Неописуемый и невыразимый

Когда ты прибываешь в больницу на следующий день днем - на четвертый день после инцидента, ты почему-то выглядишь более измученным, чем когда уходила вчера вечером. Даже твое обычное buon giorno звучит опустошенно. Несмотря на то, что ты отказываешься говорить мне иначе, даже если я спрошу, это сказывается на тебе. Я могу сказать. Я не хочу этого; поверь мне, я не хотела ничего из этого. Это не тот исход пожара в доме, который я предвидела, когда вбежала внутрь вопреки здравому смыслу. “Ты в порядке?” Я спрашиваю, когда ты берешь мою карту с изножья кровати и садишься рядом со мной. Бросив быстрый взгляд на таблицу, ты киваешь в мою сторону и переворачиваешь страницу. “Как ты себя чувствуешь?” ты отвечаешь, пытаясь увести разговор от себя. “Как ты спала? Хорошо?” “По большей части”, - честно отвечаю я. “На самом деле не могу.. много двигаться, что расстраивает и причиняет боль. У меня была пара болячек, которые беспокоили меня время от времени. Медсестры здесь святые - они очень помогают ”. “Да, они действительно великолепны”, - бормочешь ты в знак согласия, все еще погруженная в карту. Слегка нахмурившись, я наклоняю голову в сторону, наблюдая за тобой. Ты отвлекаешься. “И, э-э, сегодня утром меня посетила вся команда ”Сихокс", - продолжаю я, чтобы подтвердить свою теорию. “Хм”, - напеваешь ты в притворном признании. Мои плечи опускаются от полученного подтверждения. Ты определенно не обращаешь внимания, и при ближайшем рассмотрении я вижу, что мешки у тебя под глазами стали темнее, чем вчера. Твои глаза тоже немного опухли. Ты плакала. Внезапно моя грудь становится невыносимо тяжелой. “ Карина, ” говорю я немного громче, чем намеревалась, но это привлекает твое внимание. Ты поднимаешь глаза, слегка пораженная. Я немедленно приношу извинения, но ты слегка ободряюще улыбаешься и качаешь головой. “Нет, все в порядке - в любом случае, это моя вина, я не обращаю внимания”, - настаиваешь ты, кладешь карту на место, а затем обращаешь все свое внимание на меня. “Я хотела.. Я просто хотела убедиться, что лечение тебя - правильный курс действий ”. “У вас есть оговорки?” Ты слегка морщишь нос, и теперь я знаю, что, что бы ты ни собиралась сказать, ты, вероятно, имеешь в виду противоположное. Ты, вероятно, собираешься что-то скрыть. “Не совсем...” “Ты беспокоишься”, - прерываю я. “Конечно, я волнуюсь”, - подтверждаешь ты, глядя на свой телефон, чтобы отправить быстрое сообщение. “Я просто хочу убедиться, что ты получаешь лучший уход - я прошу доктора Альтман добавить рецепт на антигистаминный препарат. Мы можем забрать это по пути отсюда, если она согласится ”. “Антигистаминное ...?” - повторяю я, нахмурив брови. “У меня ... ни на что нет аллергии, хотя. По крайней мере, насколько мне известно, нет ”. Кладя телефон в карман брюк, ты киваешь: “Я знаю”. “Тогда...?” “Хотя их основное применение заключается в лечении аллергических реакций, было доказано, что они также лечат беспокойство, в краткосрочной перспективе - в чрезвычайных ситуациях”, - объясняете вы. “Они оказывают успокаивающее действие на мозг...” В замешательстве качая головой, я спрашиваю: “Зачем они мне нужны? У меня нет...” “Майя, у тебя была паническая атака - у тебя есть панические атаки”, - настаиваешь ты. Я, с другой стороны, хочу возразить, что я этого не делаю, но мы оба точно знаем, о чем ты говоришь: об отпуске, который мы провели вместе, о нас в гостиничном номере. Это не тот момент, которым я горжусь - момент слабости. Беспомощность. Ты продолжаешь: “и я. Я просто хочу убедиться, что ты сможешь позаботиться о них, если меня снова не будет рядом ”. “Если... тебя нет... рядом”, - медленно повторяю я, не совсем понимая, откуда все это берется. Как бы мне ни хотелось подтолкнуть и спросить, что именно ты имеешь в виду, я этого не делаю. Я уже считаю себя счастливой, что ты все еще здесь, когда тебе, очевидно, не нужно быть. Тебе не нужно брать все это на себя, не после того, что я с тобой сделала. Поэтому вместо того, чтобы настаивать, я просто киваю в знак согласия. “Нет, да, это ... наверное, это к