Справедливость и Ответственность

      Пустая комната. Короткий сквозняк лишь изредка задевал свисающие картины, подобно руке, мягко касающейся лица ребёнка. Легкие тёплые лучи заходящего солнца проникали внутрь помещения и, соприкасаясь с предметами, одаривали их теплотой и слабым оттенком оранжевого света, в прожекторе которого отражались крупицы пыли. Единственной сценой было мощное пианино, обрамлённое различными вырезанными завитушками. Создавалось впечатление, что оно из прошлого; нетронутая крышка с поцарапанными уголками прикрывала клавиши. Видимо, оно пострадало при переносе в новое помещение, однако осталось таким же прекрасным. Антиквариат великого музыканта, что оставил своё сокровище из-за ненадобности.       В главной роли выступал Осаму, который, только начиная прикасаться к слегка расстроенным клавишам, ощущал себя в просторном зале театра, в окружении стен, создающих великолепное эхо.       Дазай почувствовал ностальгию, что так давно не бывал в этом месте. Эта комната, кажется, запомнила его предыдущий визит и будто ждала, оставив нотки запаха тела парня. И этот клавишный инструмент, нетронутый и такой нежный, что сопоставим с женщиной, которая так трепетно находится в предвкушении возвращения своего возлюбленного, при этом не давая себе отчёта, что тот действительно придёт.       Парень стряхнул пыль со стульчика, не прибегая к регулировке положения: за него никто не садился до самого Осаму. Шатен устроился, выпрямив спину. Детектив, что одет с иголочки, сидит в обшарпанной комнате с одиноким инструментом, при этом чувствуя противоречия в поверхностном стереотипе. Это комната олицетворяла его душу: он всегда сравнивал себя с этим побитым инструментом, что до сих пор ещё выжимает из себя звуки великолепных мелодий.       Осаму прохрустел пальцами и коснулся ими клавиш. Так поверхностно и так мягко, не прилагая усилий. Подобно пёрышку, упавшему в светлую лазурную речку. Первый аккорд для разминки звучит неидеально чисто, но так звонко, что ощущение тишины и отсутствия живой души сменилось возгласами и аплодисментами. Звуки заполняли комнату, приятно оглушая исполнителя.       Осаму сыграл вступление, подаваясь головой в такт ритму на каждый более выделяющийся звук. До начала куплета Осаму аккомпанировал себе, протягивая своей игрой некоторые звуки. Парень проникновенно, полностью погрузившись и уже чуть не тонув, взаимодействовал с нетронутым блаженством, прелесть которого чувствовал только он: — I don't wanna talk Я не хочу говорить About the things we've gone through О прожитом нами. Though it's hurting me Хотя меня это и ранит, Now it's history Теперь всё в прошлом, — чередующиеся комбинации распространялись и заполняли всё пространство. Дазай был оглушён собственной игрой. Голос разливался, подобно роднику, прозрачному, напоминающему чистую воду. — I've played all my cards Я сделал все свои ходы, And that's what you've done too Ты свои тоже. Nothing more to say Больше нечего сказать. No more ace to play Игра сыграна.       Издаваемые слова трескались, как стекло, звуча и выделяясь в нужный момент. Пылинки, что распространялись по комнате, летели точно вниз — капли дождя, бьющего по окнам, распространяющиеся по земле, затапливающие город. Нет, скорее снег, приятно холодящий кожу при прикосновении и таящий, как время, как мгновение, когда он играет.       Сейчас Дазай прекрасно обращается с клавишами, с каждым нажатием жалеет их, производя гладящие движения соскальзывающими пальцами при переходе на следующий аккорд. Он ощущал эту песню по-своему. Осаму видел образы в этих пылинках, они — яркие осколки звёзд, метеоритный дождь, что замедлил своё движение во власти гравитации. Дазай чувствовал себя на своём месте. Комната вертелась вокруг, как ему вздумается, будто подвижная сцена. Иссякшие силуэты минувших событий восстанавливали хронологию в музыке, это помещение — экран, а его мысли — проектор.       Его желанием было оказаться зрителем, от которого ничего не зависит. Он лишь массовка, сейчас беззаботность — то, во что он мог окунуться с головой, отдаться полностью. От такой детализации Осаму готов был бы разбить себе голову: он не мог контролировать мелькающие лица, но эта песня заносила его, позволяя притупить неприятные ощущения, наподобие седативных препаратов.       