Джины Мараканда

Песок скрипел на подошвах наших туфель, когда мы с Анко шли к каретному двору. Еще вчера вечером шехзаде обрадовал новостью, он уезжает с эмиром Догмаром в военный лагерь, а я на неделю остаюсь в распоряжении его главного слуги. Вот Анко и повел меня в каретный двор, сдать на руки дабиру, в обязанностях которого была проверка экипажей наложниц и дам гарема повелителя. Мы вошли через один из боковых выездов и оказались в темном просторном помещении, где пылинки плясали в столбах света, а внизу ровными рядами стояли позолоченные с бархатными шторами кареты. Между ними с важным видом расхаживал мастер экипажей. Дабир же сидел на подножке одной из карет, как на стуле и склонившись — одна феска видна, помечал каламом в списке подготовленные кареты, и что еще предстоит доделать. — Почтенный дабир, — обратился к нему Анко, — я привел вам обученного грамоте помощника. Феска поднялась вверх — да это же Тадж ун Мулук. Он улыбнулся тепло и радостно, как, наверное, умеет он один: — Неужели это тот прилежный ученик, которого я видел накануне. Анко-уста спасибо за то, что привели помощника. Думаю, с Ферузе дело здесь пойдет быстрее. Анко всео на миг удивился, но потом вернул лицу невозмутимость и ответил обычным тоном: — Так вы уже знакомы. Тогда оставляю его на вас. Когда слуга шехзеде ушел, молодой дабир указал мне на соседнюю подножку и когда я присел, начал говорить: — Я уже и не надеялся, что нам в помощь пришлют еще одного писца. — А к чему такая спешка? — Шах-икбаль[1] и Хазнедар-уста[2] приглашены на праздник дочери достопочтенного главного казначея Фагфура ос Ираклия, ясноокой Фарангис. Она входит в возраст каире[3]. И чтобы почтенные ханум успели подготовить достойные подарки, женский базар переносится со следующего на этот месяц и у нас сейчас горы работы. Я понятливо кивнул. Обычай устраивать несколько раз в год для невольниц и невольников для услады, не покидавших в другие дни стен гаремов, был очень уважаем во многих землях: от Мараканда и вольных городов Халиджи, до Басры, Шарии и Пирсии. Устройства они всенгда были одинакового. На широкой площади торговцы с утра ставили шатры, которым предстояло служить лавками, раскладывали товары и после удара в большой барабан уходили домой до утра оставляя торговать жен и дочерей. Позже в закрытых повозках или верхом, сопровождаемые евнухами, прибывали наложники и наложницы. Весь вечер и большую часть ночи они ходили меж шатров, выбирая себе наряды и драгоценности, домашнюю утварь, способную украсить их покои и ароматные притирания. А на следующий день все повторялось вновь и так до конца отпущенных дней. Свободные женщины тоже не гнушались посещать этот рынок и оставляли там динаров и дихремов ничуть не меньше. Только в Медаи, где людей было в разы больше, такой рынок сделали постоянным, выделив улицу. Любая невольница имела право отпроситься туда на полдня раз в месяц. Усевшись на подножке кареты, я взял свиток с каламом и приготовился записывать пояснения мастера экипажей. * * * В предвечернюю пору под залитым шафраном, кармином и охрой небе, среди полудиких садов, обедневших пашей он встретил Ширин в третий раз. Воспользовавшись тем, что диван шаха был занят армией и флотом, принц Чизуру с наперстником князем Симидзу Хадзиме сняли неподалеку от Нисы виллу. Каждый день они: то отправлялись на охоту, то плавали на корабле к разбросанным в море островам, а иногда, после того как спадала жара, подолгу гуляли по здешним местам, выбирая самые живописные и волнующие красотой уголки. Легкий, как облако князь Симидзу никогда не пренебрегал: девушками, развлечениями, и роскошью. В этот раз он купил себе наложницу и маленького смуглого флейтиста, с которым завел привычку бывать везде. Еще он купил себе двух невольников–близнецов, черных обсидиановой чернотой и высоких, как храмовые колонны. Они носили хозяйский скарб и обмахивали