лучшему, я думаю”. Возникает затянувшееся молчание; я чувствую себя неуютно. Мне это не нравится. “Карина”, я говорю громче, прежде чем спросить снова, теперь, когда между нами двумя нет отвлекающих факторов. “ С тобой все в порядке ..?” Опираясь локтем на подлокотник, ты наклоняешься к краю кресла и прижимаешь щеку к кулаку, слегка улыбаясь мне. Твои темные глаза блестят, когда ты обдумываешь вопрос, прежде чем пожать плечами. “Честно...?” - тихо спрашиваешь ты. “Честно...” Я отвечаю так же тихо, почти боясь говорить громче. “Я не знаю”. Как бы тихо ты ни произносила эти слова, я слышу, как они отдаются тяжелым эхом, несмотря ни на что, и я знаю, что это тяжесть, которую я вызвала, даже если ты не признаешь этого, или, может быть, ты бы это сделала? Кто знает? Я не хочу спрашивать. Я слишком боюсь услышать этот ответ. “Это было.. длинный.. как бы долго это ни было”, - добавляешь ты, видя, как я напрягаюсь. “Многое произошло. Много эмоций, Белла . Многое нужно переварить ”. Слова ‘Мне жаль’ покидают меня прежде, чем я смогла остановить себя - не то чтобы я должна была останавливать себя. Мы бы не были во всем этом, если бы не я. Это до боли очевидно, и я говорю не только о том, что происходит здесь, в больнице. Садясь немного прямее, ты протягиваешь руку и берешь меня за руку, нежно сжимая ее. Это самая большая привязанность, которую ты мне показываешь, я заметила за последний день. Может быть, я просто ненасытная любитель наказаний, проецирующий на тебя свое подавляющее чувство самоуничижения, но мне даже удается убедить себя, что небольшое действие кажется напряженным и утомительным. Качая головой, ты используешь свободную руку, чтобы быстро вытереть уголки глаз. Прежде чем ты могла бы сказать мне, что мне не нужно извиняться, я перебиваю тебя: “Но я тоже извиняюсь - за многое”. “Майя”, - нежно бормочешь ты. “Ты не обязана этого делать, ты знаешь”, - подчеркиваю я. “Я думаю, Вик все еще нужно где-то жить. И я думаю, что могу обменять бесплатную аренду на уход, пока не встану на ноги...” “Эй, я сказала, что собираюсь помочь позаботиться о тебе, и это именно то, что я планирую сделать”, - обещаешь ты, еще раз мягко сжимая наши переплетенные руки и прижимая их к своей груди. “Я имею в виду, что в твоем распоряжении есть настоящий врач - насколько это невероятно удачно?” “Знаешь, когда я сказала, что хочу поиграть с тобой в доктора, это не то, что я имела в виду”, - замечаю я, уголки моих губ растягиваются в легкой ухмылке. Когда ты смеешься, клянусь, я могла почувствовать, как все мои тревоги тают и рассеиваются на долю секунды. “Ну, я тоже”, - соглашаешься ты, все еще сдерживая смешок. “Эта версия игры не кажется такой веселой”. “Может быть, мы могли бы попытаться вернуть его для возмещения - на этот раз получим правильный”, - предлагаю я. “Хм, разве это не было бы полезно?” ты напеваешь, глядя на наши руки, которые ты кладешь себе на колени. “К сожалению, и в соответствии с нашей небольшой игровой аналогией, я с довольно юного возраста усвоила, что нужно разыгрывать ту руку, которую тебе сдали”. “Неважно, насколько дерьмовой и саморазрушающей является эта рука”. Сначала ты качаешь головой, глядя на меня. “Нет, на самом деле”, - ты немного отступаешь. “Дерьмово, да, я дам тебе это. Это не все розы и цветочки ”. “Розы и букеты?” Я повторяю. “ Non è tutto rose e fiori , no? ”(Это не все розы и цветы, не так ли?) ты переводишь. “Я думаю, мы просто говорим ”розы", - указываю я. Ты спрашиваешь: “Почему только розы, когда у вас также могут быть все цветы?” “Разве не в том смысл, что у кого-то нет цветов?” Я возражаю. “Это плохое выражение”, - заключаешь ты. “Тем более, что ты даже не любишь цветы с самого начала. Так что, скорее, мы должны сказать, что это не только солнечный свет -” “Мы живем в Сиэтле, ты знаешь”, - обрываю я тебя. “Это буквально не только солнечный свет” “Ты хочешь знать, как вы говорите ‘умник’ по-итальянски?” вы продолжаете, не пропуская ни секунды. Сразу же не в силах сдержать смех, я убираю от тебя руку и пытаюсь сжать ребра, на самом деле безрезультатно. Это была