Осаму видел Рампо, пробирающегося по сугробам; блестящие острые снежинки заменяли ему свет в ночной тьме. Змеиные облака затянули небо, поражая своим ядом звёзды. Этот образ заставил почувствовать его творцом, управляющим чужой жизнью. Очень въедливая и нежеланная мысль. Дазай видел мир Рампо именно таким: то, что он не смог сотворить и до чего так и не добрался. Это путь длиною в жизнь. Ужасное предчувствие.       Беспокойство брало верх. Осаму стал видеть себя ответственным за чужие грехи, пытаясь избежать собственных. Это огорчение за свою неудовлетворительную работу. Слова, несущие в себе сомнительные фразы доносились лёгким шёпотом из уголков комнаты, но лишь в его воображении. — The winner takes it all Победитель получает всё, The loser standing small Проигравший довольствуется малым, Beside the victory Не дотянув до победы. That's his destiny Это его судьба.       Осаму переделал некоторые строчки, заменяя местоимением «её» на «его». В этой песне он видел себя и хотел адресовать это исключительно самому себе. Дазай разговаривал, хотя в комнате не было ни души, кроме него. Этот монолог он воспринимал как чужие слова, пытаясь на них отвечать: — The gods may throw a dice Боги могут кинуть кости, Their minds as cold as ice Их разумы холодны, как лёд, And someone way down here И кто-то здесь, внизу, Loses someone dear Теряет кого-то дорогого. The winner takes it all Победитель получает всё, The loser has to fall Проигравший вынужден падать. It's simple and it's plain Это просто и ясно. Why should I complain. Зачем я должен жаловаться?       Играя на клавишном инструменте, парень не знал, с какой точностью они вонзаются за пределы помещения. Осаму сейчас об этом не думал, продолжая совершать точные движения. Его буквально уносило от испытываемого удовольствия, что сказывалось на его мимике: он то морщился, напрягая лишь уголки губ и нижние веки, то прикрывал глаза, наклоняя голову в сторону, словно пытался улизнуть от этих звуков, и легонько вертел ей, будто отнекивался. До этого он никогда не представал таким артистичным. Звуки перешли в более тоненькие и высокие: он играл исключительно на правой стороне пианино. Будучи настолько увлечённым, он не заметил, как та самая дверь, в сопровождении грохота открывания которой он входил, не издала ни звука, пройдя через его внимательность.       Ацуши неуверенно выглянул из-за приоткрытой двери, боясь сбить наставника с толку. Дазай напоминал лунатика, и, если того резко разбудишь, можешь значительно потрепать его психику, повергнув в шок. — But tell me does she kiss Но скажи мне, целует ли он тебя Like I used to kiss you? Так, как целовал тебя я?..       Дазай постепенно начал выходить из собственной баррикады, услышав шаги. Дверь лишь начала постепенно её разрушать, а шаги привели к окончательному распаду. Последнюю строчку он пропел приглушённо, обрываясь на слове «you». Осаму не встрепенулся и даже не дёрнулся, лишь плавно опустил руки с клавиш, поворачивая голову на три четверти к вошедшему. Глаза выдавали шатена: он был изумлён и растерян, но при этом продолжал держать вид и внезапно появившуюся льстивую улыбку. Об этом месте знает лишь Дазай, и он никак не мог предположить, что кто-то вроде Ацуши его обнаружит. Впрочем, его не удивило: юноша всегда обнаруживает Осаму в самых чувствительных положениях, наверно, потому, что нашёл связь между переживаниями своими и шатена. — Дазай-сан, вы потрясающе поёте. И… эта музыка, — окончательно решив зайти, Накаджима подал голос первым. Он принял на себя то, что отвлёк Осаму, и хотел сгладить этот момент, искренне похвалив его. — Я любил это место, — неброскими движениями пальцев рук, шатен закрыл крышку пианино, вставая с места.       