Неописуемый и невыразимый

Слова Тедди отдавались эхом и оставались со мной до конца дня, пока мои коллеги предоставляли мне личные обновления по различным необходимым процедурам, в которых ты нуждалась. С каждым развитием событий они были моей постоянной и единственной компанией после того, как твоя команда была вынуждена убраться - еще один звонок, и им пришлось вернуться на станцию до конца своей смены. Они не хотели покидать тебя. В конце концов, они твоя команда; ты их капитан. Обменявшись номерами телефонов с Энди, она пообещала, что заберет твои вещи со станции, как только все уладится на всех фронтах (я также верю, что она тоже просто хочет увидеть тебя). В свою очередь, я пообещала, что буду держать их всех в курсе каждого шага на этом пути. Это дало мне занятие вместо того, чтобы оставаться наедине со своими мыслями, пока я ждала одна в своем кабинете (комната ожидания казалась слишком пустой, когда все ушли, и, по крайней мере, здесь мне не нужно было выставлять себя напоказ - я была свободна чувствовать, выражать ), но у меня все еще оставался без ответа важный вопрос, Майя - что случилось? Как ты здесь оказались? Каждый отдельный шаг этого оказался одним из самых длинных, нескончаемых дней за всю мою жизнь до сих пор, но первоначальная оценка Тедди, проведенная этим утром, помогала мне продолжать после каждого нового развития и результатов процедуры. Сильное вдыхание дыма, которое привело к остановке сердца по пути в больницу с места пожара. “... и мы продолжим контролировать работу сердца, продолжая лечение кислородом. Мы интубировали ее, чтобы помочь с дыханием ... ” Она жива. Ушибы и сломанные ребра из-за искусственного дыхания, сделанного на месте происшествия. “... удалось избежать всех внутренних органов, поэтому единственное, что мы можем сделать, это обеспечить ей отдых и успокоение ...” Она стабильна. Рваная рана головы с линейным переломом черепа из-за тупого удара о неправильно установленную потолочную балку. “... считайте, что нам повезло, что мы имеем дело только с линейным переломом черепа. Вмешательство не требуется. Никакого отека мозга. Мы, конечно, продолжим следить. Зашили швом на голове...” Ей предстоит пройти долгий путь. Сломанная правая нога - перелом во многих местах, также из-за удара другой потолочной балки. падение. “.. операция прошла хорошо. Мы смогли стабилизировать переломы внутри с помощью стержней и винтов. Внешняя фиксация не требуется...” Но она все еще здесь, Карина. Ожоги третьей степени на правой руке от сильного горения, вызванного некачественными строительными материалами. “... наложил донорскую кожу с внутренней стороны бедра на место ожога, используя сетчатый трансплантат ...” Она жива. Эти слова - они были моим напоминанием и заверением в том, что ты все еще здесь и что у нас все есть шанс, особенно когда казалось, что новости и процедуры неуклонно становятся подавляющими. Шанс на что именно, хотя? Честно говоря, я не совсем уверена. Я не в состоянии должным образом описать это, но это шанс , несмотря ни на что, и это то, о чем я не думала, что у нас было, когда ты катилась мимо меня в коридоре этим утром, безжизненной. Этот шанс, что бы мы из него ни сделали и что бы ни случилось в результате, я хочу использовать с тобой, Майя. Когда я наконец вижу тебя, уже поздний вечер. Усталость забыта, когда я зависаю за дверью твоей палаты интенсивной терапии, она заменяется надвигающимся ужасным чувством страха, с которым доктор Делука могла бы договориться: Отделение интенсивной терапии - это стандартное лечение того, что ты пережили. За тобой следят. Ты проходишь лечение. Ты находишься в процессе выздоровления и будешь переведена через день или два, в зависимости от того, как ты прогрессируешь. И поэтому ты здесь. Глубоко вдыхая, я на секунду закрываю глаза, все еще стоя прямо перед единственной вещью, физически разделяющей нас: этой дверью. Я задерживаю дыхание и медленно считаю до десяти, пытаясь успокоиться - пытаясь подготовиться к тому, что мне предстоит. Когда я выдыхаю, я, наконец, набираюсь смелости, чтобы открыть дверь и сделать шаг внутрь, шаг в знакомую обстановку, которую я видела несколько раз в своей профессиональной жизни. Это зрелище, которое я никогда не хотела видеть в своем личном. Вид тебя останавливает меня прямо там, в дверном проеме. Ты неподвижно лежишь - спишь - на той больничной койке и, хотя выглядишь намного лучше, чем этим утром (на твое лицо вернулся некоторый цвет, но ты все еще немного бледна), ты все та же.. ты ранена, вся в бинтах и гипсе - я не хочу видеть тебя такой. Мне физически больно видеть