хорошая попытка уменьшить боль - как оказалось, совсем не сработало, но, неважно. Оно того стоит. Когда я морщусь от смеха, я слышу, как ты яростно извиняешься, неоднократно, на обоих языках. Цикл подлинных " mi dispiace " и "i'm sorry". “Все в порядке”, - хриплю я, как только немного сдерживаюсь. “Ты собираешься рассказать мне или как?” Теперь, сидя на краешке сиденья, ты медленно качаешь головой с застенчивой улыбкой: “Я не могу - слишком подло”. “Сколько времени нужно, чтобы ребра зажили?” Я бормочу, все еще немного морщась, пытаясь контролировать свое дыхание. Выражение твоего лица подсказывает мне ответ - слишком длинный. Я борюсь с небольшим дуться и ты покачала головой туда-сюда, быстро, не желая показать, что, несомненно, отпугивают меня (я также уверена, что я уже рассказывала эту информацию, но ... последние пару дней были больше, чем немного). Я продолжаю надувать губы, и мои плечи опускаются. “Обычно шесть недель”, - ты сдаешься. “ Шесть недель ”, - выдыхаю я изо всех сил. “Но!” - немедленно вмешиваешься ты. “Боль не должна продолжаться так долго, и через пару недель ты начнешь дыхательную терапию, чтобы помочь восстановить силу легких, иначе ты рискуешь заболеть пневмонией”. Я все еще мысленно застряла на шести неделях. Я имею в виду, это до тех пор, пока ты не укажешь, что нога займет восемь недель плюс терапия. Ожог не должен быть слишком сильным, чтобы с ним можно было справиться - максимум пару недель. И, по-видимому, это не имеет никакого отношения к моему буквальному перелому черепа из-за того, как он на самом деле переломился (я думаю, кому-то может так повезти ...?). Хотя могут быть некоторые затяжные последствия сотрясения мозга, которое я пережила. Это многое, что нужно принять. Может быть, это на самом деле счастье, что рядом со мной настоящий врач во время всего этого. “Как ты все это помнишь?” Я спрашиваю, хотя все еще мысленно раскачиваюсь при мысли о том, что уже восемь недель ничего не могу сделать. “Все вы, доктора, ходячие медицинские учебники или что-то в этом роде?” Ты слегка пожимаешь плечами, прежде чем признать: “Нет, не совсем. Как только вы определяете свою специальность, вы как бы чрезмерно сосредотачиваетесь только на этой области, но, ах ... когда я действительно не мог спать последние несколько дней, я просматривала процедуры, лечение и последующий уход. Хороший обзор, много вещей, которые я действительно не видела со времен медицинской школы ”. Отказываясь задавать вопрос, потому что ты все равно просто обошла бы его стороной, как ты сделала, когда вошла в комнату, я заявляю: “Ты не спала прошлой ночью”. Загнанная в угол, как говорится, тебе требуется мгновение, чтобы сдаться и слегка кивнуть в знак подтверждения. “Когда она была еще жива, моя мама всегда говорила, что у меня слишком богатое воображение, что, я полагаю, не всегда хорошо”, - говоришь ты. “И, ну, кошмары были особенно яркими”. Да, кошмары, ты не обязана рассказывать мне о них. Несколько раз - почти последовательно - в течение прошлой ночи я продолжала видеть, ну, нет.. Я думаю, что на самом деле это было не видение как таковое. Все было темным от густого дыма, но я могла чувствовать обжигающий жар от огня и слышать рев и резкое кудахтанье его пламени. И я не могла пошевелиться, ни единым дюймом своего тела - пригвожденный к стене невидимой силой. Хотя огонь был громким , было одно, что я могла слышать сквозь него так чертовски ясно: панический, бесплотный крик ребенка, которого я не могла достичь, даже своим голосом, который заглушался треском тлеющих углей и задыхался от дыма. И я знаю, что должна была заверить, что с тобой все в порядке; я должна была спросить о тебе . Но я просто не могла остановиться. Я все еще слышу этот почти неуловимый крик. “Ты как-нибудь проверяла эту маленькую девочку?” Прежде чем ты успеваешь ответить, нас прерывает стук и дверь больничной палаты распахивается. В качестве одолжения тебе и с рецептом, который ты просила спрятать в сумочке, доктор Альтман позаботится о моей выписке. Она напоминает тебе, что ты можешь обратиться с вопросами или опасениями в