в жару огромными опахалами. Принц Чизуру же был далек душой от такой показной роскоши и беззлобно подтрунивал над другом. Сам же он, хоть и не мог пока этого понять, жаждал великих свершений и сильных чувств со всем пылом молодости. В этот раз они шли между персиковых и миндальных деревьев в поисках места для вечернего пикника. Друзья шли впереди, выбирая место, сзади шел мальчик-флейтист и нес подушки, а за ним возвышались темными столбами близнецы с остальными вещами, замыкал шествие, как будто приплюснутый сверху повар, он то и дело останавливался отдышаться. Издали, среди щебета птиц, ветер донес переливы мандолины и ребаба. Они выводил кружево нежной мелодии. Ла-ла-ла ла-ла ла-ла-ла ла-лах, ла-ла-ла ла-ла ла-ла-ла ла-лах, ла-ла-ла ла-ла ла-ла-ла ла-лах, ла-ла-ла ла-ла ла… — Никак местные устроили праздник, — заметил Симидзу. — Заглянем к ним. Он сделал знак черным великанам и мальчишке с поваром обождать их. Принц и князь пошли на звуки музыки и, приблизившись, увидели сквозь ветки смородиновых кустов, как молодые маракандки из богатых домов танцевали и играли музыку, пока несколько евнухов им прислуживало. Юкимура узнал среди танцующих деву — которой принадлежал оброненный венок. Ширин изгибалась, слегка покачиваясь, словно ива на ветру. Вздымала руки в птичьем полете, но не, как голубка или лебедь — соколица. Томная, нежная, но в тоже время сильная, она танцевала под ветвями лавровишни. Дикая красота, облаченная в изысканный наряд. — Ты только глянь какие красавицы, — зашептал ему в ухо Хадзиме. — Вот только они не обрадуются нашему появлению, — так же шепотом ответил принц. — Да, твое высочество, а я бы познакомился с той светловолосой красавицей, что играет на ситаре. Глянув в другой просвет меж кусков, так удачно их срывавших от женщин, он оценил формы музыкантши. После того, как улетел с ветерком последний звук мелодии, прелестницы, весело болтая зашли за холм. Друзья последовали за ними и увидели, что там были разостланы богатые ковры и расставлены складные столы, с блюдами фруктов и сладостей, кувшины со щербетами да ключевой водой, а евнухи кофеджи готовили над специальной жаровней кофе и чай. Девушки рассаживались за этими столами. Далее задерживаться было опасно, и принц Чизуру потянул Симидзу за рукав прочь: — Пошли, пока нас не обнаружили и не приказали евнухам гнать нас отсюда кнутами. — А они могут? — Хочешь проверить? — Юкимура поднес ко рту руку и набрал полную грудь, будто и правда хотел крикнуть. — Нет, — одернул его Хадзиме, — пошли отсюда. Вернувшись к оставленным слугам, они вскоре нашли чудесное место, где со скалы был слышен морской прибой, а кроны персиков заслоняли собой солнце в знойную пору. Тем временем, знатные маракандки даже не заметили, что за ними кто-то наблюдал, и продолжили угощаться яствами. Самая молоденькая из них, еще почти девочка, вертела головой в каштановых кудряшках и щебетала, как канарейка: — Как интересно, что мне подарят в день каире? На празднике даже шах-икбаль и хазнедар-уста из дворца самого шаха будут. Драгоценная Ширин, ты ведь знакома с ними и расскажешь мне, как их лучше принять? Черноокая Ширин поставила серебряный кубок с ключевой водой, ободряюще улыбнувшись подруге: — Не беспокойся, Фарангис, они очень хотят на твой праздник и будут рады познакомится с тобой. — Ты такая хорошая, Ширин, — она, как бельчонок, стремительно развернулась в другую сторону. — Айша, ты ведь тоже будешь на празднике? — Да, — скромно опустила ресницы кареокая миниатюрная шатенка, — госпожа идет и мы с ней. Она так и сказала на днях «Если, икбаль великого шаха Юсуфа ос Салтане идут на каире Фарангис из дома Ираклия, то и икбаль его брата главного эмира Газвана ос Салтане тоже должны пойти». Фарангис захлопала в ладоши: — Как чудесно! Все будут на моем празднике — это так порадует матушку. Юная прелестница мечтательно посмотрела поверх