Джины Мараканда

3 ГЛАВА. Усама. Моя жизнь навсегда изменилась в тот самый день, когда отец с дядюшкой Фагфуром решили подарить мне его. Помню, как я неверяще перевел взгляд на того, кого обычно вообще не замечал, считая красивыми куклами. Следующие несколько мгновений мы с подарком молча смотрели друг на друга, пока ехидное хихиканье дядюшки Фагфура не вывело меня из ступора. После, мой подарок увели отдыхать в ту каморку, со старым хламом, за моими покоями. А на следующий день началась наша новая жизнь. До этого дня у меня не было никого, за кого приходилось бы отвечать, или беспокоится. И тетушка не в счет — за ней постоянно присматривал верный евнух Лалех. Ну и что, что он был старше? Ферузе родился и вырос на ночной половине в гареме, почти никогда до нашего знакомства, его надолго не покидал. А много ли разглядишь из-за гаремных стен, да широких спин евнухов? Даже я, избалованный шехзаде, знал об этом мире много больше его. Не удивительна его робость и смущение — они вызваны были боязнью сделать неправильный поступок или не угодить мне, его хозяину. Сначала до меня еще не доходило, какие перемены сулит его появление. Я обижался, когда ему уделяли внимание, и вел себя с ним как маленький злобный дэв, а он только молча удивлялся, и радовался всему вокруг. Он же ведь жизнь только по книгам знал. А чему могут научить пыльные фолианты? Ферузе и тогда был, несомненно, очень умен, но при этом я чувствовал, находясь вместе с ним, свою значимость. Он спасал меня от скуки, составляя мне компанию, где бы я ни был: в медресе, библиотеке, ристалище или просто на прогулке. За это я мог простить ему многое: умение так красиво рассказывать сказки и легенды, что многие люди уносились мыслями куда-то далеко; то что Ферузе знал их ненамного меньше учителя Хадия; а его способность одним взглядом усмирять гнев отца, чего у меня так ни разу не получилось за всю жизнь; его завораживающую музыку, лившуюся со струн ссаза; любопытство ко всему на свете и многое другое… Завидовал ли я ему? Еще бы, столько талантов, которыми я не обладаю. Но эти таланты и сделали Ферузе таким интересным. Но это было потом, а сначала был долгий разговор с отцом. Он мне многое тогда объяснил.Почему он был мной недоволен. Зачем мне нужно извинится перед Ферузе, когда ему станет лучше.Ччто Ферузе вовсе не игрушка, а живой человек, и еще — это мой человек, который отвечает прежде всего передо мной, а еще служит мне — как умеет, в меру своих талантов и способностей. Тогда-то я и задумался — может я был не прав? И пообещал отцу и себе — попробую с ним поладить. Страшно себе представить, что случилось бы, не остановись я и не задумайся тогда над советами отца. Может, шаха Усамы ос Салтане никогда бы и не было? * * * Он пришел в один прекрасный день, когда лекарь уже разрешил мне вставать, и недолго прогуливаться по своей каморке тренируя ногу. Чаще всего, я устраивался на маленьком балкончике под прикрытием резных ширм в арабесках и смотрел на реку. Не то, чтобы там было что-то интересное: иногда можно было заметить спину всплывшей к поверхности любопытной рыбы, или важно проплывающую мимо птицу. Вот и все развлечения. Тогда я тоже сидел в облюбованном месте и смотрел, как стайка карпов делит брошенный им кусок лепешки. Ко мне вошел господин Усама. Юноша был явно смущен и растерян; его глаза цвета темных вишен смотрели куда угодно, но только не на меня. Он тихо попросил меня встать, когда я, как полагается перед хозяином, пал ниц. Еще пару мгновений господин собирался с духом, а потом выпалил на одном дыхании: — Прости меня! Мир перевернулся и встал с ног на голову. Я уже было подумал, а не ударился ли головой юный шехзаде или повредился рассудком. Но нет он выглядел как обычно — разве что был очень уж тихим и смиренным. Обеспокоившись, с подобающим почтением усадил его у окна, и как можно спокойнее и ласковее заговорил: — Разве вы не мой господин? Почему вы просите прощения? Он озадаченно посмотрел на меня: — Но ведь из-за меня ты и упал с лошади. Если бы я не вел себя как злобный ифрит, этого бы не случилось. Я непритворно удивился: — Разве в Мараканде господин просит прощения у своих невольников? — а потом неуверенно добавил. — С вами что-то случилось? Может вы заболели? — Да не болен я! — возмутился шехзаде. — Отец запер меня в северную башню до твоего выздоровления. Он сказал; ты мой первый подданный — человек, который будет служить мне. И я должен поступать с тобой справедливо, если хочу, чтобы ты действительно был мне предан. В башне я много думал об этом и понял — я был не прав. Такой поворот мысли был мне внове. Меня всегда учили почитать господина, как высшую силу, вроде песчаной бури, против которой не следует идти. Для невольника выше господина может быть только всевышний. А великий шах Мараканда, отец моего господина, предлагал своему сыну относится ко мне так, как к равному свободным людям присягающим клятвой. Воистину, в странный дом я попал! Видимо, мое потрясение длилось слишком долго и шехзаде, не привыкший к ожиданию, начал проявлять нетерпение: - Ну, так что ты скажешь? А что я мог ответить? Разумеется, заверил в том, что уже давно