждая частичка тебя, и ты отдаешь это мне. Даже когда это причиняет боль. Ты отдаешь это мне, Гарри. Губы Гарри скользят по губам Луи. Не прижимаясь. Лишь слегка мазнув. — Это все твое, Лу. Так просто. Так легко. Луи хочет, чтобы это было так. — Я люблю тебя, — произносит Томлинсон, потому что это правда. И он устал держать это на языке, сглатывать, боясь торопить события, как будто позже это обретет больше правдивости. Гарри крутит бедрами под Луи, как будто это его возбуждает. Как будто Луи прошептал Гарри на ухо непристойные слова вместо клятвы в любви. Они оба, по крайней мере, наполовину возбуждены и отчаянно пытаются не искать трения друг о друга. — Ты не должен, — голос Гарри неровный, надломленный по всем краям. — Милый, — это мольба. Та, которая говорит о терпении, за которое Луи старается держаться. — Ты знаешь, что это так. Кончики пальцев Гарри скользят под пояс брюк парня. — Почему? Это даже не вопрос, то, как Гарри это произносит. Как будто никакой ответ на самом деле не удовлетворит, на самом деле не сотрет сомнения, которые Гарри так явно таит в своей голове. Но Луи должен попытаться. Если это займет всю оставшуюся часть его жизни, если это его миссия — убедить Гарри в том, что он достоин любви, Луи все устраивает. — Потому что ты красивый, — просто отвечает он. Возможно, это звучит нелепо. Но Гарри таков. Его душа, само его существо прекрасно и бросает вызов внешней привлекательности, которая, несомненно, не уступает. Томлинсон заглушает протесты Гарри, и их губы почти соприкасаются. Почти, но не совсем. — Ты такой добрый, Гарри. Такой невероятный. Ты слушаешь. Ты всегда все сводишь к шутке, даже когда на самом деле этого не так. Ты храбрый. Да. Да, это так. Ты забавный, чего некоторые люди не понимают. Ты до глупости упрямый. Ты умный, горделивый, скромный и щедрый. Но, знаешь, что меня бесит? Каждый раз? Луи ждет. Потому что он не хочет, чтобы Гарри улизнул от этого разговора. Чтобы не быть участником его игры. — Что же? — Стайлс, наконец, сдается, утыкаясь носом в щеку Луи. — Ты для меня как дом, Гарри, — отвечает Томлинсон. Может быть, это новая любовь. Может быть, на этот раз влюбленность ощущается по-другому. Но это никогда не изменит того, кем они всегда являлись друг для друга. Уютным домами. — Когда мне страшно и одиноко, и я чувствую себя дерьмово из-за дурацкой двери туалета и чуть не плачу под столом, ты рядом. Ты — моя твердая опора. Стайлс издает какой-то сдавленный звук глубоко в горле. А затем он приподнимается, сокращая расстояние между их ртами. Это все, о чем мечтал Луи, как впервые влюбившийся школьник. Гладко, горячо и влажно, и Гарри. Боже, он скучал по вкусу своего мальчика. То, как их языки скользят друг по другу, укусы губ, мучительны. Луи опускает бедра вниз, потираясь, и Гарри стонет в ответ. Но. У Томлинсона есть план. Надежный, хорошо продуманный план. Ему потребовалось собрать всю свою волю в кулак, чтобы вырваться из объятий Гарри, встать с колен. За этим действием следует хныканье, и Луи чувствует, что балансирует на каком-то ненадежном выступе. — Я не хочу, — Луи тяжело дышит, пытаясь привести в порядок свои мысли. — Я не хочу, чтобы это сбивало с толку. Гарри ничего не отвечает, и Томлинсон жалеет, что стоит так далеко, с напряжением в паху. Ему интересно, как выглядит Гарри, раскрасневшиеся ли у него щеки, остекленевшие ли глаза, взъерошены ли волосы непослушными пальцами. Луи обхватывает себя руками, чтобы немного успокоиться, и с дивана снова слышится хныканье. — Лу, — голос Гарри звучит надломлено, Луи понимает это по тому, как мальчик шепчет его имя. И, боже, он хочет. Он страдает от этого, сгорает от этого. И все же. — Мы не должны торопиться, дорогой. — Что? — Гарри делает паузу, и Луи собирается с духом. — Ты не хочешь меня? Это не уловка. Луи знает этот мягкий голос, тот, который колеблется, прежде чем зачитать новое стихотворение в порыве неуверенности. — Конечно, я хочу, любовь моя, — Томлинсон ходит по лезвию ножа. Он протягивает руку, неуклюже, пока не ловит запястье Гарри и не прижимает его ладонь к своему твердому члену. Они оба стонут от соприкосновения, бедра Луи чуть толкаются вперед, после чего он отстраняется. — Всегда. Как ты можешь в этом сомневаться? Ему важно знать, почему. И это одна из причин, по которой Луи не падает на колени и не берет член Гарри в рот, как ему отчаянно хочется сделать. Искушение, однако, слишком сильное, поэтому Томлинсон отходит к другому концу дивана, чтобы между ними образовалось пространство. Их тела все еще притягиваются друг к другу, влечение неоспоримо, но Луи откидывается на подушку, сдерживая себя. — Потому что… — Потому что, что, Гарри? — спрашивает Луи нежно, что удивило бы некоторых. Тиканье старых напольных часов — метроном для сердцебиения Луи. Оно медленное и ровное, а не сбивается со своего