крон персиков на небо воображая, как после такого каире вереница свах будет осаждать порог их дома предлагая самых лучших женихов. — Драгоценная Ширин, а у тебя уже есть жених? — Нет пока, для каире из такой знатной семьи трудно подобрать достойного жениха. Мой брат пока думает. — Это как скучно, — приуныла Фарангис. Девочка опять подняла глаза к небу и долго смотрела в него, будто пыталась увидеть там что-то свое. Солнце неуклонно катилось за горизонт, готовясь утонуть в море. — Нам пора возвращаться, — сказала Айша вставая из-за стола, чем подала пример остальным благородным ханум и каире. После того, как слуги убрали все, на том месте будто бы ничего и не было, только платок зацепился за ветку лавровишни. Возвращались домой и принц Чизуру с верным вассалом князем Симидзу. Они шли той же дорогой, держа листы со стихами, написанными свежей тушью. Возможно, это была судьба на пару с заигравшимся ветром, когда шелковый сорвало с ветки и пронесло мимо принца. — Смотри, что забыла пери-соколица? — взмахнул Юкимура пойманным платком. — Оставь себе на память, — предложил идущий впереди Хадзиме. — А если она за ним вернется? Его друг пожал плечами: — Скорее всего, она про него уже и забыла. Мастерицы сделают ей новый. Такую тонкую ткань и на ветку не повяжешь — обязательно испортится. Юкимура ненадолго задумался. Затем взял один из листов бумаги и аккуратно сложил его так, чтобы стих оказался наверху и не испачкал тушью. Затем вложил в получившийся конверт платок, и, положив на большой плоский камень, видный издалека, прижал с краев камнями поменьше. Видя такие приготовления, Хадзиме присвистнул: — Какой хитрый способ пригласить на свидание. — Это, если приглашения примут. — А могут не принять? Дружище, женщины любопытны, прямо, как кошки, чтобы клюнуть на такую уловку. Ей обязательно захочется узнать, кто написал о ней стих. Принц, признавая правоту князя, похлопал его по плечу, и они пошли дальше. Ширин вернулась туда, когда ярко-красный диск солнца уже готовился нырнуть в море. Она увидела на большом камне сложенный и прижатый лист со стихами, а из-под него трепеща на ветру яркими сполохами красок вышивки вырывался край любимого платка. Склонившись над бумагой, она прочла: О кто ты, юное созданье? Пери или соколица? И почему мой взор, К тебе прикован, Как будто заколдован? На память о тебе, Мне остался лишь венок, Да улыбки сладкой призрак. Пока читала, дева хмурила брови, став еще больше похожей на упомянутую птицу. Но потом ее лицо потеплело, обретя нежность. * * * Ароматный парок поднимался от чашек кофе, растворяясь в майских сумерках. Выводил пронзительно нежную песню ней. Шах Юсуф, расслабленно откинувшись на шелковые подушки, время от времени потягивал трубку наргиле. По его правую руку сидел великий казначей Фагфур Ираклия, тоже разморенный негой, он лениво протягивал руку к блюду со сладостями и запивал их крепким кофе. Напротив, сидела эмира вошедшая в ворота Нисы еще в полдень. Госпожа Атба была из тех редких женщин, которые надели мужской убор. Она была: высока, стройна, носила тюрбан, а лицо прикрывала из женской скромности платком, под кафтаном, как настоящий воин имела меч. Сидевший здесь же Усама, и я из-за его спины пожирали глазами это необычное диво — женщину эмира. А она между тем, отогнув край платка, взяв чашку тонкими, изящными пальцами с шероховатыми мозолями от постоянных тренировок с оружием пригубила кофе. Как будто, так и надо, будто быть женщиной и носить оружие — это обычное дело. — Рад приветствовать эмиру Атбу в Бирюзовом дворце, — сказал шах. — Надеюсь, дорога была легкой? — Да, я прибыла благополучно. Приехала налегке; только с подарком. Я бы никогда не позволила себе пропустить такой важный день для малышки Фарангис. Улыбнувшись, казначей стал похож на добрейшего дядюшку: — Дочь будет рада видеть давнюю подругу. Помню, кода вы с отцом приходили