Сцена пополнилась ещё одним присутствующим. И кажется, у главного героя появился спутник, что делает его не таким одиноким в феерии каскада падающих пылинок. Свет исходил лишь из окна, неидеального по своей форме, но в эту секунду благодаря погодным условиям свечение, что плавно ложилось на их кожу, одежду, оставляло тени их силуэтов на полу. Лишь некоторые листья за окном отражались тёмными пятнами на музыкальном инструменте, как бы говоря, что это теперь всего лишь средство. — Где вы научились так играть? — Ацуши не смел двинуться: он не хотел разрушать этот образ, что обрисовался так чётко с его появлением. Теперь это место не только для Дазая, это ещё и территория Ацуши, что он случайно обрёл. У Осаму могло бы полностью пропасть желание приходить сюда и играть, так как кто-то узнал о его одиночной камере, но его подопечный в счёт не идёт. Ацуши никогда не лез в душу к шатену, если не был убеждён в том, что тот сам хочет участвовать в разговоре. Но вопрос об игре показался ему довольно ненавязчивым и простым. — Когда я работал в Портовой Мафии, будучи возраста ещё младше твоего, искал себе убежище для раздумий, — Дазай поднялся со стула, идя по направлению к окну через завесу лёгкой пыли, не отводя взгляда, смотря исключительно в направлении своих шагов. — Увидел, что продаётся это помещение. Думаю, это был гараж, — медленно, выделяя некоторые слова паузами, объяснил тот. — Гараж? — Ацуши действительно выглядел словно тот, кто впервые слышит это слово и требует расшифровки. Но на самом деле он недоумевал не поэтому, а от того, как музыкальный инструмент может оказаться в помещении, куда обычно ставят автомобили. — После смерти хозяина здесь всё вынесли. Его родственники продали машину и избавились от посторонних предметов, — Осаму поменял положение, развернувшись к Ацуши, но всё также опираясь на подоконник, чуть присев. — Пианино пытались вынести — как ты видишь, оно слегка потрёпанно, — но, видимо, оно не пригодилось новому владельцу, и его вернули обратно, а сам гараж закрыли. Знакомые умершего уехали, а это место так и осталось забытым, пока в него не проник я, — довольно улыбаясь, парень прикрыл глаза. Его грели эти воспоминания.       Накаджима всегда внимательно слушал своего наставника. Нередко Осаму рассказывал про себя что-то: это позволяло чувствовать Ацуши себя кем-то близким для Дазая. Доверие от наставника — лучшее, чем он гордился, не предавая огласке, и ценил больше, чем признание. — Так, — внедряя вводное слово, издалека возвращаясь к своей первой мысли, что посетила его голову, словно тигр, — что тебя привело сюда?       Ацуши опомнился. Теперь его глаза выдавали все оттенки его радужки: этому поспособствовали эмоции беспокойства и лёгкое свечение, что легло на его лицо, давая Дазаю, что был в тени, разглядеть примерные мотивы. Недолго думая, Накаджима коротко пояснил очевидное: — Директор ищет вас. Шатен отклонился от подоконника, направляясь к двери спокойным шагом. — Ты идёшь? — остановившись перед проходом, решил удостовериться Дазай, что Ацуши не прирос к полу. Тигр был внимателен к каждому шагу наставника. Видеть Осаму в собственной обители не давало шанса Накаджиме сделать что-то резкое, боясь прервать этот момент. Но Осаму был непоколебим; не сказать, что он относился к поведению Ацуши с примерной схожестью, но старался не уступать, относясь с неотъемлемым пониманием. Ацуши последовал за ним. — Честно признаться, я не ожидал увидеть вас за музыкальным инструментом, — без стеснения выводит шатена на подробности Ацуши, при этом ощущая самовольное раскаяние. — Я понимаю, о чём ты. У меня нет желания умирать в одиночестве, и я знал, что в этот вечер меня бы никто не остановил, — минорный тон на последних словах превращается в тугой, слова почти бурчат, и кажется, Дазай стремился завязать распутавшийся узел приватных мыслей. — Поэтому я решил отделаться щадящим соприкосновением с гладкими клавишами. Накаджима вопросительно посмотрел, а это дало осознание, что его товарищ на полпути к раскрытию. Сейчас он на стадии представления. — Ацуши-кун, как ты думаешь, как выглядит жизнь в иллюстрации? — внезапный разворот предстал выехавшей эмоцией на лице Ацуши, выражающей смесь погружённой сосредоточенности и перепадов степени озадаченности. — Ну… это длинный путь, полагаю. — Это — музыкальное произведение.

Человек, который сошёл с ума, Знает меня наизусть, Видит меня насквозь. Даже при свете дня. И я шепчу: «Как тебе удалось? Как тебе удалось дождаться меня?» Ночные снайперы. Раскалённые.