любое время по любой причине. Ты горячо благодаришь ее и говоришь, чтобы она поцеловала маленькую бамбину . Благодарность за то, что мы больше не находимся в больнице, длится недолго. Нет, реальность поражает меня, когда ты подъезжаешь к моей квартире и подходишь к пассажирской двери с инвалидной коляской, которую достала из багажника. Костыли не подошли бы - слишком много травм. Восстановление будет долгим. Это та часть работы, о которой никто не говорит. Это невысказанная часть работы, никто не хочет, чтобы это происходило, но это происходит. Случится. Вы просто никогда не думаете, что это случится конкретно с вами. Некоторым из нас просто так не повезло. Когда мы заходим внутрь, ты помогаешь мне добраться до дивана, и я понимаю, что ты делала намного больше, чем просто читала и просматривала медицинскую информацию. Здесь чисто, и мебель слегка переставлена, чтобы помочь мне передвигаться. Кладовая и холодильник заполнены - и кто знает, что еще я не могу заметить в данный момент. Я знаю, ты не хочешь, чтобы я это говорила. Ты очень ясно дала это понять, поэтому я оставлю это при себе: я тебя не заслуживаю. Кладя сумочку и пакет с рецептами на кофейный столик, ты осторожно опускаешься на диван рядом со мной. Тяжело вздыхая, ты опускаешься на подушки и откидываете голову назад, позволяя себе закрыть глаза - чтобы, наконец, отдохнуть несколько мгновений. “Я принесла остатки вегетарианской пиццы со вчерашнего вечера”, - сообщаешь ты, складывая руки на груди и глубже погружаясь в диван. “По крайней мере, сегодня нам не нужно беспокоиться о приготовлении пищи”. “ Ты заказала вегетарианскую пиццу?” Я спрашиваю, поднимая бровь на тебя. Это остается незамеченным. Качая головой, ты уточняешь: “Амелия ела, но у меня не было особого аппетита, и она не должна пропасть даром. Она пришла прошлой ночью, чтобы составить мне компанию ”. “Хм - рада, что ты была не одна”, - комментирую я, вспоминая твое замечание о твоих собственных кошмарах. По крайней мере, тебе не пришлось просыпаться в пустом доме вдобавок ко всему. “Честно”, - бормочешь ты, все еще закрывая глаза. “На данный момент шесть-восемь недель на этом диване звучит довольно божественно, не так ли?” “Шесть-восемь недель просмотра этих ужасных фильмов ужасов со мной”, - поправляю я. “Это ужасно ”, - стонешь ты, надувая губы. “Почему ты хочешь заманить меня в ловушку на моем собственном личном уровне ада ?” “Я имею в виду, что шесть-восемь недель на диване - это в значительной степени мое собственное - честно, ты знаешь”, - поддразниваю я. Внезапно ты садишься прямее, совершенно проснувшись. Ты слегка сдвигаешься, поворачиваясь ко мне. “Как бы верно это ни было”, - начинаешь ты. “Тебе действительно нужно точно следовать инструкциям по лечению, Майя, особенно для твоей ноги”. “Я знаю”, - пытаюсь я успокоить. “Нет, правда ”, - подчеркиваешь ты. “Если ты попытаешься сделать слишком много слишком быстро, ты можешь нанести непоправимый ущерб и...” “ Карина ”. Ты немедленно прекращаешь говорить и смотришь, сдерживая озабоченный взгляд. Вот и все, что это такое: беспокойство. Волнуешься. Я знаю, откуда это идет. Это все благие намерения. У тебя всегда добрые намерения. Ты заботишься обо мне; ты хочешь как лучше, и мы обе знаем, что у меня есть послужной список того, что для меня лучше всего, - и при этом ни с того ни с сего. Это трагический талант, на самом деле. “Я знаю”, - повторяю я, на этот раз немного более мягко. “Я обещаю следовать предписаниям врача, особенно твоим”. Это именно то, что тебе нужно услышать, чтобы откинуться на подушки. “Знаешь, если просмотр этих плохих фильмов в течение почти двух месяцев поможет тебе стать лучше, я сделаю это”, - заверяешь ты. “Называй это моей благородной жертвой, если хотите”. “ Невероятно благородно с твоей стороны - такая честь”, - я усмехаюсь, когда ты слегка хихикаешь. Проходит мгновение, прежде чем я, наконец, возвращаюсь к вопросу, который преследовал меня из больничной палаты. “Итак, как поживает маленькая девочка? Ты получила новости, верно? ” Все твое поведение меняется, и ты отворачиваешься от