Искусство лжи

song: toes by glass animals

      Случайно разбрызгивая капли воды в разные стороны, Чан смывает остатки пены для бритья с лица. Оценивающе пробегается взглядом — твердая десяточка. Вчера он пришел домой в часа два ночи, проболтал с Хенджином еще два и довольно легко вырубился около четырех утра. — Нам нужна легенда. Один твой дружок с мозгами, — сказал тогда Хенджин, отставляя от себя пустой контейнер.       Чан сначала не придал этому значения, отмахнулся. Лишь дойдя до дома, его осенило. Лампочка загорелась так мощно, что дотронься до нее и обожжешься. Легенда в голове рисовалась легкой рукой, изящные длинные пальцы — хенджиновы — держали кисть. Он следил за цветастым следом, что оставлял пучок ворса, иногда отвлекаясь на точеные фаланги, под которыми красовались кольца. Линии были нежными и аккуратными, такими пластичными и энергичными, будто живые. Чан так замечтался, что не заметил, как поднялся на свой этаж. Когда разделся и лег, почти поверил в то, что с Хенджином они несколько месяцев в отношениях и по родной привычке хотел написать, что добрался целым и невредимым, и Хван может не переживать о нем. Усмехнулся в потолок, когда обнаружил себя, печатающим: «Я уже дома, все в поря».              Все и правда почти в поря.              Они списались, сцепились так крепко, что не могли оторваться от ярких экранов телефонов, лежа в кроватях. Дополняли выдуманную, ужасно приукрашенную, но очень похожую на действительность, историю мелкими деталями. Они смеялись в телефоны, не осмеливаясь отправить голосовые друг другу. Они так хорошо спелись, что Чан успел подумать, что действительно все в полном поря.              Встал он, на удивление, волшебно просто. Одеяло не тянуло магнитом, кровать легко отпустила. Чан соскочил и почувствовал то самое киношное желание жить и творить. Чонин в беседе жаловался на самое паршивое в его жизни утро, а Джисон еще даже не проснулся — бедолага собрался проспать первую пару.              Долго смотрел на открытый ночной диалог с Хван Хенджином. Пальцы сами тянулись к буквам, а буквы сами складывались в «доброе утро». Чан сдержался, чтобы не добавить ублюдскую скобочку в конце. Нажал «Отправить» и отправил телефон в полет на кровать, молясь на то, что он провалится сквозь одеяло, простынь и матрас, затеряется в глубинах вселенной.              Прячет лицо в полотенце и краем уха слышит знакомый звук уведомления из спальни. Смотрит в зеркало и глупо пытается сдержать лыбу, лезущую на лицо. Твердая десяточка.              Тянется к телефону, с нелепым трепетом и надеждой заходит в сообщения. Ян Чонин, проклинающий его за излишний позитив в восемь утра. Красные штаны лишь прочитали сообщение. «Прочитано» впивается в мозг такой коркой, которую хочет ногтем содрать, чтобы кровило.              А еще предательски подскакивает осознание, что их легенда и не такая уж идеальная. Ночная эйфория, какая-то незваная раскрепощенность, приползшая под покровом ночи, затуманила разум, околдовала и свалила в закат. Утром вуаль рассеялась, и Чан трезвыми глазами пялился в экран.              «Прочитано» показывает ему язык. Чан топчется у дверей университета.              — Чего стоим? Очередь? Не пускают? — Чонин вяло улыбается. Вдыхает утренний воздух и сонно прикрывает глаза, зевает.              — Ты заставляешь меня хотеть спать, — недовольно выдает Чан, оглядывая друга и чувствуя подступающий зевок. Уши почти закладывает, а зев почти вылетает изо рта.              Яркий шлепок по заднице отгоняет сон борзо.              Синяя голова сначала появляется на дальнем периферическом зрении, среднем, ближнем… и наконец перебирается на центральное. Хван даже не оборачивается, невозмутимо заходит в здание университета, будто и не он только что шлепнул Чана, будто они вовсе не знакомы.              — Вы теперь совсем не скрываетесь? — от Чонина сквозит недосыпом с раздражением, которое подступает и к Чану.              Чан хмурится и не понимает, на кого злится сейчас больше. На красные штаны с гартерами или на Чонина, легко передающего свой настрой другим. На обоих. Закатывая глаза, оставляет Яна без ответа и заходит в здание, чуть ли не распахивая дверь до упора.                     — Аудио или фото, ты сказал. Как будем это исполнять?              Хенджин пожимает плечами.              — Я не думал об этом, честно говоря, — вновь тянется к одноразовым палочкам. Лицо полное затишья. — Не понимаю, как ты мог сказать, что мы встречаемся. Оговорка по Фрейду?              Чан хочет возразить, потому что с Фрейдом знаком и его осмысленные оговорки совсем сейчас не к месту, как и почти смущенная, точно довольная полуулыбка Хенджина, что будто бы подловила Бана на чем-то таком личном, интимном.              Хенджин спокойно продолжает, игнорируя попытки Чана раскрыть рот.              — Хотя, знаешь… Твои друзья так удивились, — доливает в стакан шипучую пепси, — так что можем побыть парочкой какое-то время. Никому не нравятся не отлипающие друг от друга слащавые парочки. Поверь мне, я могу быть очень слащавым и не отлипающим.                            — Спустя время они забудут про спор, а мы «расстанемся», — бубнит под нос Чан, мрачно двигаясь по коридору к стенду с расписанием. — Забудут… Расстанемся… Ебаный стыд… Это же нечестная победа. Это и не победа совсем…              Чан чувствует, как мозг от всего плавится. С Хенджином мозг плавится. С Хенджином он чувствует себя голым, стоящим по колено в сугробе. Мысли скачут как блохи на бездомной собаке. И холод пробирает до мурашек. Он дергается у стенда, выискивая колонку со своей группой.       Совесть упирается в стену рядом. Она с удовлетворением улавливает недовольство Чана, тянет за ниточки и ждет удачного момента, чтобы вновь вгрызться ему в глотку. Горячее желание честной победы сидит на шее Чана, обвязывает его крепче, вяжет узлы, протягивая нити совести.              — С другой стороны, — он слегка склоняет голову, взглядом уткнувшись в нужный квадратик с перечнем дисциплин на сегодня. — Это же я сказал, что мы встречаемся…              — Ты разговариваешь сам с собой? — Хан Джисон появляется где-то сбоку.              — Блять! — Чан отскакивает к стене. — Я думал, ты не придешь на первую пару.              Джисон выглядит помято, по ощущениям он только что достал себя из кровати, разгладиться еще не успел, как и проснуться окончательно. На щеке у него засохла зубная паста — не особо заметная полоса, но Чан цепляется за нее взглядом, и настроение постепенно возвращается к твердой десяточке. Джисон часто, хоть и неосознанно, поднимал ему настроение какими-то своими, джисоновскими, действиями и характерными только ему фразами. В этой зубной пасте ничего особенного, это даже не смешно, но Чан хочет подтянуть улыбку на лицо.              — Чонин, — коротко выдает Джисон и поворачивается к расписанию. — Пиздец, лучше бы не приходил.              То, что Джисон гений все поняли сразу же, как только узнали, где тот живет — напротив университета.              — У нас третья пара совпадает, еще пересечемся, — салютует Чан и двигается в сторону нужной аудитории. Ему кажется немного неправильным вот так бросать друга, но позитив шлепает его по заднице и подгоняет по коридору. Что-то всеми силами тянет его на лекцию.

