Искусство лжи

      У Хенджина тонкие лодыжки, такие тонкие, что Чан легко обхватывает их пальцами и захватывает в кольцо. Уставшие ноги гудят. Нежность, передающаяся по прикосновениям, приятна коже. Целует выпирающую костяшку, из-за чего Хенджин смущается и прячется в капюшоне толстовки, тянет шнурки, удерживая за эглеты.              Толстовка общая, но чаще всего ее носит Хенджин. Точнее постоянно, круглосуточно, не снимая. Хотя изначально купил ее Чан, себе. Надел один раз, в примерочной, а дальше и возможности не представилось. Хенджин влюбился в нее моментально: вцепился, померил и кинул на свою сторону в шкафу. Когда они съехались, многое чаново стало хенджиновым и наоборот. Никто не возражал, всех все устраивало. Тем более вещи часто перемещались с одной стороны на другую. Чану очень нравилось жить в квартире Хенджина, чувствовать его присутствие в каждом углу и в каждом предмете, находить его волосы на полу, на столе, в кровати, в трусах; а Хенджину просто нравилось поправлять его и говорить наша квартира, помогать Чану обустраиваться и давать ему пространство. Квартира одиночки потихоньку заполнялась, перевоплощалась; когда чего-то не хватало, они вместе заказывали что-то общее, совместное, и некогда пустая гигантская квартира визуально уменьшилась, стала полной.              Чан массирует пальцами уставшие ноги, надавливая в некоторых местах. Витиеватые вены на руках проступают моментально, и Хенджин почти засматривается. Кончики пальцев проходятся по голени, задевая след от носков. Хенджин блаженно выдыхает, ныряя глубже в капюшон. Остается только холодный нос.              Чан скрупулезно делает массаж, хмурится от усердия. Так хочет сделать Хенджину приятно, чтобы тот забылся, и вся усталость вытекла аккуратно.              Глубокий вздох удовольствия.              — Иди сюда уже, — из капюшона показываются глаза, хитрожопые до ужаса и довольные в такой же степени.              — Тебе нравится же, — подмечает Чан, продолжая надавливать в некоторых местах, а в других поглаживать круговыми движениями.              — Ну не хочешь, как хочешь, — фыркает он, разваливаясь в кровати окончательно, без шанса встать или затянуть кого-нибудь в объятия.              Чан посмеивается и двигается пальцами выше, по большеберцовой. Невесомо очерчивает колено и ощущает проступившие мурашки, что быстро разбегаются по всему телу узором. Большим пальцем обводит желтоватый синяк под коленом. Глаза забегают на шорты.              — Давай тебе гартеры купим, — вдруг говорит он и ведет ладонью по бедру. — С металлическими вставками… А я бы себе портупею взял.              — Ага, а потом завалимся в бдсм-клуб с черным дилдо наперевес, — трясет рукой в воздухе невидимым дилдо, почти угрожающе, — руки на стол! Это трахобление!              — Ужас, это даже не смешно… — Чан первые секунд десять хорошо держит серьезное лицо, а после сдается — уши его предательски краснеют, и он давит хохот в ладонях. — Какой кошмар, почему мне смешно?!              — Ты всегда смеешься над моими шутками! — довольный Хенджин смеется от того, что смеется Чан над его действительно дурацкой шуткой.              Когда красный лицом Чан пытается откашляться после приступа смеха, Хенджин садится в постели и поправляет ему непослушные глубоко синие прядки, вставшие в разные стороны упрямо. Он тоже хотел перекраситься, но краски хватило только на Чана, а потом как-то не до этого было. Ныряет в домашние кудри, цепляет и вытягивает в нужном направлении, укладывая.              — А с чего вдруг? Гартеры… Думаешь, они мне пойдут?              Глаза заняты прядками. Он не замечает, как на него сейчас смотрит Чан. Особенно тепло, расслабляясь с каждым движением его руки.              — Ты же знаешь, что я люблю твои ноги, — он бережно оглаживает бедра теплыми ладонями. Такая нежность скручивает живот, и тепло спускается с сердца вниз. — Конечно пойдут.              Большой палец любовно гладит точеное колено с нелепо поставленным синяком. Хенджин смотрит на это движение и понимает, что еще парочка этих амплитудных туда-сюда пальцем, и он либо расплывется плотной лужей, либо залезет на чужие колени. Одно из двух. Одно из двух.              Хенджин упрямо сидит, и тогда чужие губы ложатся на бедро. Чан для удобства приподнимает его ногу, чуть сгибая, и целует внутреннюю сторону. Ластится носом и щекой. Горячий.              