      Стрелки почти сомкнулись в одну линию, напоминая о завершении предыдущих суток. Акико не покинула рабочее место, оставаясь на кафельном полу. Упёршись спиной о ножку стола, она волочила куски стекла по мокрому полу, подобно игре в настольный хоккей. Её кабинет сотворил с её поведением иной разворот, противопоставляя той Йосано из её головы, наведённой на одну из стен парковки. С учётом увеличения охватываемых страхом эмоций, притупленных в следствие адреналина, девушка может почувствовать каждый кусочек промелькнувшего воспоминания лишь сейчас, на своей территории. Сине-зелёные виднеющиеся притоки вен, напоминающие реки, обвивали костяшки, проходили по тыльной стороне ладони и уходили в предплечье. Акико рассматривала их, давая себе отчёт в том, чего касались её руки и с чьими телами они взаимодействовали. Обратив внимание на свою позу, она ощущает покалывания возле копчика, возникшее из-за смещения веса. Согнутые колени свободно висят, открывая девушке вид на свои бёдра. Она проводит по ним всей ладонью, слегка сжимая, словно впервые оказалась в этом теле. Ногти цепляют капроновые колготки, сопровождая прикосновение шуршанием с небольшим хрустом. Осколок искажает её лицо, а она не стремится увидеть своё отражение. Острый конец вдавливается в слой эпителия, ощущаясь лёгким покалыванием. Не просвечивающая ткань расходится лишь в тазовой области, оставляя торчащие нити и идущие отрезком стрелки. Хороша ли была Акико по геометрии? Не то чтобы. Однако сейчас её тело, подобно листу бумаги, экспериментом находит на себе розоватые линии, приобретающие обновления в виде алой подводки. Выступающие бордовые подтёки мгновенно впитывались в ткань колготок, а небольшие капли сворачивались, ещё не успев вылезти из ран. Пощипывание, напоминающее соприкосновение с крапивой, не вызывало у девушки даже лёгкого подрагивания мышц. Ей должно быть больно — она неискренне поджимает веки, показывая лишь свой гнев, не переплетающийся с болью от порезов. Ей нужно столкнуться с реальной болью, а не тешить себя искусственным страданием, но она продолжает быть обманутой, а в эту пору ещё и изуродованной порезами. Всё тем же изящным движением Акико накидывает конец юбки, прикрывая новообразования. Девушка легонько прикладывает ладонь, сглаживая мятые края. Пробивающие звоном некоторый отсчёт часы вынуждают задуматься о времени.       Чередование переступающих ног со стороны кажется плутающим. Йосано идёт к себе домой, но её не посещают греющие фантазии о мягком матрасе, на который после каждого насыщенного дня устало проваливается тело, в складки хлопка. Заносчивые грёзы о вкусном ужине складываются в неподходящие друг для друга вырезы, ассоциируясь с острым наболевшем в виде мучительного положения — стоя возле плиты. На Йокогаму спустилась ночь, а не время всеобщего ужина. Мелатонин сражается только с самыми стойкими полуночниками, побуждая их лечь; остальные сдались и уже давно дремлют под стрекотание и жужжание насекомых. Прохлада будоражит сознание, а мышцы, окутанные слабостью, заставляют содрогаться. Акико не помнит, как пропустила закат — свою любимую часть дня. Положение солнца в полосе горизонта всегда ассоциировалось с перерождением, а, незаметно для себя перейдя в ночь, она упустила этот этап. Есть ли второй шанс возобновиться утром или ветер справится и высушит вязкий трагизм? Только как бы не увязнуть в застывшем…       Чёрный цвет сочетается со всеми, являясь базовым в палитре. Ночное небо — как тёмное зеркало. Отражает всё, что происходит за пределами зримого на площади досягаемого.        Единственный поток света, исходящий от уличного фонаря, вторгался в кромешный омут, пытаясь перебороть густоту. У него получается оказаться лишь наравне и болтаться, словно маятник.       На себе заостряет взор старая часовая башня в момент, когда ту сложно разглядеть. Её можно опоясать, размыто окинув мелкие детали, и зацепиться за громадный циферблат, чьи стрелки не меняют своего хода. Их давно не заводили. Забыл ли часовщик? Но время они, как и положено, передают: три часа двенадцать минут на протяжении всех суток. В удел кому-то выпало такое время.       