Искусство лжи

      Пальцы цепляются за рукав, лезут под, оглаживая запястья. Чонин думает о наручниках: в голове эти пальцы уродливо удлиняются, темнеют, обвиваются вокруг и затягиваются в тугое кольцо — Чан в ловушке. Чонин отворачивается, хмурясь. В углу тетрадки вырисовываются хаотичные стремительные отрезки разной длины. Они не успокаивают, наоборот, нервируют еще больше, заставляя двигать ручкой быстрее и быстрее. Чонин заводится с каждой секундой сильнее.       Джисон сказал не париться. Сказал не думать про спор так много и усердно. А еще то, что это несерьезно. Но у Чонина натурально дергается щека от того, как Хенджин сейчас вполне серьезно ластится к Чану. Ведут себя так свободно и счастливо, так комфортно и уверенно друг с другом, будто они действительно, сука, встречаются уже месяцев шесть-семь.

Бутылек смазки хлюпает над ухом. Пачка презервативов валяется на полу, от нее будто откусили кусок. Толстовка удачно зацепилась за парту.

      Чонин съеживается и смущенно переводит взгляд на переключающего слайды презентации преподавателя за столом, когда картинки вспыхивают в голове, как наяву, одна за другой. Картинки хватают за волосы и вставляют в глаза спички, продолжая сменяться и настырно показываться. Он пытается не смотреть, не думать, не обрабатывать и даже не дышать.        Пальцы сжимают край стола. Хенджин эстетно прогибается, и горячие руки нежно перехватывают его обнаженное тело. Сухие губы раскрыты характерно. Чан целует открывшуюся шею мягко и звучно, медленно толкаясь. У Хенджина лицо кривится, но так по-блядски красиво, что Чонин завидует, все еще пялясь на стол преподавателя, который уже что-то чертил на доске. Чонин уже не уверен, записывался ли он вообще на эту дисциплину.              Чонину думается, что у Хенджина тело красивее, чем у него, — воображение быстро откликается, вырисовывая изгибы роскошнее, подчеркивая ребра и добавляя художественный блеск влажному стану. Такое тело смотрелось бы в руках Чана правильнее. Безукоризненно… Да и выгнуться бы он так не смог. Моргает несколько раз в попытке переключить картинку на другую, снять наваждение. Представлять, как твой друг твой хён занимается сексом с его парнем, как-то запарно. В прямом смысле этого слова: Чонин остро ощущает, как в аудитории душно. Оттягивает ворот футболки пальцами.       Чановы губы целуют ключицы, спускаются ниже и — идеальное тело Хенджина модифицируется, расплывается; на его место приходит скромное, угловатое щуплое тельце с родинками. Чонин бесшумно бьется лбом о парту — дальше представлять это просто невозможно. Ошибка на весь экран, пожалуйста, позовите разработчика! Щеки мигом наливаются красным.       Когда они только познакомились с Чаном, Чонин думал, что ему повезло иметь такого активного в университете знакомого. Как только они начали теснее общаться, Чонин думал, что ему чертовски повезло иметь такого парня, как Бан Чан, в кругу своих друзей. Как только он просек, что Чан не только по девушкам, но и по парням, напрягся.              Напряжение ударило ему в голову, из-за чего целый день тогда ходил нагруженный и переполненный. Чану он так и не признался, что это именно он во время пары зашел в мужской туалет, что это он дал деру, когда услышал чужие мужские стоны с тихими переговорами, в которых признал Чана. Боже мой, он стонет как мечта. Так низко, цветисто, бархатно, блять, волшебно — Чонин перепутал аудитории, когда пытался вернуться на лекцию, все мысли остались у полосы раковин в мужском туалете, они из него просто глупо вывалились. Одно он знал точно: говорить нельзя молчать. Запятую поставил карандашом, каждый день желая стереть и переставить в другое место.              Он продолжал делать умное лицо, уверенно вещать о девушках и довольно кивать, когда Чан рассказывал, как приударил за второкурсницей, выпускницей и официанткой в кафе. Иногда хотелось ударить вопросом в лицо. Почему скрываешься, черт возьми? Ты думаешь, я тебя осужу? Эта недосказанность причиняла ему больше боли, чем то, что ради довольной чановой ухмылки, азарта в его глазах, бесперебойной сладкой болтовни, он говорил о том, что самого совсем не радовало.              Чонину всегда нравились парни, и он до последнего отрицал то, что ему нравится Чан.              Ему нравится Чан, да. Как человек. Как друг. Как па — зажмуривается и перезапускает мыслительный процесс. Нельзя. Если скажет вслух, то сломается. И держаться дальше будет бесполезно.       Когда Чонин согласился на спор и пожал руку Чану, он был уверен, что выиграет. Потому что прекрасно знал то, что, несмотря на такое обворожительное личико, Чан не владел заговоренным костюмом, способным притягивать людей и уламывать их на случайный секс. А еще правильность в Бан Чане жила; может быть, она была дохленькой и тощенькой, но живой. Глаза Чана, полные решимости, с бликом безумия, его уверенность пошатнули, но зашедшие в столовую красные штаны быстро укрепили ее вновь. Они не ладят — придется туго. Когда Чан направился к столу Хвана, Чонин уже вовсю формулировал свое желание.       Чан, а расскажи свой самый потаенный и грязный секрет. Чан, а раскрой мне душу, обнажись передо мной всем сердцем.       Чонин был в восторге. Победа почти была у него в руках, он ощущал ладонями тепло и видел это светлое пятно перед собой. Он не знал, что она умрет у него на руках. Хван Хенджин подсел к ним за столик.       Глаза Хвана смотрят прямо в душу Чонина, пока его втрахивают в преподавательский стол, документы на котором разлетелись, как осенние листья или его надежда на счастливое будущее с парнем, что стонет как мечта, на ветру. Чонин в ужасе. Хенджинова насмешка ужасно его оскорбляет, и глубоко в сердце селится обида.       — Я не хочу смотреть на фотку или слушать голосовуху, — шипит Чонин у стены. Рядом Джисон закатывает глаза. — Давай без твоих нравоучений только.              — Прости, не могу, — Джисон прочищает горло. — Очередная…              — Глупость, которая вышла нам всем боком! Да-да, Хан Джисон, ты это уже говорил и не один раз! — перебивает он яростно. — Я уже понял, что спорить с Чаном — ужасная затея. И я жалею об этом, понятно?              — Скажи об этом Чану, — спокойно предлагает Джисон, прекрасно понимая и даже разделяя чувства друга. Он знал, что так будет. Что-то ему подсказывало. Возможно, здравый смысл, который был только у него. — И вся показуха, может, закончится.              — Какая «показуха»? — Чонин выпрямляется.              — Ну… — тушуется Джисон, — они же раскрыли свои отношения, чтобы Чан-хён выиграл спор… А так, вроде, и не планировали раскрываться? И-и ты хочешь, чтобы это закончилось, так ведь? — Чонин кивает. — Вот… Все будет, как и раньше, надеюсь? Они будут скрываться дальше после того, как ты, ну, проиграешь? Я думаю... Надеюсь? Кажется, я повторяюсь. Нет?              Чонина это не воодушевило, зато слово «показуха» ему очень пришлось по вкусу.       Клыкастая улыбка вновь сияет на лице.