Джины Мараканда

Тогда был третий день, как на Мараканд без предупреждения обрушилась настоящая летняя жара. Птицы, весело щебетавшие и носящиеся по небу утром, перебрались под кроны деревьев к водопоям и дворцовым фонтанам. Я сидел на веранде оружейной около тренировочной площадки, коротал время с книгой «О встречах с джиннами, ифритами, дэвами и прочими духами в пустыне Халиджи». Рядом развалился звездочкой, разморенный от жары мой котенок-джинн. На площадке, истоптанной ногами тысячи воинов до состояния твердости камня, тренировался молодой мужчина из посольства Кио. Этот необычный воин из далекой страны стоял под палящим солнцем и взмахивал, а потом рубил своим мечом воздух. И как будто ему было невдомек, что после полудня наступает время отдохновения, когда солнце безжалостно печет и любое усилие заставляет обливаться потом, еще, когда думаешь его свершить. А он стоит посреди тренировочной площадки и все ему нипочем. Странный он. И халат у него странный, такой большой, что воин в нем тонет, и весь разрисован непонятными узорами. А на ногах обувь — похожа на табуретки, и носок с отделенным большим пальцем — продевать ремешок от обуви, на котором все это крепится к ноге. — И долго ты будешь на него таращится? — повернув голову к хозяину, спросил Парвиз. — Если тебе надоело, можешь уходить, — ответил я. — Без тебя не хочу — скучно, — пушистый джин снова развернулся к площади. — Смотри он идет сюда. И, верно, странный воин приближался, смешно цокая по утрамбованной земле обувью — табуретками. Вблизи он оказался совсем юным, на несколько лет старше самого Ферузе. — Добрый день. — Он присел на нагретые солнцем доски смахнув капли пота со лба. — Жарко тут у вас в Медаи. Достав из ниши под навесом прохладный кувшин с напитком лимонной травы, я дал воину напиться. Напившись, чужеземец поблагодарил, и, я поставил все назад. — У вас всегда так тихо после полудня. — Послеполуденный же отдых, — пожал я плечами. — Ты сын одного из слуг? — Нет, я невольник шехзаде. — Его не было на собрании дивана, когда принимали послов. — Господин слишком молод, чтобы появляться на собрании дивана. — Вот как, ясно. А как тебя зовут? — Ферузе, господин посол. — Я не посол, а только его помощник, — улыбнулся молодой воин. — Меня зовут Чизуру Юкимура, наедине ты можешь звать меня Юкимура, но на людях обращайся господин Чизуру. Кивнув в знак того, что понял него, я подсел ближе: — По правде мы подсматривали из–за решетки и хозяина за это, вроде бы, даже наказал отец. — Даже так, выходит твой хозяин высокий и стройный. — Вовсе нет, — я споткнулся, пытаясь подобрать слова. — Он, конечно, стройный — но еще пока на пол головы ниже меня. Юкимура потянувшись не хуже кота, улегся прямо досках настила, его взгляд натолкнулся на раскрытую книгу. — О чем читаешь? Мне с трудом дается чтение на вашем языке. — Это сказки и легенды племен пустыни Халиджи. — Прочти мне одну сказку. Я наугад перевернул страницы и начал читать: «Проклятье самовлюбленного ифрита или почему женщины скрывают свои лица» «Давным-давно, еще до воин джиннов и людей, жил один могущественный ифрит. Который был так влюблен в свою красоту, что днями мог любоваться на свое отражение в зеркале. И был он до того завистлив, что не переносил, когда рядом находился кто-то красивее его, и потому он наслал на женщин иссушающие кожу ветра и палящий зной на котором волосы выгорали, ломались делаясь как солома. Опасаясь за свою красоту, молодые женщины начали прятать волосы и лица под платки и покрывала. В ту пору в одном из множества оазисов Халиджи жила молодая девушка по имени Лейли. Была она очень красива и нрава была покладистого и доброго. А в соседнем шатре жил юноша по имени Меджнун. И так случилось — влюбился он в эту девушку. Долго он думал, как донести свои чувства до любимой, но ничего не мог придумать. Случилось