Скамейка рядом с часовней находит на себе человека, черты лица которого Акико обведёт, даже не увидев контуров. Это единственная прямая дорога, идущая от Агентства к жилищу Йосано, а раз выбор пал на него, то пересечься было суждено. Парень занимает лишь половину, а оставшаяся часть дожидается разделения со второй половиной разъединённой человеческой души, что дана на двоих. Йосано в недоумении от случайной встречи в момент, когда та не ожидает подобного. Но этот парадокс заставляет тело согреваться, противостоя падающему столбику термометра снаружи. Она приближается к скамейке, а сидящий на ней поднимает некогда опущенную голову, возвращаясь из рефлексии. — Ты сегодня долго, — голос поглаживанием опускается к равнодушию, стараясь приручить. — А тебя почему занесло в такое время сюда? — малая эмоциональность переплывает в неприметность. Однако приметы поведения Эдогавы выявлены отчётливо, тут и суеверность не оправдать. — Я не возвращался домой, ведь у меня есть выбор, куда пойти, — смиренно объясняет парень неторопливым течением слов. Связано ли это с темпом его шагов, которыми он добрался сюда? Йосано видит свободное место, не метится занять его. Она хочет вынудить Рампо подняться. — Ты же помнишь это место, так? — вычисляет Акико мотив прибытия парня на область, где время остановилось. Он усмехается с сомкнутыми губами, прокручивая наводящий вопрос и его предысторию: — Да. Мы заметили Дазая на верхушке башни, с распростёртыми объятиями принимающего неизбежность смерти, — парень определяет отрезок времени, с которым они осуществляли процесс связи с остальными членами Агентства, — Нам пришлось разобраться в механизме, двигающим стрелки, чтобы забарикадировать Дазаю путь восвояси. Акико предвидела этот ответ, но не может разделить это воспоминание с коллегой. Голова забита другим. Поражающая здравый смысл отчуждённость облагораживает Йосано от статуса, в котором она находится с брюнетом, слово стопка хлама, наложенного друг на друга. У неё отсутствует понимание, как его разгрести. — Рампо, не хочешь заглянуть внутрь? Проход в часовню манил лишь Акико. Заброшенные здания чем-то напоминали её саму, она ощутила это ещё под банком. — А ты хочешь освежить память? — ненароком соединяет оба вопроса парень, таким образом соглашаясь. Закруглённая деревянная лестница поднимается на этаж выше, скрывая переход на следующий своей изогнутой формой. Если поднять голову, можно увидеть торчащие ржавые шестерёнки, показывающиеся из-за ступенек. Неубранное помещение не источает неприятных запахов, изнутри тянет непорочностью старья, за сохранение которого часовщику положено стать лауреатом. — Я волновался, — раздаётся размеренное обращение, непроизвольно будоражащее. Йосано замечает его в проходе, между границей, разделяющей башню с улицей. Дверь нараспашку, но Рампо не заходит. — Это главная причина совпадения неожиданной встречи? — норовит возникнуть встречный вопрос у Йосано. — Возможно, одна из.       Рампо по своей натуре добросердечный. С ним осторожничать нужно только в том случае, если вы являетесь участником дела и входите в круг подозреваемых. Эдогава пользуется оплошностью одного из члена сужающегося круга предполагаемых виновников, но допускает своё поведение в уместных случаях. В нерабочее время формальность частично исчезает. Он также прямолинеен, но не придирчив. Не слышны высокие запросы, сопровождающиеся капризами, но Акико всё же чувствует, что не освобождена от его прихотей. Ведомая внезапным желанием разорвать этот порочный круг и приступить к руководству, даже будучи в уязвимом состоянии, Акико выдаёт следующее: — Рампо, а тебе девушки нравятся? Неловко произнося, казалось бы, неуместную фразу, Йосано уверенно поворачивается без резких движений, строго смотря в глаза Эдогавы. Хотя, вероятно, преимущественно серьёзно. Парень в недоумении обрабатывает столь нетактичный вопрос. Он не может понять одного: её действительно это интересует? Это способ начать новую тему или тонкий намёк сомнения, решивший проявится на фоне стресса Йосано? Мимолётное оцепенение в глазах Рампо, подобно сверкающему зелёному пёрышку, подмечается девушкой, но у неё нет дополнений, которые хотел бы заполучить на неё смотрящий. — А есть