тебя такой; мое сердце чувствует, как будто оно медленно вырывается из моей груди, как будто оно тоже должно лежать там с тобой. Писк машин, подключенных к тебе - контролирующих вас - это единственный звук, который не дает тишине опустевшей комнате. Заставляя себя восстановить немного самообладания, я делаю один шаг в комнату и позволяю двери закрыться за мной. Закончив, я делаю осторожные шаги к подножию твоей кровати. Кладу руки на крайнюю раму, мои плечи опускаются, когда я вздыхаю, просто глядя на тебя - ты далека от того, какой я тебя помню: мой храбрый пожарный, почти всегда стоящий по стойке смирно, и почти всегда так же серьезна, пока я не сломала твой жесткий фасад. У тебя прекрасная улыбка, Майя. Это освещает все твое лицо и заставляет твои голубые глаза мерцать от восторга. Я хочу увидеть это снова. Слушая повторяющиеся, монотонные звуковые сигналы, которые, кажется, отражаются с каждым ударом. Я обхожу кровать и хватаюсь за подлокотник кресла, придвинутого к стене. Я придвигаю его к твоей кровати, прежде чем сесть рядом с тобой. “ Sono qui, bella ”(Я здесь, красавица.), - мягко говорю я, протягивая руку и кладя свою поверх твоей, лежащей на матрасе. Я слегка сжимаю ее, а затем продолжаю наносить крошечные круги на тыльную сторону твоей ладони большим пальцем. “Я прямо здесь”. Конечно, я не ожидаю, что ты ответишь. Ты физически не можешь и не проснешься в ближайшее время - по крайней мере, не сегодня, но мне нравится думать, что ты слышишь меня - что ты слушаешь. “Ты действительно напугала нас ... довольно напугала сегодня, Майя”, - бормочу я, не отрывая от тебя взгляда. Я не хотела отводить взгляд. “Ты знаешь, я, эм, я даже оказалась в больничной часовне - я никогда не была раньше”. Я выросла в очень католической среде, если не сказать больше. Я полушутя сказала тебе, что ты можете случайно наткнуться на католическую церковь в Италии. Это было частью моего детства. Я имею в виду, причина, по которой меня назвали Кариной, для начала заключается в том, что мой день рождения - 7 ноября - это праздник святой Карины. Итак, названа в честь мученика, убитого древними римлянами. Иногда мне нравится шутить и указывать на то, что Карина также по-итальянски означает милая - и я была довольно милым ребенком, если я сама так говорю. Я даже ходила в католическую школу от детского сада до старших классов. Ты нашли это таким забавным, когда я изначально рассказала тебе. Не сбиваясь с ритма, ты спросила меня, как я выгляжу в этой форме. Воспоминание заставляет меня слегка усмехнуться. Я обещала, что найду тебе фотографию. Все еще нужно это сделать. “И в задней части часовни”, - продолжаю я. “В углу есть небольшая зона, где вы можете зажечь свечу и помолиться. Я не делала этого годы - я зажгла свечу. Это ... это дало мне странное чувство комфорта. Как это было в прошлый раз, который, я думаю, был.. когда умерла моя мама . Я думаю, что это был последний раз, когда я была в церкви - давайте не будем говорить ей об этом. Наш секрет, ва бене ?” Зачем нужно дразнить и шутить? Не знаю. Может быть, не было бы ощущения, что я говорю с тобой, если бы это было не так? Может быть, я понимаю, что это самое большее, что я сказала тебе почти за две недели? Может быть, это помогает мне успокоиться? Может быть, я необоснованно надеюсь, что каким-то образом я услышу твой драгоценный смех, которого мне так не хватает. Прежде чем я успеваю сказать что-либо еще, раздается стук в дверь, и я почти ожидаю, что войдет медсестра, чтобы осмотреть тебя. Вместо этого я замечаю Энди, все еще в форме и все еще на часах, выглядывающей, а затем входящей. Она останавливается на том же самом месте, что и я; она проходит через тот же круг эмоций, который я испытала, воспринимая все. Ее плечи слегка опускаются, но она крепко сжимает спортивную сумку - личные вещи, которые ты взяла с собой на работу этим утром, как она и сказала. “Я знаю”, - пытаюсь я утешить. “Но...” “Она все еще здесь, да”, - заканчивает Энди за меня. Она тащится к единственному другому стулу в комнате. Поставив сумку рядом с ней, она пододвигает стул ко мне и садится. Ее глаза никогда не покидают тебя. Наблюдая за ней, я никогда не отпускаю твою руку. Честно говоря, я больше никогда не хочу отпускать. Мы сидим в тишине. Я не знаю, что сказать, чтобы облегчить ситуацию, сделать что-то лучше. Я чувствую, как будто я уже рассказал ей все, и что бы я ни мог сказать сейчас, это было бы просто повторением и излишеством. “Из того, что мы смогли собрать воедино, ребенка не было в доме, который мы прочесывали”, - говорит Энди. Я поворачиваю голову к ней, и