проезжать через оазис знаменитому поэту. Он, услышал историю юноши, и она тронула его сердце. Поэт решил ему помочь и написал для него стихи: Каабой взгляда стала ты, Сердца усладой стала ты. В себе фиалок вешний цвет С багряником смешала ты. Красой возвысясь, шелк небес Взяла, как покрывало, ты. На розе пояс развязав, Свой стан им обвязала ты. [1] Лейли, услышав эти строки, воспылала ответной любовью к Меджнуну. Воспарив сердцем в небеса, Меджнун собрал выкуп и отправился свататься к родителям любимой и они, видя обоюдную любовь в сердцах детей, согласились отдать за него свою дочь. На свадьбу собрался весь оазис. Женщины надели самые нарядные галабеи, мужчины повязали праздничные пояса и тюрбаны. Всюду звучала музыка, и веселились люди. Казалось, ничего не предвещает беды. Но купцы, путешествующие караванами по Халиджи, уже успели далеко разнести стихи признания. Услышал их и завистливый ифрит. Огненной кометой он промчался по небу прямо до оазиса, и сжег до тла прекрасную Лейли прямо в круге танцующих женщин. «Не быть красоте, которую прославляют больше моей, — кричал ифрит. — Любую бросившую вызов моему великолепию я сожгу до пепла, уничтожу даже ее косточки». И он умчался, так же как явился. Поднялся скорбный крик до неба; голосили испуганные женщины и не могли сдержать слез мужчины. Но горше всех было Меджнуну, чье сердце лежало в руинах. Убитый горем он мог думать только о мести. «Должно быть что-то, что поможет расквитаться со злобным ифритом». — Так повторял Меджнун, покидая родной оазис. Долгих семь лет он провел в поисках. Исходил полмира. Пока не пришел к воротам искусного мастера–кузнеца. Выслушав его историю, мастер дал Меджнуну чудесный кинжал способный сразить любого из племени джиннов. Поблагодарив мастера, Меджнун отправился обиталище ифрита — в самый центр пусты в самое горячее место. Там он вызвал ифрита на бой. Трудный это был бой, Меджнун в нем получил много тяжелых ран, прежде чем сумел одолеть врага. На том месте, где под ударами кинжала растаял дымом злобный демон остался лежать раскаленный камень — его сердце. Закатил Меджнун его в котелок и отнес к реке. Бросил камень в воду, и она закипела клубами пара. Семь дней и семь ночей поднимался пар, и кипела вода в реке, а на восьмой остыла. Так была отомщена возлюбленная Лейли. С тех пор прошло много сотен лет, но женщины Халиджи до сих пор прячут свою красоту, помня о зависти мертвого ифрита. И никогда не произносят его имя, чтобы не вызвать к жизни древнее зло». — Какая невеселая сказка, — сказал, приподнимаясь на локте Юкимура. Я пожал плечами; многие легенды и старые сказки и впрямь были невеселыми. И после того, как я сам обзавелся джином, старые предания наполнились новым, зловещим смыслом. — Но в ней как в старых преданиях Кио что-то есть. — Юкимура, а вы видели когда–нибудь духов. — Может только однажды. — Я навострил уши. — Я тогда был еще маленький и умудрился заблудиться в дальней части дворцовых садов. Сереброволосый ребенок немного старше меня тогдашнего помог найти дорогу к няне. Когда я после расспрашивал о нем, взрослые качали головами и говорили; «Впервые слышим» или «Здесь нет никого такого». Среди гостей дворца тоже такого ребенка не было. Думаю, это мог быть дзашики–вараши. — Дзашики–вараши? — Они духи дома, приносящие удачу и помогающие в делах. — Значит, по-нашему это был мандах — джинн, заботящийся о жилищах. Только у нас они выглядят как взрослые мужчины в зеленых одеждах. — Может быть, — он одним рывком легко вскочил на ноги. — Мне стало интересно. Завтра почитаешь мне еще легенды по эту сторону гор. — Тогда лучше пойти в шахскую медрес. Там лучшая библиотека в Медаи и мне, как слуге шехзаде, даже разрешают брать оттуда книги, а не читать в зале как остальным. Эта книга оттуда же. Воин обозначил легким кивком свое согласие: — Буду