повод подумать иначе? — оказавшись задетым, искоса поглядывает тот с образовавшимся интересом после ступора на Йосано. Слабый, блаженный выдох носом следует в ответ. Её не интересует правда, её интересуют впечатления. Акико не желает откровенничать, она заинтересована во влиянии Рампо на неё. — Тогда тебе не заставит труда обнять меня. Радость энергичных глаз можно отличить от уставших и наигранно счастливых. — Подойди, — произносит Йосано, которой осточертело видеть брюнета на пороге. Он стеснённо подходит, чувствуя дискомфорт с непривычки. Он не хочет превращаться в диванного психолога, но продолжает видеть скованность под загражденным спокойствием лицом девушки. — Ты не ранена? Рампо смущён просьбой и взволнован поведением Акико. Он чувствует вынужденность побыть пластырем на порезах, чем огорчён и недоволен. Эдогава бы подошёл к ней, будь она с другим настроем, будь она игривой и по-своему резвой. Определиться ему не дают женские руки, ложащиеся на его плечи, изящно обвивая. Эдогава, затаив дыхание, тщательно рассматривает мотив в глазах Йосано, стараясь абстрагироваться от собственной чуткости. Руки готовы участливо коснуться спины, о талии заводить речь было рано. Их что-то останавливает, изымая вложенную отзывчивость из опорно-двигательного аппарата. — Как видишь, я в состоянии двигаться, — с томной улыбкой парирует девушка. Кисти рук сводятся за шеей парня, прижимая его, почти к лицу возглавляющей. Чтобы не допустить столкновения носами, Рампо склоняет голову, устремляя взгляд на декольте. Посреди размытого небосвода загорается острым свечением единственная звезда, но её появление остаётся без внимания. — Мне кажется, я не должен был допустить твой уход, — сосредоточенность становится полу-прозрачной, а на передний план выдвигается чуткость, — Прости за твои кошмары. Можно было что-то изменить часами ранее, сейчас они в праве лишь подстроиться. Йосано касается ладонью чужой щеки, пальцы убирают выступившие тёмные волосы. Рампо не уверен, но поддаётся, чувствуя, как слабый магнит Акико всё же находит точку соприкосновения с его. Он наслышан о любовных связях, однако он не мог назвать это чистейшей любовью. Голову прорезали сомнения об их искренности, а в частности, в искренности прилива нежности Йосано. Она трезва, но слишком спокойна, а Рампо не может перечить, потому что чувствует вину. — Ты так меня и не обнял.       Эдогава подчиняется, сжатыми кулаками нежно вминаясь в изгиб поясницы. Хочется расправить пальцы и почувствовать новые ощущения от прикосновений, но он скован. Лицо расслаблено, он не боится, но тревожится. Йосано стремиться избавить парня от рабства рассудительности, приближаясь, воздушно целует губы напротив. Неглубокое слияние уст предотвращает возможность воспротивиться и бросить жгучую фразу. Вкус чужих губ непривычен, однако приятен. Рампо пару секунд изумлённо смотрит на умиротворённую Акико, веки которой мягко сомкнулись. Не понимая того сам, он подстраивается под выражаемые её мимикой эмоции, словно подключается к разговору, в котором желает быть действующим лицом. Частички тепла появляются из ниоткуда в теле, и продолжают мерцать, подобно полярной одинокой звезде.        Отрывающиеся друг от друга губы издают слабый причмокивающий звук, а зародившаяся искорка обожгла иллюзионный мир, моментально превращая его в пепел.       Окрыление в момент поцелуя исчезает. Рампо стремиться вновь ощутить его, пылко восстанавливая процесс. Он усиливает натиск поцелуя, настраивая так, словно он был запланирован с обеих сторон. Ладони касаются кожи лица напротив. Йосано ведёт его на поводу, пьёт его, подобно алкоголю. Для непьющего Рампо, с первого раза постичь удовольствие от такого рода напитков проблематично, особенно, если начать с неподходящего варианта. Но его влечёт, он отбрасывает мысли о совместимости. Он подумает об этом позже. Рампо теснится, направляя Йосано к перилам ведущей на вверх лестницы. Она добивается своего, но в её движениях нет страсти.       