Тело остро реагирует — Хенджин неосознанно дергает ногой, когда начинает проваливаться под чужими прикосновениями. Поцелуи Чана всегда бархатные, приятные сердцу и телу. Он плывет, когда пальцы нагло лезут выше, залезают под шорты и встречаются с бельем. Дыхание сбивается, и Хенджин падает на подушки, в кулаке сжимая манжет толстовки.              Расставляя ноги шире и приподнимая бедра, позволяет стянуть с себя домашние шорты. Толстовку раздражающе поднимают до груди; Хенджин добровольно старается поднять ее еще выше. Там, куда ложатся чановы ладони, пылает и пульсирует, почти зудит — еще, еще.              Чан целует около резинки, дразнится и тя-янет. Смотрит с интересом в поплывшие глаза и целует вновь, влажно и причмокивает специально. Живот под его пальцами дёргается, и Чану пиздец нравится. Контроль собирается подле него. Нравится, как от простых поцелуев и поглаживаний у Хенджина крыша отъезжает, как он сбивается со спокойного дыхания и сдирает кожу с губ. Дергается в постели, задирая толстовку до горла, желая дать Чану больше пространства для поцелуев, желая просто дать.              — Ты долго там елозить будешь? — Хенджин еще не капризничает, хотя очень хочет. Ищет по постели руку Чану, нуждается в его пальцах в своих — сжать и не отпускать, сжать и к себе прижать. Ему это нужно. Сердце стучит где-то в горле.              — Боишься, что быстро кончишь? — Чан уже откровенно издевается и запускает пальцы, которые не словил Хенджин, под белье. Хенджин шипит, задерживая дыхание; грудь вздымается. — Да, точно, ты быстро кончишь.       Если смотреть издалека, то кажется, что в их отношениях ведет Хенджин, а Чан за ним просто плетется следом, добровольно и с любовью. Хенджин тянет его за руку, за собой, смеется громче грома, а Чан улыбается, стараясь быстрее перебирать ногами, потому что шаг не такой широкий.              Чонину каждый раз смешно до слез, когда эти двое ругаются, и Хенджин удаляется от Чана на добрый километр за два-три шага.       — Черт, — пыхтит Хенджин в подушку.              — Все хорошо?              Добавляя третий палец, Чан целует копчик и поглаживает напряженный живот. Хенджин узкий.              — Да, но мне кажется, я скоро кончу, — смущённо бормочет, упираясь щекой в шелковую наволочку, она гладит его ласково. Колени разъезжаются в стороны, и он проседает, прогибаясь глубже в пояснице.              Член болезненно стоит. Нужных для разрядки прикосновений его лишили. У Хенджина руки чешутся так, что он гладит себя по груди и спускается незаметно по животу вниз. Лишь пара резвых движений — размазать предэякулят по головке, двинуть по стволу вниз, сжать и подняться резко вверх… Кусает щеку изнутри, жмурясь.              — Ну никакой выдержки, — Чан перехватывает руку и заводит за спину, заодно поднимая с кровати скулящего от недовольства Хенджина.              Он входит медленно. Обводит вздымающуюся грудь, задерживаясь у сердца. Знает, что Хенджину нравится — Хенджин довольно мычит, откидываясь назад и насаживаясь глубже. Сердце бешено стучит, чувствует любимую ладонь и отзывается большей пульсацией. Биение расходится по всему телу. Чан влажными губами проходится по загривку, мажет по плечам и прикусывает. Четкий след от зубов.              Хенджин сжимает член в себе, стонет тихо и жмется.              — Рано еще, — шепчет Чан и выдыхает в чужое ухо, пережимая основание члена, чтобы все так быстро не закончилось. И под жалобный скулеж начинается двигаться.              Хенджин это, блять, ненавидит и одновременно пиздец обожает. Поджимая губы, хмурится так, что во лбу напряжение дает о себе знать вспышкой.              Его потряхивает, когда Чан входит во всю длину и выходит резко. Хенджин закрывает глаза и раскрывает рот в немом стоне, чувствуя, как его заполняют до конца. Экстаз святой Терезы во плоти. Пальцы впиваются в собственное бедро, кожа трепещет, и пульс зашкаливает — Чан ускоряется, сжимая чужое предплечье. Низкие стоны вливаются в уши, и бархат разбегается по коже, обволакивая жаром тело. Наслаждение бьет через край, еще чуть-чуть и прольется. Вдалбливается в податливое плывущее тело с шлепками и хлюпаньем, разносящимся по комнате; фиолетовые пятна от лампы прыгают по стенам. Член Хенджина бьется о живот с характерным пошлым звуком, и Хенджин рвано выдыхает, постанывая от каждого удара в паре с остервенелыми толчками.              Секс с Чаном сносит крышу, и заставляет бедное сердце метаться по телу, мерцая то тут, то там в истерике. В голове только одно блядское жирное желание — больше, сильнее, быстрее. Пытается подстроиться под темп, сбивается.              