ждать завтра у ворот в медрес в полдень. Встав, я поклонился ему, на манер свободного человека. — Буду рад стать вашим проводником по святилищу знаний, великой библиотеке шаха. Воин беззаботно улыбнулся и, прихватив меч, ушел. Дремлющий, или скорее ловко делающий вид что дремлет, Парвиз потянулся и немного сварливо пробурчал: — Дожили, теперь мне выковыривать из той пылищи уже двоих. — Ты что–то сказал? — повернулся к джинну–коту Ферузе. — Нет, совсем ничего. Джинн, легко взмахнул хвостом, скрутив его на конце в баранок. — Эй, хозяин, ты же понимаешь? На эти глупости не так много времени. Почесав ворчуна за ухом, я отправился возвращать книгу. Час отдыха неумолимо подходил к концу; скоро жизнь пробудится от дремы, и я опять понадоблюсь шехзаде. * * * В мае на нас обрушилось настоящее лето; жаркой волной пронеслось оно по садам, горам и городам Мараканда, взяв в плен всех жителей. Двор засобирался в Нису а Бирюзовый дворец. Многие условности были на время почти позабыты и женщины из гарема все чаще попадались на мужской половине. Служанки не спешили выполнять поручения, а пользовались моментом — переглядывались и флиртовали со стражниками, слугами и писцами, прежде чем опять исчезнуть на ночной половине. У слуг тоже было много хлопот: надо было сложить все вещи в лари, не забыть подковать любимых лошадей шаха, соорудить перевозные клетки для птиц из зверинца госпожи Ширин, и … и самое главное, назначить наместника, который будет управлять Медаи. В этот раз выбор пал на всеми уважаемого визиря Хайдара ос Фаррихана. Наконец, когда все было улажено и решено, после утренней молитвы, шахский караван выехал из ворот Золотого дворца. Для меня это было удивительное событие. Начиная с того, что мне разрешили ехать верхом на спокойной приветливой лошадке. Мой молодой господин тоже предпочел ехать верхом, он вовсю вертел головой, и махал в ответ людям, восхваляющим ос Салтане по обеим сторонам дороги. Больше всего восхищений справедливо досталось на долю правителя. Шахскую семью здесь очень любят за справедливость и доброту к людям солнечного Мараканда. Даже выехав из Медаи, караван еще долго приветствовали люди. Отдаляясь от города, где каждый уголок зелени — сад, мы вступали в царство кедровых и лавровых рощ. Воздух был неимоверно свеж и прозрачен, из него почти исчезла вся сладость цветов, под которую приходит расслабляющая нега. Вместо этого пропитанный хвоей он дарит бодрость и ясность в голове. От Медаи до Нисы было не так много дней пути, и я вовсю впитывал необыкновенную пьянящую легкость мира вокруг, краски лесов с журчащими по ним ручьями под синевой неба. Со мной поравнялся молодой киосец из посольства — Чизуру Юкимура. За последние дни мы с ним немного сдружились, находя приятными одни и те же вещи, мы узнавали друг друга с лучших сторон. В его душе жил настоящий ценитель красоты. Он и сейчас с легкой полуулыбкой смотрит на первые дикие пионы, растущие по обочине дороги: — Не думал, что они растут и у вас. В садах здесь совсем другие цветы. — Да, вено, Маракандцы сажают тюльпаны и разы, как символ женской красоты. — В Кио пион — символ любви и богатства. Они украшают каждый сад. Пока мы ехали и говорили, я и сам любовался покачивающимися на ветру первыми ярко–красными бутонами. Местность, по которой мы сейчас ехали, просматривалась на несколько полетов стрелы. Вдалеке пасли стада овец и коз сельские пастухи в накинутых на плечи бурках. Несколько коров лениво и мирно щипало траву. Обрамляли пастбища высокие рощи с более темной, таинственной зеленью. По небу с клекотом пронесся дикий ястреб — добрый знак. — Говорят, Ниса приморский город, — после долгого молчания задумчиво сказал Юкимура. — Я ни разу не бывал на море, — ответил я. — А я бывал. — И какое оно — море? — Огромное и синее. Я тогда плыл на корабле к островному народу. — Они