Акико, словно чистый мольберт, который управляет руками художника, держащего кисть. Парень задирает край юбки, проводя пальцами по бедру. Его дурман рассеивается, подобно утреннему туману, когда подушечками пальцев он находит выступающие рельефы. Он отвёл руку, на пару шагов дистанцируясь. В этот момент звезда померкла, оказавшись мигающим самолётом. — Что случилось? — приглушённо интересуется Йосано, находясь ещё где-то в астрале. Взгляд пытается сориентироваться в темноте. Он фокусируется лишь на линиях, повергающих в испуганное замешательство. — Зачем ты это сделала? — твёрдо спрашивает Рампо, пытаясь унять волнение. Девушка прикрывает тканью обзор, чтобы не провоцировать. — Мне нужно было почувствовать хоть что-то. Её тон серьёзен, словно беспорядочное нанесение травм медицинская надобность, как хирургическое вмешательство или инъекция. — Полегчало? — Нет. Рампо пытается увидеть в глазах Йосано хоть какую-то аутентичность. Разглядеть её истинные намерения, объясняющие её инициативность, но приходит к разочарованию. — Ты таким образом хотела отвлечься? — обременительно выдаёт голос, отягощённый весовой категорией приведённых фактов. Он понял, что девушка решила им воспользоваться. Акико смущённо отводит взгляд, наполненный тошными обвинениями собственного «Я». Она желала скрыть своеобразную удочку, которую забросила в водоём покоянного парня, проигнорировав непригодность к улову. — Я тебя отпугнула? — сдержанно задаёт вопрос девушка, пытаясь прочитать ответ по языку тела оппонента. Однако приблизительная раскладка не стояла рядом с услышанным: — Меня не возбуждают мертвецы. В голосе Эдогавы прослеживалась обида, но даже сам носитель не мог с точностью определить её источник. Он не стремился быть в отношениях, даже не задумывался о них, но и не отрицал возможность самому влюбиться в человека. Рампо не из тех людей, кто ищет вторую половинку. Он списывает всё на стечение обстоятельств и совпадения. Но в любви нельзя восстановить события, как в расследуемом деле. Возникновение этого чувства не имеет начала, оно появляется в одной интенсивности и не растёт, а лишь позволяет человеку обнаружить эту интенсивность и рассмотреть себя с разных ракурсов. Рампо не может дать достоверный ответ по поводу своей неравнодушности. Он чувствует, что нуждается в справочнике романтического пособия. Тем не менее, он опирается на факты, приводит объяснения по событиям, что могли поспособствовать влюблённости. Ему близка Йосано, дорога, как человек. Ему приятно с ней находиться и заботиться о ней, приятно разговаривать и приятно целоваться. Это ли любовь или гормональный всплеск окситоцина? Однако, соприкосновение с чужими губами не должно одурачивать. И порезы, что он обнаружил, предотвратили возможную катастрофу. — Я понимаю. Йосано расценивает это, как отказ. И она знает, почему сравнение с мертвецом так хорошо описывает её сейчас. В этом поцелуе не было чувств, они шли лишь с одной стороны. Со стороны того, кто знает её наизусть. — Йосано, — мягко окликнул парень. — Я пойду, — кротко вещает девушка, плавно отстраняясь от перил. Акико задумчиво проходит мимо Рампо, с прослеживающимся трауром направляясь к двери. Он должен что-то сказать, но её походка и оторванный взгляд от его глаз так и сообщает его мозгу замолчать. Парень сопровождает её беспокойством, что ничуть не доходит до девушки, сквозь её обособленность. — Не вини себя за моё вмешательство, — неторопливо роняет фразу та, успокаивая остающегося, — И этот поцелуй, считай, моя благодарность, — на прощание цедит тонкий женский голос. Йосано исчезает за дверным проёмом, пропускающим бледно-жёлтый свет от фонарного столба. Рампо стоит на линии света и кажется ощущает, как отражение собственного силуэта погружается в тень. Неприятно оставаться с собой наедине после эмоционального всплеска. Эдогава был уверен в своих словах, но лишь до того, как их озвучил. — Твою мать! — сокрушённо и обескураженно доносятся разлетающееся ругательство в просторное помещение. Необъяснимый приступ гнева провоцирует удар ступнёй по металлической балясине, отчего лестница затряслась с небольшой частотой, издавая режущий гул. Почти такой же, как и последние слова Йосано. Избегание проблемы компенсирующим характером не решает её, даже легче не становится.       Прерывает застой положения утихомиривание звука цепкой рукой, хватающей дрожащие перила.