Чан целует в плечо, кусается и рычит. Хенджин обычно стонет тихо: рвано выдыхает, пытаясь выдавить мольбу пересохшими губами, отчаянно сглатывает и вновь пытается, сдвигая брови сильнее. Шелковые стоны задевают чаново сердце и покрывают сладостным влечением душу. Содом и Гоморра. Под конец Хенджина всего разносит, и мальчик стонет в голос, заводясь со своей хрипоты сильнее, мощнее. Он умоляет и хнычет, двигаясь невпопад. Такой нуждающийся, ласковый и послушный. И только для Чана.              Хенджина потряхивает. Пот катится по влажной спине. Успокаивающие поцелуи за ухом отображаются слабо, фантомно плавая где-то там, далеко. Он весь сжимается и громко выдыхает имя Чана. Пачкает новую простынь. Рука, поглаживающая раскрасневшуюся грудь, спускается к члену и пальцами надавливает на головку. Его накрывает плотным полотном, Хенджин на какие-то пару мгновений теряется в темноте со звездами и яркими белыми точками, громадными астероидами. Мягкость ластится со всех сторон. Чан кончает следом, оставляя еще один укус на плече. Сразу же мягко целует и обхватывает обмякшее тело Хенджина, прижимая к себе. Тот что-то невнятное мычит — живой; прижимая ладонь к своей груди, вяло улыбается, когда чувствует тяжелый резвый стук, что расслышать можно в этой пьяной тишине.       — Все-таки мне не нравится, когда я к тебе спиной, — жалуется Хенджин и жмется к разгоряченному после душа телу.              Целует ключицу, шею и ловит улыбку губами. Пальцами проделывает тот же путь, но останавливается у шеи и слабо сжимает, большим обводя дергающийся кадык. Чувствует мерцание кожей под кожей. Хенджин целует настойчивее, кусается и играется, надавливая мягко ладонью. Во время секса любит целоваться. Чан лишь сильнее улыбается, позволяя отыграться. Заваливается на спину и довольно усмехается в пухлые губы, когда тот забирается на него, сжимая ногами бока. Давление на шею бьет в висок, в сердце и низ живота. Любит держать зрительный контакт, держать Чана за руку и обвивать его шею пальцами.              — Вот так ты выглядишь очень горячо, — отстранившись, он оглядывает Чана в падении и ослабляет хватку на горле, спуская ладонь к груди, к бешеному ритму. Припухшие губы, закатившиеся глаза и податливость, вылезающая наружу.              Чану тоже нравится, когда Хенджин вот такой.              Руками привычно залезает под толстовку и давит на поясницу, вздыхая полной грудью. Хенджин слабо куксится. И плечо вдруг завывает, аж тошно.              — Зверюга, — заключает он. — Ты так часто кусаешь плечо, тату еще не схавал случайно?              Чан смеется бархатом, шероховато, но любимо.              — Кусаю только молнии, а твоего падающего чувака не трогаю.              — Боже! Там и так пигмент повыпадывал! — он стягивает с плеча толстовку, торопливо осматривая черные линии.              — Пробьют если что еще раз, я оплачу, — успокаивает его Чан прилежными поглаживаниями.              — А мы с тобой в итоге идем на вписку к Чонину или нет? — Хенджин внимательно глазами бегает по молниям, где-то пальцем ведет, проверяя.              Чан поднимает глаза к потолку, вспоминая, про какую именно вписку речь: на этой неделе или на следующей, а в будний день или в выходной, посиделки со среды на четверг или с субботы на воскресенье? Последние дни пьяная толпа у Чонина дома не новость. Родители его свалили из их роскошного двухэтажного домика на два месяца, оставив взрослого сына присматривать за вазами, цветочками и пылью.              Чонин видел в этом возможность — возможность подняться в рейтинге популярности. Чем больше у тебя знакомых, чем ты активнее среди студентов, чем ты добрее и щедрее, тем выше шанс на сессии у кого-нибудь попросить конспекты или ответы на зачет. Чонин на этих вечеринках практически не пьет, если не считать, конечно, самые первые, в частности ту, где он спустя час от начала наблевал в любимую фарфоровую вазу его матери — Джисон тогда эту вазу мыл в ванной комнате на втором этаже с матами. Обычно Чонин на этих вечеринках рот не закрывает — знакомится, общается и спрашивает, как вы, ребятки, в унике выживаете, что по баллам, а конспекты у вас есть… Удивительно то, что ребятки к нему заглядывают элитные, с мозгами и, сука, со всеми конспектами.              — А ты хочешь? — Чан думает, что Хенджин имеет в виду «скромные семейные посиделки на четыре штуки человек в выходные», но придет, конечно, около сорока, по классике. Чан в этом уверен.              — Да, я бы сходил, — Хенджин поправляет толстовку и ложится на Чана.              — Значит пойдем.