ее глаза устремлены на тебя. “Она была в другом доме, пряталась. Ее друг.. ” она делает паузу на мгновение, чтобы тяжело вздохнуть. “Он подбежал к первому попавшемуся пожарному, и я имею в виду ... особенно к некоторым из этих детей, они видят эту форму и видят героя. Они видят помощь ”. Когда Энди вытирает уголки глаз, я поворачиваюсь к тебе, яростно моргая, пытаясь сохранить хоть какое-то чувство самообладания. “Связь была отключена, и будет расследование”, - продолжает Энди. “Мы не знаем почему - не знаем, что произошло. Она не могла связаться с нами, поэтому, черт возьми, она сделала то, что сделал бы любой из нас. Когда мы все поняли, что произошло, она ... она была заперта внутри намного дольше, чем следовало. Ничего из этого не должно было произойти ”. “Я знаю”, - тихо говорю я. “Мы должны были быть рядом с ней”. “Энди”. “Мы подвели нашего капитана...” “Ты не можешь так думать”, - немедленно прерываю я. Теперь мы смотрим друг на друга. Энди снова тяжело вздыхает. Она опускает голову на руку и трет лоб. Это был долгий день для всех нас. Мы устали. Эмоции берут верх над каждым из нас. “Почему...” - медленно начинает она. “Почему нам требуется такое травмирующее событие, чтобы осознать, насколько ужасными мы были?” “Потому что мы люди”, - отвечаю я, не сбиваясь с ритма. “Мы люди, и иногда мы отказываемся видеть - или просто не можем видеть - как наши действия негативно влияют на окружающих нас. Мы не осознаем, сколько необоснованного негодования мы можем нести с собой, пока не станет слишком поздно - или почти слишком поздно, в данном случае ”. Энди согласно кивает. Я смотрю вниз на пол, внезапно чувствуя себя подавленным другим чувством вины, которое посещает меня время от времени. Я рассказывала тебе, Майя, о довольно внезапной смерти моей матери, когда она вернулась в Италию, чтобы навестить меня, когда я еще училась в медицинской школе, и о том, какой понятной травмой это было для меня, что я была вынуждена справляться со всем сам. После развода, когда мы были детьми, папа не хотел иметь ничего общего с мамой , и я не рассказывала Андреа о случившемся, пока он не оказался в Италии. Ты все это знаешь. Чего я тебе никогда не говорила, так это того, что ... я обижалась на свою мать за то, что она бросила моего отца. Нет, не столько за то, что она бросила моего отца, сколько за то, что оставила меня с ним. Я не могла не чувствовать себя брошенной. Какой ребенок не стал бы? Не поймите меня неправильно - я любила ее. Я так сильно люблю свою маму , даже после того, как она переехала в Штаты с Андреа, но всегда была часть меня, которая задавалась вопросом, какой была бы жизнь, если бы я могла поехать с ними двумя. Какой была бы моя жизнь, если бы мне не приходилось осторожно ходить на цыпочках вокруг перепадов настроения моего отца? Если бы мне не пришлось быть его хранителем, а настоящим ребенком? Подросток? Молодой ? Если бы мне не пришлось жить в его тени? Я этого не делала.. действительно осознайте, сколько горечи я носила с собой до тех пор, пока она не скончалась. У меня не было возможности поговорить с ней обо всем этом, потому что было слишком поздно. Мне потребовались годы, чтобы смириться с моей собственной борьбой, Майя. “Мне нужно вернуться на станцию”, - говорит Энди, возвращая меня к реальности. Я смотрю, как она встает и отодвигает стул. Она указывает на спортивную сумку. “Не спрашивай меня, почему я это знаю, но.. тебе нужно проверить ее телефон. Ее сообщения - не спрашивай!” Оставляя вопрос при себе, я киваю, и мы прощаемся. Я жду, пока комната снова не станет только нашей, и я, наконец, отпускаю твою руку, чтобы достать твой телефон из твоих вещей. Я делаю то, о чем меня просит Энди, и сразу же замечаю твое недоставленное сообщение от этого утра. Послушай, Карина, больше никаких светских бесед; это ни к чему нас не приведет, и я знаю, что это абсолютно МОЯ вина. Я не знаю, почему я вдруг чувствую, что не могу с тобой разговаривать. Это все, что я хочу сделать. Я хочу тебя видеть. Я хочу поговорить с тобой. Итак, можем ли мы? Прикусываю губу, глаза щиплет, и в результате зрение слегка затуманивается. На этот раз я позволяю слезам тихо литься, вместо того, чтобы сдерживать их, как я делала большую часть дня; Я позволяю себе плакать, даже если это тихо для себя (на всякий случай, если вы можете услышать меня, я не хочу, чтобы ты это слышала). Я нажимаю на сообщение, пока оно не даст мне возможность повторно отправить текст. И я верю. Через несколько секунд мой собственный телефон в кармане вибрирует. Да, любовь , мы можем. Мы можем поговорить. Мы будем говорить.