размеренного ритма, как можно было ожидать. Потому что, возможно, они наконец-то чего-то достигнут. — Ты не подписывался на «навсегда», Лу, — наконец отвечает Гарри. Луи инстинктивно наклоняется ближе, чтобы расслышать, но слова все равно не имеют смысла. — О чем ты? Гарри тянется через пространство между ними и касается большим пальцем протянутой ладони Луи. Связь всегда помогает им. Напоминает, что они на одной стороне. — Ты любишь меня, Лу, — произносит Гарри, и парень расслабляется. Это первый раз, когда Стайлс признается в этом с тех пор, как вернулся домой. — Да, — соглашается Луи. — Ты любишь меня так сильно, что дал бы мне то, чего я хотел, думая, что я умру? Этот вопрос как быстрая и жестокая пощечина. Он жалит, оставляет свои отпечатки на коже Луи, покалывающие и горячие. Парень изо всех сил пытается вдохнуть воздух, не потому, что удар пришелся слишком близко к цели, а потому, что это было так неожиданно. Из всех вещей, с которыми, как он думал, Гарри борется, это не одна из них. — Гарри… — Томлинсон справляется, потому что знает, что должен сделать что-то, а не сидеть с разинутым ртом. — Пожалуйста. Будь честен со мной, Лу. Я больше не могу притворяться удивленным. Честность. Даже если это тяжело. Таково было обещание Луи самому себе и Гарри, хотя оно и не было произнесено вслух. Это тяжело. Ответ — это не то, чего боится Гарри, но все равно трудно говорить обо всем этом, о них. Вскрывать гноящиеся раны в надежде, что они заживут под солнечным светом. — Гарри, я не просто люблю тебя, — произносит Томлинсон, потому что ему нужно с чего-то начать. Большой палец Гарри глубже вдавливается в мягкую плоть ладони Луи. — Я влюблен в тебя. Отчаянно. Это предполагает… — он беспомощно машет рукой в неопределенной близости от их паха. — Секс? — спрашивает Гарри, и в ответе звучит легкий намек на улыбку, которая позволяет напряжению, сжимающему плечи Луи, ослабнуть. — Ну… да, — Томлинсон щелкает пальцем по костяшкам пальцев Гарри. — Я не уверен, что ты помнишь ту ночь, но это была лучшая ночь в моей жизни, Гарри. Ты в моем рту, твои губы на моем теле, твои пальцы на моей коже, прикасаешься к местам, к которым раньше никто не прикасался. Боже. Гарри. Это было не прощание. — Разве? — Я не могу поверить, что ты так думал, — произносит Луи, выведенный из равновесия и пытающийся скрыть большую часть недоверия в своих словах. — Ты не поцеловал меня, — шепчет Гарри. — Может быть, на самом деле ты этого не… хотел. Дрожь в голосе мальчика подкашивает Луи, и он отправляет хорошо продуманные планы к черту. Он сокращает расстояние между ними, снова устраиваясь на коленях у Гарри. — Я так сильно тебя хочу. Больше, чем дышать, — бормочет он, касаясь губами губ Гарри. Это вызывает привыкание, вот почему он не хотел начинать. — Тогда почему? — Потому что тебе больно, дорогой, — произносит Томлинсон, быстро целуя Гарри в нижнюю часть челюсти. — И мне тоже. — Так ты теперь чертов святоша? — большой палец Гарри скользит под футболку Луи и останавливается у основания позвоночника. Томлинсон смеется, прижимаясь лбом ко лбу возлюбленного. — Вряд ли. Я сходил с ума. Господи, Гарри, ты знаешь, как хорошо от тебя пахнет? Все время? — Иногда я задавался вопросом, знаешь? — отвечает Гарри. — Что, если я это вообразил. Или если бы ты был просто… тобой. Мой лучший друг просто мне подыгрывает. Кем мы будем сегодня? Возмущение застревает в горле Луи, но он сглатывает и задумывается. Не позволяет себе отбросить такую возможность только потому, что это неприятно. — Я думаю, — медленно произносит Томлинсон. — Что этого бы не случилось, если бы ты не ушел воевать. Он зажимает Гарри рот рукой, прежде чем мальчик успевает даже подумать о том, чтобы сформулировать ответ. — Но это не значит, что это было наиграно. Это было чертовски прекрасно. Я просто. Думаю, я был бы трусливым говнюком. Я знал, что ты отнесешься к этому по-доброму. Но я не уверен, что признался бы когда-нибудь. Понимаешь. Луи прижимает руку к губам Гарри, пока тот в ответ не лизнул ладонь. Томлинсон взвизгивает и отстраняется, хлопая парня по плечу. Гарри в ответ сжимает бедро, чтобы успокоить. — Ночь так часто нашептывала ложь, что было трудно сказать, что произошло на самом деле. Ночь, темнота, это заставляло сомневаться. Луи знает, что имел в виду Гарри. Он был там, в тени, где все менялось так, что не на что было опереться. Но Гарри его твердая опора. Он берет руку Стайлса, прижимая ее к своему сердцу. — Все по-настоящему, дорогой, — Луи перемещает ладонь вниз так, что она касается его, теперь уже мягкого, члена. — Взаправду, дорогой. Навсегда. Всегда. Гарри снова завладевает губами Луи. На этот раз это мягко, лениво, нежно, непринужденно, вся настойчивость исчезла с того момента, как они остались вдвоем, в темноте, их губы произносили обещания, которые диктовали их сердца.