меня - ты смотришь куда угодно, но не на меня. Ты не только снова сидишь, но ты еще и такая жесткая и напряженная. Неудобно. Тебе не нужно произносить ни единого чертова слова; твое молчание практически кричит об этом. “Она не выжила, не так ли?” - Что это? - Спрашиваю я, изо всех сил стараясь говорить громче, чем прерывистый шепот. Когда ты качаешь ее головой, у меня сводит живот. “Мне жаль, Майя”, - тихо говоришь ты. С невыносимо пересохшим горлом мне каким-то образом удается выдавить: “Когда?” “Майя”... “ Когда ? Прошлой ночью?” Медленно и с некоторым колебанием ты качаешь головой. Ваше дыхание прерывистое, поскольку ты не можешь скрыть хмурый взгляд, немного яростно моргая. “Нет, она..Майя, мне действительно жаль, но” ты борешься, когда повторяешь, и заставляешь себя смотреть на меня. “Она скончалась вскоре после того, как тебя привезли”. Вскоре после того, как меня привезли. Она умерла. Мне действительно жаль. Измученный кошмаром, плач громко звенит в моих ушах. На мгновение оглушительный. Ты пожарный, пожалуйста, не дай моему другу умереть! Моя кровь стынет в жилах - черт возьми, все мое тело стынет. Вся гребаная комната так и делает. Каждый мой мускул болезненно напрягается, когда до меня доходит осознание. Теперь я та, кто качает головой, глядя на тебя. Ты протягиваешь мне руку; я немедленно отстраняюсь. “Ты сказала”, - начала я. “Я знаю, что я сказала, но, пожалуйста, послушай ...” “Ты сказала, что ее перевели в другую больницу”, - я говорю громче, заглушая тебя. “Я никогда не говорила о другой больнице”, ты жалко пытаешься защититься. “Ты солгала мне”. “В твоем состоянии я не знала, на какой стресс ты способна...” “Ты солгала мне”, - повторяю я. “Не могла бы ты, пожалуйста , просто позволить мне объяснить?” ты умоляешь. Я слышу разочарование в твоем голосе - ты заслужила это законное место, это правда. Любой мог видеть, что я не даю тебе вставить ни слова, и если бы я чему-то научилась за последние пару недель, ты бы подумала, что это на самом деле сделать фигуральный шаг назад, попытаться сохранять спокойствие, не позволять моим необузданным эмоциям взять верх надо мной, не закрываться, и просто позволить нам поговорить как настоящим взрослым. Все шаги выложены передо мной. К сожалению, я медленно учусь. И существо привычки. “Что тут объяснять ?” Я срываюсь, пытаясь подтянуться к краю дивана, стараясь не морщиться. Я отказываюсь. Это слабость. Я не проявляю никакой чертовой слабости. Я не поддаюсь этому. Ты снова тянешься ко мне. Я снова отстраняюсь, на этот раз с гримасой. “ Перестаньте двигаться! О чем я только что предупредила тебя?” “ Перестань прикасаться ко мне”, - по-детски возражаю я. Мы остановились. Никто из нас не двигается и не произносит ни слова, кажется, целую вечность. Я чувствую, что ты смотришь на меня; я не могу заставить себя оглянуться. Я тоже не доверяю себе. Вместо этого я смотрю вперед, на камин. Смотри вперед. Глаза всегда смотрят вперед, блядь. Ты та, кто сдается. “Я не могу этого сделать. Я устала и я пыталась”, - бормочешь ты едва слышно. Я чувствую, как сдвигается диван. Ты встаешь и хватаешь свою сумочку. Ты попадаешься мне на глаза перед журнальным столиком. Мы не смотрим друг другу в глаза. В этот момент я убеждена, что мы обе отказываемся. “Ты собираешься сбежать, потому что я физически не могу?” Научись придерживать свой чертов язык. Прекрати затевать ссоры. Не то чтобы это было не столько из-за драк, но вместо этого последнее слово оставалось за нами, как бы это ни было больно. “По крайней мере, я не собираюсь убегать с Джеком”, - ехидничаешь ты. И это ранит глубоко , выплескивая раскаленный добела гнев. Прежде чем я могу остановить себя (хотя я не уверена, что действительно могла бы), моя глупость выходит на свободу. “Нет, но держу пари, Амелия выглядит потрясающе”. Твои шаги резко останавливаются позади меня; я не осмеливаюсь обернуться. “Нет, Майя. Non sono come te (я не такая, как ты) ”, - заявляешь ты ледяным голосом. “Знаешь, не все из нас говорят по-итальянски...” Направляясь к входной двери, ты быстро переводишь: “Я не такая, как ты”.