обо всем позабыл и не держу на него обиды. Жалко только, ни одна душа не догадалась принести, скучающему больному свиток или небольшую книгу. Все-таки, лежать целый день и не иметь возможности даже почитать ужасно скучно. Тут Усама хлопнул себя по лбу и расхохотался: — Ну конечно! Никто ведь еще не знает, что ты умеешь читать. — Потом с криком «Я сейчас» мальчишка сорвался с места и убежал. Вернулся он, притащив с собой небольшую стопку свитков и книг. — Вот, — сгрузил их к моим ногам. — Мои любимые. Но тут только легенды о героях и сказки. И как на него вообще можно сердится? Ведь он еще такой ребенок. А утром Анко принес мне новую одежду: несколько туник и шароваров с поясом, да пару легких сапожек. Такие костюмы носили богатые мальчишки, сыновья паши и купцов. — Господин Усама велел принести эти вещи вам. Так будет действительно лучше соблюсти приличия, ведь мы в мужской части дворца. Поблагодарив уходившего слугу, я быстро переоделся, засомневавшись, только когда дело дошло до прически. Расхаживать в мужском наряде с прической наложника было бы странно и неудобно. Маракандские мужчины вообще почти не заморачивались, когда дело касалось их волос; просто коротко их стригли, или носили, обрезая по плечи, при необходимости перевязывая лентой или шнуром. Драгоценных бусин-оберегов или других украшений на их голове я тоже не увидел. Здесь в почете были лишь тюрбаны фески и тюбетейки. Помаявшись раздумьями, в конечном итоге, я просто заплел их в косу и перевязал лентой в тон тунике. В таком виде и пошел встречать шехзаде. Как и в прошлый раз, при его появлении из опочивальни меня обдало облаком благовоний: ирис, бергамот и нарцисс. Как-то слишком много нарцисса для столь юного шехзаде. Мой господин весело махнул мне рукой, и мы отправились со свитой в медресе, где уже ждал мудрый атабек Хадий. На этот раз меня сразу усадили к столу и даже дали калам с восковой дощечкой. Начиная урок, мудрец обратился к шехзаде: - Я рад, что высокородный шехзаде снова с нами и отец больше на вас не сердится, - улыбнулся в седые усы атабек. – В моем почтенном возрасте взбираться по ступеням довольно трудно даже с помощью слуг. - Я тоже рад наконец покинуть башню – там было безумно скучно. Хадий снова улыбнулся и обратился уде ко мне: - - Рад лицезреть молодого Ферузе выздоровевшим. Он может присоединиться к нам на уроке если захочет. Я слышал, юноша обучен грамоте. Я неловко заерзал на подушке, смутившись от такого внимания, и несмело взглянув на учителя, наконец спросил: - А можно? - Нужно, - озорно блеснули темные глаза вишни, - я же не хочу иметь слугу – глупого неуча. Улыбка сама растянула мне губы на пол лица, а уши просто горели, и наверняка могли поспорить по цвету с самым красным кайенским перцем. - Кх-кх, - привлек внимание атабек, - сегодня, в этот радостный для нас троих день, я расскажу вам о морском флоте Мараканда; его морских путях, портах в которые заходят наши торговые корабли, вооружении, которое флот имеет на случай встречи с пиратами и войны. Давайте развернем карту и начнем урок. Как послушные ученики, мы с господином приготовились внимать мудрому атабеку …. Так и потекла моя новая жизнь. Утром я одевался и выбегал встречать шехзаде, сидел подле него на уроках мудрого атабека Хадия, занимался правописанием под руководством одного из придворных писарей, даже научился вполне сносно ездить верхом, несмотря на ядовит-ехидные замечания эмира Догмара «…опять свалишься и сломаешь себе что-нибудь неумеха». Меня даже пытались учить владеть саблей, но после того, как я в очередной раз заехал себе по коленке деревянной, тот же эмир Догмар, недовольно цокнув языком, выразился прямо: «Ничего тяжелее калама тебе в руках не держать». А колено потом целую неделю болело. С того урока во время тренировок Усамы я провожу время в библиотеке, или сижу невдалеке под навесом с очередным свитком. Незаметно, изо дня в день, я менялся и стал совсем другим: расшитые вышивкой и украшенные расписными узорами полупрозрачные шелка, остались лежать на дне сундука нетронутыми, их сменили скромные туники и шаровары. Встречные слуги во дворце не отводили стыдливо взгляд, а приветливо кивали или слегка кланялись, будто у меня был некий чин среди них. Незаметной тенью я следовал за господином, готовый выполнять указания по первому его слову. Когда шехзаде не призывал меня, мог почти свободно бродить по дворцу куда хотел, читать книги в шахской библиотеке, гулять по дворцовым садам, подниматься на башни и крыши. И лишь одно осталось от меня прежнего – щемящей тоской отзывалось сердце, когда я случайно сталкивался с этим мужчиной, Юсуфом ос Салтане. Кланялся шаху, смущенно опустив глаза, не смея произнести ни слова, пока он, не замечая меня, проходил мимо. Была ли это любовь или просто эхо прошлой жизни? Сожаление о несбывшемся? ... Ведь наложнику по имени Ферузе не было места в жизни великого шаха. И, чем чаще происходили какие случайные встречи, тем сильнее я гнал то себя мысли о нем, стараясь поскорее занять себя чем-нибудь. Так понемногу я привык к новому укладу жизни, перестало казаться, будто я змея, решившая надеть на себя чужую кожу.