***

      song: softcore by the neighbourhood

             Хенджин открывает глаза, сонно фокусируется на белом потолке и прислушивается к своему дыханию. Как-то отдаленно наблюдает за тем, как его грудная клетка поднимается и опускается. Фокусируется на дыхании, и автопилот выключается. Хенджин усмехается, вдыхает полной грудью, рукой пытаясь нащупать телефон под подушкой.              До будильника двадцать минут. Переворачивая подушку на прохладную сторону, думает о лапше — живот жалобно угукает в ответ, думает о пениджоме и встрече с Чаном — Хенджин забыл, что нужно дышать самому, вновь делает глубокий вдох. Слезы из-за зевка катятся к ушам.                     

— Что тебя заставило передумать?

                    Вопрос крутится вокруг головы, уродливо мерцая мелкими огоньками. Чан сказал, что сделает ради него все — и это было так безвыходно, и… честно? Хенджин, наверное, никогда такого в свою сторону не слышал, жалкого намека не было. А тут отчаянно брошенные слова прямо в лицо. Он не знал, что с этим делать — взять никак не решался, но и оставить валяться на земле у университета тоже не мог.              Все же вернулся за ними, подобрал и спрятал надежно. И приперся к Чану в столовую. Хенджин усмехается, вспоминая об этом. Ему так чертовски интересно, куда приведет эта чанова искренность, за которой он слепо бредет в темный лес, где даже тропинки нет. Ему не страшно, потому что Чан идет рядом и надежно держит его за руку. Хоть и держит, потому что в отчаянии.                     А Чана в лес ведет его вранье.                     Хенджин посмеивается, когда заходит в университет; ладонь побаливает из-за того, что Чан имеет привычку носить ключи в заднем кармане. Хенджин не жалеет, воздушной походкой двигается к аудитории, по пути доставая телефон. Листая диалоги, спотыкается о прочитанное «доброе утро». Брови съезжаются, а мозг напрягается. Кажется, он по привычке прочитал все сообщения с утра, даже не сообразив до конца от кого и что. Хенджин не видит в этом ничего трагичного — блокирует телефон.       — Ты прочитал сообщение и не ответил, — Чан у самого входа заметил синюю челку в разные стороны, будто у него встроен счетчик Гейгера, а Хван — мощное скопление ионизирующих частиц. Рядом с красными штанами всегда свободно. Может, он и правда радиоактивный.       — Случайно прочитал, — Хенджин не улавливает раздражения и это его прямо радует. Действительно, Чан все раздражение вылил перед входом в аудиторию. — Доброе утро, сладкий.       Он так наигранно посылает воздушный поцелуй и так сахарит в голосе, что у Чана немного кружится голова, и тот не замечает Ян Чонина, проходящего мимо. Чан смеется искреннее и отодвигается от него шутливо.       Чонин цепляется за Хенджина, и они встречаются взглядами. Хенджину прямо хочется сделать что-то очень неправильное — облизать мочку Чана, прикусив, или сесть тому на колени, лицо, куда-нибудь еще — ну такое, чтобы эти лисьи глаза на лоб полезли. Просто потому что. Просто потому, что Чонин — уязвимый и бить нужно по нему.       — Хенджин, прекращай на меня смотреть так, будто сейчас въебешь мне в нос.       — Тихо, я думаю, — он щурится, оглядывая сидящего Чана.       — О чем? — аккуратно интересуется, снизив свой уровень шума. Даже не двигается особо.       — Как нам красиво соврать дальше.       «Соврать» ощущается впившейся костью под ноготь. Чан морщится, потому что ложь напоминает о себе; прорывается глубже, рвет мясо и всаживается надежно. Пытается достать, но лишь себе больнее делает.       — Что с лицом? — спрашивает Хенджин, неосознанно приближаясь. Сжимает свои пальцы на левой руке, поглаживая фаланги.       — Может, мы просто трахнемся?..