же людоеды! Как вы только в живых остались? — я поежился. — Все не настолько страшно. Когда они воюют, то действительно съедают сердца своих врагов. Они верят, что так они получают всю храбрость убитого врага. — А воюют они редко? — Кто знает. Когда мы там были с посольством, у них царил мир. Так коротая за разговором путь, мы ехали по шахскому тракту до караван-сарая. * * * Утро встретило меня не радостно. Дело было отнюдь не в погоде — сквозь окно в комнату лился яркий солнечный свет, высвечивая танец пылинок и ложась на пол большим теплым ковром. Просто стоило повернуться и встать — все тело припомнило мне вчерашние похождения. Я быстро осел назад. Все-таки не стоило ехать на лошади целый день. На шум и мои чертыханья заглянул Анко, но увидев, что это всего лишь я, расслабился убрав с лица подобострастное выражение. Мягко ступая, как кот, слуга шехзаде помог мне окончательно подняться и выйти наружу, во двор караван-сарая. — И, о чем ты только думал? Ослиные твои мозги, — напустился на меня Анко. — Целый день на лошади… совсем сдурел. Возомнил себя эмиром? Так они вот с таких лет к седлу приучаются, — показал он, какие они мелкие начинают на лошадях ездить на себе, вышло ростом чуть выше колена. — Они в седлах похлеще шайтанов. А ты… ты хоть в карету забраться сможешь горе с ослиными мозгами. В карету я забраться смог, но на этом мои подвиги за день почти закончились. Весь день я валялся на подушках на пару с Парвизом. Вот только мой джинн–кот внаглую дрых, и мне ничего не оставалось, как смотреть сквозь дверцу на плывущие по небу облака. Следующие дни были отмечены пеленой дождя. Вполне оправившись и не чувствуя себя разваливающимся на части, я развлекал шехзаде игрой на ссазе и старыми сказками. Мы вместе любовались горными лесами и деревеньками, стоящими около шахского тракта. Мой господин рассказывал о случаях из детства, произошедших с ним на этой дороге: вот у караван–сарая дерево с которого он упал, обломав ветку, а здесь его угощали самой вкусной земляникой. А в той стороне жил страшный баран, которому эмир Догмар саблей разрубил голову на две части, потому что нечего нападать на отдыхающих эмиров. Так под дробь капель по крыше кареты мы ехали несколько дней подряд. Наутро седьмого дня пути сквозь пелену моросящего дождя проступали очертания большого города. Шахский караван приободрился: весело загомонили люди, и даже самый последний мул с поклажей зацокал бодрее. Небо разогнало туда-сюда тучи и перед путниками выросли ворота, облицованные голубыми плитками. Когда они въезжали в Нису город утопал в цветах сирени. Люди так же радостно приветствовали шахскую семью, как это было в Медаи. Торжественно прошел караван по улицам до омываемого волнами Бирюзового дворца. А он и правда, был бирюзовым, покрытым искусно расписанными плитками изнутри и снаружи. Редкая драгоценность среди шахских сокровищ, гордо тянул семь башен в небеса, обвитый разноцветным обручем садов. Радостно было на душе от этой картины. Большой пир закатили по случаю прибытия Юсуфа ос Салтане и среди хлебных лепешек и шах-плова на столе особым почетом пользовалась саядия — особый местный плов с рыбой. Даже слугам устроили ужин похожий на пир, поставив столы вокруг фонтана. По струям его стекали вниз в чашу отблески факелов жидким огнем. Я весь вечер прислушивался, как с балкона читали стихи под звуки ней и сетарры. А после пира растекся на диване, заваленном подушками лужицей сладкого щербета. — Ты чего разлегся, а кто вместе со мной пойдет приветствовать старейшину мандахов? — заглянул в мои осоловелые от довольства глаза, Парвиз. [1] В тексте приведен отрывок из газели Низами́ Гянджеви́ — классика персидской поэзии и одного из крупнейших поэтов средневекового Востока. Желающие ближе познакомится с его творчеством найдут информацию в великом и могучем интернете.