к нам в гости, она не отходила от тебя ни на шаг. — Я тоже ее очень люблю. Слышала, из-за праздника перенесли женский базар на этот месяц. — Так и есть, — кивнул Фагфур. — Тогда, думаю, мне стоит его посетить и выбрить наряд к празднику. Дома только воинская одежда. Казначей, все так же благодушно улыбаясь, отправил в рот последний кусочек рахат-лукума. — Ханум Атба, — шах поставил пустую чашку на стол, — надолго ли задержишься в Нисе на этот раз? — На полтора месяца точно. Надо заняться делами на вверенных мне всевышним землях. — В таком случае, не будет ли ханум присутствовать на спуске на воду новых кораблей флота Мараканда? — Если присутствие скромной эмиры будет угодно шаху — почту это приглашение за честь. — Оно будет угодно шаху. Эмира, поставив чашку, не вставая, поклонилась тени всевышнего на земле, выражая признательность. Я с надеждой посмотрел на шехзаде, может он возьмет меня с собой на спуск кораблей? — Как дела обстоят на границе? — В Басре и Шарии собирают войска. Пустынные племена Халиджи ведут себя неспокойно, их всеми силами пытаются втянуть в конфликт. Там появилось множество людей нанимающих воинов в обе армии. — Есть предположение, куда будет направлен поход. — Даже три. Это может быть войной Басры и Шарии — недавно возник спор между правящими там шахами. Или они готовятся к походу на Идай. Самый худший для нас расклад, если поход будет на нас, они вполне моли воспользоваться отсутствием главнокомандующего эмира Газвана ос Салтане и наших лучших войск. — Зря надеются на легкую победу, — ответил Юсуф. — Я уже на всякий случай отправил в пограничные крепости дополнительные отряды под предводительством эмиров Махира ос Футата, Хасама ос Сафавиана и Омида ос Саиджана. — Ваша мудрость и прозорливость не знает границ, — ответила эмира. * * * По мере подготовки женского базара Тадж ун Мулук все чаще звал меня помощником. Не будь работы так много, можно было бы подумать, господин дабир специально пытается чаще вызывать меня к себе. Но не буду тешить себя надеждой понапрасну. Как бы он ни был со мной учтив и приятен, как бы ни истосковалось мое тело, по жарким объятьям и страсти, приходящей под покровом ночи, скорее всего, ему просто нравился мой аккуратный подчерк и покладистый характер. Дабир Тадж никогда не жаловался на меня, как на остальных писарей. Их отцы происходили из почетных семей города, и пристроили сыновей на хорошие должности, но обязанности такие писари выполняли кое-как. Когда он взял меня с собой в город в первый раз, господин дабир вселил надежду в мое сердце. А случилось это так. Для подготовки всего необходимого нам пришлось обходить всех самых лучших мастеров Нисы. Мы свернули на боковую улочку, Тадж говорил «по ней можно срезать путь до лавок ювелиров». И спустя пару шагов я оказался прижат к стене и его губы накрыли мои. Поцелуй был жадным и долгим. По почти забывшему любовную страсть телу прокатилась волна предвкушения. — Я хотел это сделать с первой нашей встречи, Ферузе. Мы дышали в унисон прерывисто и жадно, как вынырнувшие из-под воды. Было такое искушение потянуться еще за одним поцелуем. — И все-таки я вам нравлюсь. — А ты сомневался в этом, Ферузе? По переулку зашаркали шаги, и мы буквально отскочили друг от друга. Из-за поворота вышел старик в поношенном полосатом халате. Когда он прошел мимо них и скрылся за другим поворотом, мы прыснули от смеха. — Ферузе, я найду способ нам быть вместе. Я согласно кивнул, и мы отправились дальше к первому ювелиру Нисы Харси ун Каффору. [1] Шах-икбаль — фаворитка шаха, занимающая более высокое положение по сравнению с просто наложницей, но не имеющая детей от господина. Приставка шах в данном случае означает принадлежность к шахскому гарему. [2]Хазнедар-уста — дама с самым высоким положением в гареме после матери шаха. Экономка, управительница и казначейша гарема. [3] Каире — девушка на выданье.